Глава 26. Рыцарь и гроза.

mitski — washing machine heart

Это был не вопрос. Это была эманация тоски, холодный, отвлечённый взгляд в пропасть. Как одним лишь желанием убить всё человечество? Точнее, большую его часть. Не жестокостью, не ненавистью — а равнодушием, столь полным, что оно становится гравитационной чёрной дырой, затягивающей миры. Возможно, через годы, если кто-то выживет, это всплывёт в памяти как сон. А сны, как известно, коварны. Они прячутся в складках мозга, чтобы вынырнуть в самый неожиданный момент — через десять лет, двадцать, — и человек переживёт их заново, с той же остротой. Так бывает с самыми дурными моментами жизни. Мозг милосерден: он притупляет остроту, стирает детали, чтобы его хозяин не тронулся умом. Некоторые вещи можно пережить лишь однажды. А вспомнить — значит умереть вторично. Для таких случаев природа предусмотрела внутренний клапан, нечто вроде оксида азота в нейронных связях — жгутик, за который можно дёрнуть, чтобы забыть. Ненадолго. Не навсегда. И тогда память выстрелит в самый неожиданный момент — от вида огня, если ты горел, или воды, если тонул. У каждого свой спусковой крючок, свой личный апокалипсис, упакованный в клетки серого вещества. — Ну-те-с, ну-те-с, — прогудел голос, вырывая из метафизического ступора. Очертания массивной фигуры профессора Слизнорта мерцали и расплывались в мареве разноцветного пара, поднимавшегося от двадцати котлов. — Все достали весы, наборы и, разумеется, учебники «Расширенный курс зельеварения»… Этот человек, Гораций, появился в Хогвартсе с той же внезапностью, с какой пожарный возникает на руинах уже отгоревшего дома. Спустя несколько суток после таинственного исчезновения всех преподавателей он материализовался на пороге, улыбающийся, потный, пахнущий камфарой и конфитюром, словно ничего не произошло. А ничего, впрочем, и не изменилось — кроме тумана. Он не рассеялся. Он стал постоянным элементом пейзажа: тяжёлые, влажные клубы качались между башен, просачивались сквозь голые ветви ив у озера, ложились на воду серо-белым саваном, скрывающим глубину. — Начнём, — Слизнорт вновь встал у доски, выпятив и без того объёмистую грудь так, что пуговицы на жилете застонали под натиском. — Я припас для вас несколько зелий — так, для разминки ума, знаете ли. Вы наверняка о них слышали, даже если не варили. Кто-нибудь скажет, что это? Он ткнул пухлым пальцем в сторону котла, стоящего у стола Слизеринцев. Лоренцо Беркшир привстал, заглянул внутрь. В чугунном чреве кипела жидкость, на вид — обычная вода, кристально чистая, почти невидимая. Гермиона Грейнджер взметнула руку с отработанной, почти механической скоростью — жест, в котором было не столько желание ответить, сколько потребность утвердить порядок там, где его не осталось. Слизнорт, польщённый, кивнул ей. — Это Veritaserum, — прозвучало чётко. — Сыворотка правды. Бесцветная, без запаха, заставляет того, кто её выпьет, говорить только правду. Пэнси Паркинсон поморщилась, будто учуяла гниль. Правда была для неё не абстракцией, а неудобным, навязчивым гостем, который всегда являлся не вовремя. Её взгляд скользнул к близнецам Уизли, которые уже перешёптывались, обмениваясь азартными взглядами — несомненно, прикидывая, какую новую пакость можно сварганить на основе этого зелья для своего магазина. — Браво, браво! Ну, а это?.. Да, моя дорогая? — Слизнорт заморгал, ошарашенный тем, что рука Гермионы снова взлетела в воздух, будто на пружине. — Амортенция! — В самом деле, — пробормотал профессор, потрясённый. — Как-то даже неловко спрашивать дальше… Но вы, вероятно, знаете, как оно действует? — Это самое сильное приворотное зелье в мире! — Точно! Вы, должно быть, узнали его по характерному перламутровому блеску? — И по спиралям пара, — с жаром подтвердила Гермиона. — И ещё оно пахнет для каждого по-своему, в зависимости от того, что нравится… Например, я чувствую запах карамельный леденцов, тыквенного сиропа, и… Она запнулась, и на её щеках выступил лёгкий, смущённый румянец. Рон бросил на неё испытующий, чуть болезненный взгляд, но промолчал, уткнувшись в свой котёл. — Прекрасно, весьма прекрасно! — Слизнорт обвёл взглядом класс, и этот взгляд задержался на зелёных галстуках с особой, алчной теплотой. — Может, кто-то ещё хочет поделиться… ощущениями? — Я, профессор! — звонко, с нарочитой сладостью выкрикнула Паркинсон, вскакивая с места. Она кричала не от желания ответить, а потому что видела — видела, как у Миллисенты Булстроуд, сидевшей слева от Наоми, вдруг загорелись стеклянные, пустые глаза, а из приоткрытого рта по тонкой нитке потекла слюна. Тихая, неприметная Миллисента, державшаяся в тени, теперь смотрела на перламутровое варево с гипнотическим, животным вожделением. Наоми Берч, почувствовав тёплое, влажное дыхание девушки рядом, медленно повернула голову. Её взгляд упал на блестящую каплю у уголка рта Миллисенты, на её застывшее, почти экстатическое лицо. Собственное лицо Наоми исказилось не от отвращения, а от чего-то более глубокого — от холодного, почти клинического удивления. Вот она, правда, которую не скроешь сывороткой. Голое, неприкрытое хотение, всплывшее на поверхность, как утопленник. И в этом не было ничего человеческого. Только биология, слюна и пустые глаза, отражающие перламутровый блеск зелья. Это было так же противно, как смотреть на вскрытый организм. И так же невозможно оторваться. Драко и Лоренцо, сидевшие сзади, обменялись взглядом. Кратким, как соприкосновение двух льдин в холодной воде. Но мысли за этим взглядом текли по разным руслам. Первый видел в этом уроке бессмысленное копошение на тонущем корабле — зачем варить зелья, когда за окном уже варится в котле нечто несравнимо более жуткое? Второй же ловил мысль, скользкую и соблазнительную: из Амортенции можно извлечь куда больше, чем просто любовный эликсир. Можно диктовать условия. Можно менять реальность под себя. Идея была сладка, как тот самый запах, который уловила Грейнджер. И да, сейчас он не боялся смотреть на Наоми. Совсем не боялся. Правда, глаза его были похожи на те, что видят в полусне — уставшие, с фокусировкой где-то внутри, словно он спал на дне январского озера, под толстым слоем льда. Нос покраснел от внутреннего жара, руки, лежащие на парте, были холодными и влажными, а кончики пальцев отливали синевой. Он с детства плохо переносил холод, легко простужался. Но сейчас это недомогание было ему почти приятно. Оно было физическим доказательством, маркером. Потому что недавнее событие показало ему с жестокой ясностью: ради того, что он хочет, можно вытерпеть любую простуду, любой грипп, любую внутреннюю дрожь.

mitski — nobody

Несколько дней назад. Туман поглотил поле для квиддича целиком, оставив лишь призрачные очертания вышек судей. Он сидел в самом его центре, на холодной, колючей траве, впитывающей сырость сквозь ткань брюк. Нос безостановочно шмыгал, но это было неважно. Он летал несколько часов — два, три, пять, время в тумане теряло форму. Была наивная, детская мысль — что если набрать достаточную скорость, можно прорезать эту белую стену, как ножом. Вырваться в ясность. Бред, — констатировал он про себя, опускаясь спиной на землю. Трава была холодной, влажной и неприятно острой, как тысячи мелких игл. Он раскинулся звездой, уставившись в небо. Вернее, в его бледное, безликое подобие — грязновато-серый потолок, на котором не было ни просветов, ни теней. Даже самый отчаявшийся художник не стал бы переносить это на холст. Слишком бедная палитра. Слишком много ничто. Он стянул с себя спортивную мантию Слизерина, сбросил её в сторону. О чём он думал? Сложно сказать. Мысли были такими же бесформенными и тяжёлыми, как воздух вокруг. Стало темнеть, вернее, серое просто налилось свинцом. Он пролежал так, наверное, часа три, но холод, просочившийся в кости, наконец заставил его подняться и забраться под тканевый навес шатра. Беркшир поставил метлу у входа, прислонив к скамье. Выглянул. В башнях, как светлячки в молоке, загорались окна. Внутри него шёл тихий, бесконечный диалог с самим собой. Вопросы, ответы, упрёки, оправдания. Она не придёт, — подумал он, и эта мысль была одновременно и ожиданием, и облегчением. И тогда он услышал шаги. Не быстрые, не медленные — решительные. Острая, промёрзшая трава хрустела и шуршала под подошвами. Он снова выглянул из-под полога шатра, залитого неровным оранжевым светом нескольких свечей в фонарях. Силуэт. Длинные волосы, которые ветер разбрасывал на идеально прямые, чёрные полосы, словно расчёсывая невидимой гребёнкой. Вместе с порывом в нос ударил запах — горьковатый миндаль, тёплый сандал, холодный кедр. Наоми Берч. В руке она сжимала палочку, на кончике которой пульсировал шар света «Люмос». Этот свет выхватил из полумрака её лицо, а её янтарные глаза нашли его, чёрные, полные немого, почти животного требования. Всё-таки пришла. Он прикрыл ладонью непроизвольно приоткрытый рот. В груди что-то оборвалось и упало вниз, в живот, превратившись в тяжёлый, горячий ком желания. Плоть затвердела, кровь загустела и ударила в виски. Это было то самое хотение, о котором пишут в потрёпанных романах из отцовского кабинета — не романтическое, а властное, присваивающее. Наоми ненавидела это поле. Ей до сих пор мерещились на траве призрачные вмятины, тени от их тел, которые, казалось, так и не рассеялись. И виной всему был он. Лоренцо Беркшир. Сладкий в речах, как патока, и резкий в действиях, как удар хлыста. Сейчас его глаза сузились, в них плескалась ядовитая, но безмерно удовлетворённая усмешка. Уголки губ поплыли вверх. Он стоял там, в дверном проёме шатра, не как хозяин, а как подглядывающий — наблюдатель, уже знающий развязку. В этом была болезненная, непристойная интимность. Что он сделает? Бросится целовать? Схватит и прижмёт к холодному пологу? Или снова, как тогда, повалит на землю, не оставив выбора? Ей нравилось задавать себе эти вопросы. В них был опасный азарт. Но ответов не было даже в её собственной голове, только пустота и лёгкое головокружение. Между ними оставалось несколько метров, но она не сбавила шаг. Два метра. Один. — Чего ты так улыбаешься? — её голос прозвучал глухо, она погасила «Люмос». — Ничего, — он улыбнулся ещё шире, и это была не улыбка, а оскал. Белые зубы, за которыми мелькнул влажный розовый язык. Она вошла в шатер, проскользнув мимо него. Он последовал за ней, и полог упал, отсекая их от мира. Свечи, подвешенные к шестам, отбрасывали на ткани шатра огромные, нелепо сплетающиеся тени. — Я готова говорить, — сказала Наоми, не оборачиваясь, глядя на эти тени. — Делать тебе это необязательно, — его голос прозвучал прямо у неё за ухом, слишком близко. — Ты уже всё сказала, раз пришла. Но если есть что добавить… давай. Она резко отпрянула, как от ожога, спина её наткнулась на деревянную опору шатра. Но через секунду, словно невидимая сила вернула её на место, она выпрямилась и повернулась к нему лицом. Дрожь, пробежавшая по телу, была не только от страха. Беркшир усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Твои поступки, знаешь ли, достойны бродячей шавки. Не более. Она вдруг поразилась. Его лицо — ожидающее, почти томное — не соответствовало жестокости его слов. Это расхождение было странным. И оттого невыносимо притягательным. Игра, в которой правила менялись каждую секунду. — Я… плохо себя чувствовала, — выдохнула она, и, в каком-то смысле это была правда, но звучала как жалкая отговорка. — Но шавкой себя называть не позволю. Тебе стоит благодарить меня, что я вообще простила те ошибки. Улыбка соскочила с его лица мгновенно, как маска, сброшенная в пропасть. Это не было простым изменением выражения. Это было словно мутация — живая плоть на миг застыла, а затем перестроилась, обнажив нечто чужеродное, спрятанное под кожей. Зрачки его расширились неестественно, поглотив радужку, став двумя чёрными безднами, в которых утонул отражённый свет свечей. Частое, нервное биение сердца внезапно замедлилось, став тяжёлым, глухим ударом где-то в глубине грудной клетки. А дыхание… дыхание стало громким. Шумным. Он не просто дышал — он втягивал воздух с сиплым, свистящим звуком, будто в его груди что-то было повреждено, что-то трещало и ломалось под давлением невидимой силы. Что-то здесь было не так. Воздух в шатре стал густым, как сироп, и горьким на вкус. Свечи замигали, и тени на ткани задергались в такт его тяжёлому, хриплому дыханию. Но вспоминать это бело незачем. Беркшир удовлетворенно раскрыл глаза, оглядел кабинет. Увидел, как Паркинсон уже подошла к котлу, будто к краю пропасти. Наклонилась над перламутровой гладью, и её отражение дрогнуло, исказившись завитками пара. Она вдыхала, и в её голосе, обычно таком уверенном, проскользнула неуловимая трещина. — Я чувствую… корицу. Грушу. И ваниль, совсем немного. А ещё… карамель. В тот же миг Рон Уизли, сидевший рядом с Гарри, замер. Он обернулся, посмотрел на Гермиону, затем уставился на Гарри. Он чувствовал тот же запах — сладкий, приторный, тёплый. Но источник был не в котле. Амортенция была слишком далеко. Этот запах витал вокруг самого Гарри Поттера, как неуместный, душный ореол. — Ты… ты сегодня ел карамель? — выдавил Рон, и голос его звучал странно, сдавленно. — Да, ты же сам угостил меня сегодня, — ответил Гарри, не отрываясь от своей склянки. И вдруг, не договорив, осёкся. Его собственные слова прозвучали в его голове с леденящей ясностью. Сегодня. Он медленно поднял взгляд, оторвав его от зелья, и встретился глазами с Паркинсон, всё ещё стоявшей у котла Слизнорта. Она тоже смотрела на него. — Мало ли кто ест карамель! — резко отрезал Гарри, отмахиваясь от Рона, как от назойливой мошки. — Пол-школы! Но отрицание уже повисло в воздухе, липкое и тяжёлое, как сам пар от Амортенции. Эллиот Мракс, сидевший неподалёку с Теодором Ноттом, вдруг нахмурился, будто уловил на периферии слуха некий диссонанс. Что-то внутри него, какая-то тонкая, невидимая струна, затрещала под невыносимым напряжением. В ушах прозвенел высокий, пронзительный писк — звук лопающегося стекла или рвущейся нервной ткани. Он сжал ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Урок распался, как сахар в слишком крепком чае. Ученики покидали кабинет клубами, оглядываясь через плечо — не на зелья, а друг на друга, как будто впервые видя в соседе по парте незнакомца со своими ядами и антидотами. Гарри остался внутри, прикованный к стулу внезапным взглядом и словом Профессора. Коридоры, по которым текли ученики, дышали тревогой. Портреты вели себя откровенно странно: вместо того чтобы дремать или болтать, они перешёптывались, прикрываясь веерами и ладонями. Дама в пудреном парике вдруг замерла, уставившись в пустоту, а потом, сдавленно ахнув, скрылась за рамкой соседнего пейзажа, оставив после себя лишь дрожащие ветви нарисованных ив. Рыцарь в доспехах демонстративно отвернулся к стене. Кто-то и вовсе исчез, оставив на стене тёмное, зияющее пятно. Позади толпы, отдалившись от общего гула, шли Теодор Нотт и Наоми Берч. Пэнси была впереди, зажатая между мрачным Эллиотом Мраксом и его приятелями из башни старост, чьи шутки теперь звучали слишком громко и натужно. — Объявился ни с того ни с сего, — отметила Берч, оглядываясь на приоткрытую дверцу кабинета. Ее взгляд, кажется, впервые столкнулся с его взглядом. Со взглядом Гарри Поттера. Она вдруг поняла, вспомнила, что они даже не разговаривали никогда. Это было еще одной странностью. — Гораций, — начал Теодор своим хитрым тоном, будто комментируя статью из «Пророка», — знаешь-ли, возвратился не просто так. Он любит коллекционировать. Но не предметы. Людей. Я узнал об этом от Эллиота. Когда-то он создал здесь, в Хогвартсе, целый клуб своих «сливок» — отбирал не просто умных, а тех, в ком чуял потенциал власти, славы, влияния. Сводил их, устраивал полезные знакомства. И всегда что-то получал взамен. Коробку засахаренных ананасов. Рекомендацию на тёплую должность в Министерстве. Ощущение, что мир вертится по его скрытым лекалам. Наоми слушала, и в её сознании, ставшем тусклым и плоским, медленно возник образ. Огромный, раздувшийся паук, неподвижный в центре идеально симметричной паутины. Время от времени одна из тысяч нитей дёргается, и к центру подтягивается очередная жирная, бессмысленно трепещущая муха. Картинка была блёклой, лишённой деталей, будто её способность к воображению атрофировалась. Но суть была ясна. И не только ей. В это же самое время в опустевшем кабинете, напротив того самого паука, сидел Гарри Поттер и чувствовал, как невидимые нити уже обвивают его запястья. Гарри молча смотрел на пухлые, подвижные руки Слизнорта, разливающего чай. Водянистые глазки профессора снова и снова скользили по его шраму, но на этот раз задерживались и на всём лице, выискивая что-то, словно стараясь соотнести черты с каталогом в своей памяти. — Ты очень похож на отца. — Да, мне часто говорят, — ответил Гарри, и в его голосе прозвучала привычная усталость. — Только не глаза. Глаза у тебя… — Мамины, ага. — Гарри кивнул. Это было уже не надоевшей фразой, а неким паролем, ключом к чему-то. — Хмф. Да, ну-ну. Безусловно, учителям не полагается заводить любимчиков, — Слизнорт понизил голос, приняв доверительный тон, — но она была одной из самых ярких. Лили Эванс. О, такая живая, остроумная, с огоньком. Я всё ей говорил — тебе бы в Слизерине было самое место! А она в ответ так дерзко улыбалась… — А вы… вы были деканом Слизерина? — спросил Гарри, и его собственный голос показался ему чужим. — О, да, да, — Слизнорт засуетился, заметив тень на лице Гарри, и замахал пухлым пальцем. — Только не надо, не надо ставить это мне в вину! Ты-то, ясное дело, Гриффиндорец, как и она? Такое, знаешь ли, часто по наследству передаётся. Хотя и не всегда. — Он наклонился ближе, и запах дорогого одеколона смешался со сладковатым духом зелий. — Ты, конечно, слышал про Сириуса Блэка? Сбежал. Из Азкабана. И, по слухам, именно тебя ищет. — Он сделал многозначительную паузу, давая словам осесть, как яду. — В такие времена, мальчик мой, нельзя оставаться одному. Друзья… друзья приходят и уходят. Нужно пользоваться моментом, пока они рядом. И пока есть те, кто… может предложить защиту. В этот момент где-то далеко, за толстыми стенами Хогвартса, в самом сердце сгустившегося над озером сине-фиолетового мрака, грянул гром. Не раскатистый, а какой-то сухой, короткий, похожий на треск ломающейся кости. Свет в коридорах на миг дрогнул. Теодор и Наоми остановились, подняв головы. Впереди Пэнси невольно прижалась к Эллиоту, а тот обнял её за плечи, но взгляд его был устремлён не на неё, а в глубь коридора, в сгущающуюся там тень. Гроза приближалась. Но это была не та гроза, что очищает воздух. Это была та, что предвещает потоп.