Глава 29. Боггарт Ремуса.

strawberry guy - mrs magic (strings version)

— И жил-был на свете принц, — начала Пэнси, устроившись на широком каменном подоконнике в синем коридоре первого этажа. За окном туман был густым, как вата в ушах, и её голос звучал в тишине особенно чётко, будто она рассказывала не просто историю, а заклинание. — Звали его Брик. И был у него враг — лорд Като, могущественный и мрачный, который убил его родителей и жаждал завладеть престолом, убить и самого принца. Наоми, прислонившись к стене головой, не сводила глаз с часов. Стрелки ползли с той же скоростью, что и туман за окном — медленно, бесцельно. — Но Брик, — продолжала Пэнси, глядя не на подругу, а куда-то в пространство перед собой, — не стал убиваться. Не дал страху съесть себя изнутри. Вместо этого, когда они наконец встретились лицом к лицу в руинах тронного зала, он задал Като один вопрос: «Чем ты живёшь?» — Целью, — ответил Като, и его голос, согласно повествованию Пэнси, был похож на скрип ржавых ворот. Он вытащил свой клинок, длинный и тонкий, как игла, и стал протирать его платком. Платком с нелепыми, изящными узорами — крошечными птичками и цветами. — Брику это показалось смешным, — улыбнулась Пэнси сама себе. — Такой детский, нелепый платок в руках того, кто хочет убить принца и занять его место. Брик рассмеялся. Не истерически, а светло, как и подобает типичному герою. «Твой клинок, — сказал он, — не станет твёрже от вытирания птичками». — Этот платок, — прошипел Като в её рассказе, — дар моих родителей. Тех, кого сбила волна в бухте, которую твой отец-король не удосужился оградить дамбой. Они утонули, пока я смотрел с берега. Като замолчал. Потом, не говоря ни слова, аккуратно взял платок, сложил его вчетверо, со всеми углами, и убрал себе в карман. Брик достал своё оружие. Не стальной меч, а деревянный. Тот самый, которым сражался с детства в тренировочных боях. Като не засмеялся. Он знал. Этот деревянный меч для Брика был не игрушкой. Он был продолжением руки, воплощением и атаки, и защиты — того щита, которого у самого Като никогда не было, только наступательный, жаждущий крови клинок. — Ты скоро встретишься со своей семьёй, Като, — сказал Брик. — И покаешься за все грехи. — Грехов у меня, принц, куда меньше, чем у тебя, — ответил враг. И в его глазах не было лжи. Была лишь холодная, выстраданная правда. И они бросились друг на друга. Брик рванул первым, деревянный меч засвистел в воздухе. Их оружия скрестились, и Като почувствовал, как по его руке проходит странная, глухая вибрация — не от удара стали о сталь, а от чего-то более глубокого. Дерево было сильным. Не физически, а… намерением. Като признал это. И именно поэтому он всё спланировал заранее. Он не наносил первый удар. Он лишь парировал, отступал, заманивая принца в ловушку собственной отваги. Они сражались под сводами рухнувшей залы, среди пыли и обломков. И в какой-то момент Брик, собрав все силы, сумел проскользнуть под защиту Като и ударил. Острым, специально заточенным концом своего деревянного меча. Точный удар. Прямо в сердце. Като ахнул, глаза его расширились от шока больше, чем от боли. Он успел лишь рвануться в ответ, провести своим клинком по плечу принца — неглубоко, но достаточно. И потом рухнул на колени, а затем и навзничь. — Но перед этим, — голос Пэнси понизился до шёпота, — он успел кое-что сделать. Остриё своего клинка, ещё в самом начале поединка, он тайком обмакнул в тот самый платок. А платок был пропитан медленным, верным ядом, который он носил с собой годами, храня как последнее напоминание о том дне в бухте. Ядом, не имеющим противоядия. Она замолчала. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом замка и тихими разговорами других учеников. — И в чём мораль? — спросила Наоми, наконец оторвав взгляд от часов. В её голосе не было интереса, только усталая формальность. Пэнси повернула к ней лицо. Её глаза были серьёзны. — В том, что нет полностью хороших или полностью плохих людей. И, значит, нет идеальных героев и абсолютных злодеев. И не всегда история разворачивается так, как хочет читатель. Иногда победа ощущается как поражение. А смерть врага отравляет и победителя. — Ну и бред, — отрезала Наоми, но беззлобно. — Все знают, что в конце концов добро всё равно победит. Это закон жанра. — Да, — тихо согласилась Пэнси. — Но какой ценой, Наоми? Каждый раз — какой ценой? И что такое это «добро», если для его победы принцу приходится забирать у врага последнюю память о родителях, а потом умирать от яда, который был предназначен совсем для другой мести? Наоми хотела что-то возразить, отмахнуться от этой мрачной аллегории, но слова застряли в горле. Вместо ответа её взгляд, блуждающий в поисках точки опоры, наткнулся на колонны у арки, ведущей в Большой зал. Возле одной из них стояли Астория Гринграсс и Блейз Забини. Они о чём-то разговаривали, и Блейз смеялся — не своим обычным, слегка надменным смехом, а каким-то более лёгким, открытым. Астория, слушая его, смотрела в пол, а потом, будто нечаянно, подняла глаза и встретилась с его взглядом. И тогда она, быстро, почти незаметно, откинула со лба прядь светлых волос и заправила её за ухо. Жест был интимным, нежным, полным неуверенности и вместе с тем — вызовом. Наоми замерла. Она видела, как меняется выражение лица Блейза. Уверенность растаяла, осталась лишь заинтересованность, какое-то мягкое удивление. И Наоми, движимая внезапным, необъяснимым импульсом, сама того не осознавая, повторила жест. Её собственная рука поднялась, пальцы коснулись чёрной пряди у виска и завели её за ухо. Шершавая ткань мантии, холод кожи. Она не думала об этом. Она просто сделала. Как будто, наблюдая за этой немой пьесой между Асторией и Блейзом, её тело уловило некий код, алгоритм притяжения, и воспроизвело его механически, чтобы проверить: сработает ли? Что почувствуется в ответ? Ответа не было. Только пустота внутри и осознание глупости жеста. Но в этом мгновенном, обезличенном подражании было что-то жуткое. Будто она не просто наблюдала за людьми, а изучала их, как инопланетный исследователь — движения, которые рождают эмоции у других. Сама же оставаясь за стеклом. Она резко опустила руку. Пэнси что-то говорила ей, доказывала свою точку насчёт сказки, но Наоми уже не слышала. Звуки приглушились. Она снова смотрела на часы, но теперь не видела стрелок. Видела только отражение в стекле циферблата — своё собственное лицо, с прямыми волосами, убранными за ухо. Лицо, на котором не было ни нежности Астории, ни интереса Блейза. Только вопрос, который не имел слов. Какой ценой? — эхом отозвался в ней вопрос Пэнси. Но это был уже совсем не про сказку. Атмосфера в кабинете Дамблдора была натянута, как струна перед разрывом. Воздух, обычно тёплый от сладковатого аромата лимонных леденцов и старой бумаги, сегодня был спёртым и холодным. Собрались почти все профессора: МакГонагалл, прямая и жёсткая, как клинок, но сейчас её пальцы теребили манжет; Слизнорт, отдуваясь и утирая лоб, пытался сохранить видимость обыденности; Флитвик что-то нервно бормотал себе под нос. Снейп стоял в тени, у книжных шкафов, его лицо было непроницаемой маской, но по едва заметному подрагиванию ноздрей было ясно — он улавливал не только запахи, но и страх, витавший в комнате. Альбус Дамблдор медленно перелистывал страницы массивного, потрёпанного фолианта. Звук шелеста пергамента казался невыносимо громким. — То, что приближается, — сказал он наконец, не поднимая глаз, — неизбежно. Сопротивляться течению можно, но нельзя отрицать сам факт прилива. Возможно, — он поднял взгляд, и за стёклами половинчатых очков мелькнула нехарактерная усталость, — нам следует подумать о досрочной отправке учеников домой. — Альбус! — вступил Слизнорт, потирая пухлые руки. — Нельзя же так радикально! Через месяц — СОВ и ЖАБА. Молодые умы в напряжённой подготовке. Будет жалко, знаете ли, если все их труды окажутся напрасными. Нервы, потраченное время… — Школа обладает сильными защитными чарами, — прозвучал низкий, маслянистый голос Снейпа. Он вышел из тени, его чёрные глаза скользнули по присутствующим. — И если на то уж пошло, у нас теперь есть… дополнительный сдерживающий фактор. Дементоры. Через их кордон не пробьётся никто. МакГонагалл резко выдохнула, будто её ударили под дых. — Дементоры! — её голос задрожал от сдерживаемой ярости. — Некоторые уже «наткнулись» на них, Северус! Гарри Поттер. На него налетел один из этих тварей прямо на тренировочном поле. Мальчик потерял сознание и упал с метлы с высоты в пятнадцать футов! Чуть не разбился. Это «защита»? В напряжённую тишину, последовавшую за её словами, впустился лёгкий стук в дверь. И прежде чем Дамблдор успел сказать «войдите», дверь отворилась. Вошел человек. Высокий, худой, в поношенной, но чистой мантии. Его светло-каштановые волосы были с проседью, лицо носило отпечаток хронической усталости, но в серых глазах теплился тёплый, умный свет. Ремус Люпин. Снейп словно окаменел. Всё его существо сжалось в одну точку ледяного, немого шока. Глаза сузились до щелочек, губы приоткрылись, обнажая в большей степени не злобу, а ошеломлённое, почти обидное неудовлетворение. Как будто в аккуратно выстроенную им реальность ворвался призрак из самого нежелательного прошлого. — Коллеги, — раздался спокойный голос Дамблдора, хотя все и так прекрасно знали, кто перед ними. Представление было формальностью, ритуалом, призванным впустить нового человека в круг. — Позвольте представить вам Ремуса Люпина, который согласился занять пост преподавателя Защиты от Тёмных Искусств на оставшееся время учебного года. — Профессор Снейп и без того обременён заботой о кафедре Зельеварения и наших слизеринцах, — продолжил Дамблдор, его взгляд мягко, но недвусмысленно скользнул по лицу Северуса. — Я счёл справедливым разгрузить его. Ремус обладает… уникальным опытом в противодействии тёмным существам. Следующий день встретил Хогвартс не туманом, а новой напастью. За окнами, на фоне всё того же сине-серого неба, медленно кружили чёрные, облезлые тени. Дементоры. Они скользили вдоль границ замка, как стражники в самой мрачной из тюрем. Снейп, судя по его ещё более ядовитому, чем обычно, выражению лица, не стал затягивать с официальными жалобами в Министерство. Но дементоры остались. Они были «гарантией безопасности». И от этого в груди у многих поселился холод, куда более пронзительный, чем от апрельского ветра. На урок Защиты от Тёмных Искусств Пэнси явилась под руку с Эллиотом Мраксом, демонстративно рассаживаясь рядом с ним прямо перед носом у Поттера. Её взгляд говорил: «Смотри, у меня есть кто-то. А у тебя?» Она думала, что действует ему на нервы. Возможно, так оно и было. Лоренцо Беркшир, едва переступив порог и заметив пустующее место за партой рядом с Наоми, извинился перед Драко каким-то небрежным кивком и почти побежал через весь класс. Казалось, она его даже не заметила. Она сидела, сгорбившись, её руки копошились в сумке, будто пытались отыскать там спасение от всего мира. Наконец она вытащила потрёпанный учебник, положила его на стол, обернулась — и чуть отпрянула, наткнувшись взглядом на Лоренцо, уже усаживающегося рядом. — Привет, — сказал он, и в его голосе звучала какая-то зыбкая решимость. — Долго избегать меня всё равно не получится. Наоми закрыла глаза. Не потому что не хотела его видеть. Это был жест концентрации, попытка собрать в кулак рассыпающиеся мысли, отогнать накатывающую волну раздражения, которое было слишком живым, слишком человеческим чувством на фоне её внутреннего оцепенения. — Тебя что, дементор поцеловал? — спросил Лоренцо, и в его тоне не было насмешки. Было почти клиническое наблюдение. — После поцелуя дементора, знаешь ли, человек превращается в пустую оболочку. Тело дышит, сердце стучит, но внутри — вакуум. Ни памяти, ни чувств, ни «я». На тебя он не похож. Скорее уж… вы с ним слились. Стали одним целым. Он поймал самую суть. Не смерть, а симбиоз с холодом. Наоми не успела найти достаточно едкую отповедь, как в классе воцарилась тишина. К доске вышел Ремус Люпин. — Встаньте, пожалуйста, — мягко попросил он. — И отойдите к стенам, освободите центр. Наоми воспользовалась моментом, как щелью в клетке. Она резко вскочила и отступила назад, к тому месту, где стояли Пэнси и Эллиот. Обернулась — Лоренцо с той же улыбкой, что была у него в шатре, уже шёл за ней. Черт. Слизняк, — мелькнуло у неё в голове с внезапной, почти детской досадой. В центр класса внесли старый, почерневший шкаф. Наоми замерла. Его очертания, резная дверца, массивная ручка — всё это до жути напоминало Исчезательный шкаф. Тот самый, куда она когда-то, будто в порыве безумия, сунула старую, никому не нужную книгу, словно хотела отправить на тот свет часть своего прошлого. Её взгляд инстинктивно метнулся к Драко. Он стоял чуть сзади, в своей привычной позе отстранённого наблюдателя. Но не один. Рядом с ним, почти касаясь плечом, стояла Эсмеральда. Она висела на нём, как нарядное, но ядовитое украшение. Наоми и сама не могла объяснить, почему вид этой рыжеволосой девочки вызывал в ней такое острое, почти физическое раздражение. Что-то в её безупречной, сладковатой улыбке, в том, как она смотрела на Драко… Драко тоже посмотрел на шкаф, а потом его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул к Наоми. На секунду их глаза встретились — и в этом мгновенном пересечении был целый мир их общей, немой тайны. Но тут Эсмеральда, словно почувствовав это, нежно взяла Драко за подбородок и отвернула его лицо к себе, что-то прошептав на ухо. И Драко… улыбнулся. Коротко, беззвучно, но улыбка была. Не та, что для посторонних, а какая-то другая — непринуждённая, почти естественная. Наоми остолбенела. В груди что-то ёкнуло, упало и разбилось с тихим, незвучным звоном. Это была не ревность. Ревность была бы слишком простым, слишком живым чувством. Это было… недоумение. Как будто она видела перед собой сложный механизм, части которого вдруг начали двигаться не по известной ей схеме. Драко, улыбающийся ей, этой… дрянной? — Чего это ты уставилась на белочку? — голос Лоренцо прозвучал прямо у неё над ухом, возвращая её в реальность. Наоми вздрогнула, оторвав взгляд от пары, и уставилась на Лоренцо. — Почему ты называешь её «белочкой»? И откуда ты её вообще знаешь? — выпалила она, и в её голосе прозвучала несвойственная ей резкость. — Ты же, кроме меня и Драко, на прошлых курсах ни с кем особо не водился. Лоренцо пожал плечами, но в его глазах мелькнуло удовлетворение — он всё-таки вывел её из ступора. — Она раньше была в запасной команде по Квиддичу. Пару раз летали вместе, когда Крэбб гриппом болел. А «белочка»… Ну, шустрая она. И рыжая. В этот момент Эсмеральда, заметив их взгляды, помахала рукой. Не Наоми. Лоренцо. — Энзо! — звонко крикнула она через полкласса, и это прозвище прозвучало так естественно и привычно, будто она называла его так всегда. Лоренцо кивнул ей в ответ, и на его лице на миг появилось то же самое, непринуждённое выражение, которое Наоми только что видела у Драко. Эсмеральда поманила пальчиком, подзывая Лоренцо к себе и Драко. Это было не просто движение — это был жест, полный фамильярности и права. Лоренцо сначала лишь покрутил головой. Но его взгляд уловил что-то на лице Наоми — тончайшую трещину в её лице. Не гнев, не ревность. Скорее… растерянное отчуждение. Будто она, наблюдая за этой сценой, внезапно осознала, что стоит не в кругу, а за его чертой. И это осознание было для неё мучительным открытием. Удовлетворение, тёплое и едкое, разлилось по жилам Лоренцо. Он добился своего. Вывел её из анабиоза, пусть даже такой ценой. Он кивнул Эсмеральде и, не оглядываясь, двинулся к ним, бросив Наоми одну у стены. И Наоми впервые за долгое время почувствовала, что одиночество — не убежище, а пустота. Пэнси была рядом, что-то шептала ей на ухо, но это было «не то». Это был шум, фон. А та тишина, что воцарилась внутри, когда Лоренцо отвернулся, была гулкой и невыносимой. Она стояла, зажатая между холодом камня за спиной и холодным же взглядом Эсмеральды, которая, обняв Лоренцо за локоть, улыбалась через всё помещение именно ей, Наоми. Улыбка была сладкой, как сироп, и острой, как лезвие. Тем временем профессор Люпин начал свой урок. Его голос, спокойный и усталый, заглушал шёпоты и смешки. — Дементоры, — сказал он, и в классе стало тихо по-настоящему, — это не просто стражи. Они — воплощение отчаяния. Их присутствие вытягивает из вас тепло, счастье, надежду. Они питаются ими. Самый лёгкий исход от встречи с ними — это то, что случилось с мистером Поттером. Обморок. Потеря чувств. Но это лишь начало. Их взгляд… он ядовит. Он замораживает душу. А поцелуй… — Люпин сделал паузу, и его собственное лицо на мгновение исказилось от старой, глубокой боли, — поцелуй дементора оставляет лишь пустую оболочку. Человека, который никогда больше не сможет смеяться, любить, помнить. Он посмотрел на Гарри, и в его взгляде было не осуждение, а понимание. Но по классу, словно ядовитый газ, прокатилась волна тихого, сдавленного смеха. Его начали трое у дальней стены: Эсмеральда, прикрыв рот изящной ладошкой, Драко, фыркнувший с презрительной усмешкой, и Лоренцо, издавший короткий, глухой звук. Они смеялись над тем, что Гарри испугался, упал в обморок. Над его уязвимостью. Наоми наблюдала за этой тройкой. Рыжая, хитрая, с зелёными, как малахит, глазами Эсмеральда; бледный, отстранённый, с холодным блеском в голубых глазах Драко; и Лоренцо — тёмный, интенсивный, с живым огнём в чёрных глазах. Они были разными, но в этот миг, в этом жестоком, сплочённом смехе, они выглядели… цельным. Гармоничным трио. И эта мысль, что они подходят друг другу, показалась Наоми отвратительной. Как красивая, но ядовитая ягода. — Успокойтесь, — голос Люпина прозвучал не громко, но с такой железной нотой, что смешки тут же утихли. — Смеяться над чужим страхом — значит не понимать самой его природы. А не понимая, вы становитесь лёгкой добычей. Он подошёл к зловещему шкафу и положил два пальца на ручку. — Кто готов первым посмотреть своему страху в глаза? И, что важнее, — попробовать посмеяться над ним? Он объяснил про боггартов — существ, принимающих облик самого большого кошмара смотрящего. И про заклинание «Ридикулус», которое не уничтожает страх, а обезвреживает его, превращая в нечто смешное, нелепое. — Ридикулус? — прозвучал насмешливый голос Драко. — Какое бредовое занятие. Бороться со страхом с помощью шуток. — Согласна, — тут же отозвалась Эсмеральда, прижимаясь к его плечу. — Это как пытаться потушить пожар конфетти. Наоми, всё ещё стоявшая в оцепенении, наклонилась к Пэнси. — Что ты вообще думаешь об этой… Эсмеральде? — прошептала она, и её собственный голос показался ей сиплым. Пэнси пожала плечами, не отрывая восхищённого взгляда от Эллиота. — А что? Вполне ничего девчонка. Весёлая, умная, с ней не скучно. И в квиддиче неплоха была, пока не бросила. Почему спрашиваешь? Пэнси сказала это легко, без подтекста. Просто констатацию факта. Но для Наоми эти слова стали последним щелчком, последним пазлом, вставшим в чудовищную картинку.

vacations - young

«Нет полностью хороших или плохих людей. Нет идеальных героев и абсолютных злодеев». Слова из её же собственной, недавней сказки прозвучали в голове. Она посмотрела на троицу у стены. На их сплочённость, на их общую, пусть и тёмную, энергию. Она посмотрела на себя — стоящую в одиночестве, с холодом внутри, с тайной, которая разъедала её изнутри, заставляя отталкивать того, кто, возможно, был ей ближе всех. Она оттолкнула Лоренцо. Она пряталась от Драко. Она завидовала Эсмеральде за её лёгкость, за её право прикоснуться ко всему. В сказке, которую рассказывала Пэнси, Като был не просто злодеем. У него была своя правда. Своя травма. Своя месть, выросшая из боли. И он отравил победителя, потому что его собственная боль не знала иного выхода. Стоя у стены, глядя, как Люпин готовится открыть шкаф, Наоми с ледяной, беспощадной ясностью поняла. Она — не Брик, светлый принц, обречённый на победу. Она — Като. Тот, кто несёт в себе яд. Тот, чьи поступки отравляют всё вокруг, даже когда кажется, что это только защита. Тот, кто, пытаясь спасти себя и своих, неизбежно причиняет боль. Голова перестала работать. Где-то совсем близко, в двух-трех головах от нее послышался шелест. Бумажный самолетик, грубо сложенный из листка пергамента, шлёпнулся прямо перед носом Гарри. Он развернул его. Чёрной, ядовитой тушью был нарисован карикатурный Поттер на метле, а над ним, с разинутой пастью, нависал дементор, готовый его «поцеловать». Внизу до жути каллиграфическим, но узнаваемым почерком было выведено: «Лети выше, падай громче». Гарри обернулся. Его взгляд, горящий от гнева, пронёсся по классу и остановился на Драко Малфое. Тот уже смотрел на него, ожидая этой реакции. На его лице расцвела брезгливая, самодовольная гримаса. Гарри не сказал ни слова. Медленно, с преувеличенным спокойствием, он смял рисунок в тугой, твёрдый комок и засунул его в карман мантии. Жест был красноречивее любой брани. — Его проделки когда-нибудь кончатся, — пробормотал Рон, сжимая кулаки. — Не думаю, — сквозь зубы прошипел Гарри, не сводя глаз с Драко. — Такие люди не меняются. Это у них в крови. Во всей этой, — он махнул рукой в сторону слизеринцев, — зелёной и серебряной шайке. Он не сдержал громкости. Слова, отравленные горечью, долетели до Пэнси. Она обернулась, и её туманно-голубые глаза, обычно такие насмешливые, вдруг налились влагой — не слезами, а чем-то более горьким, обидой и стыдом, нахлынувшими от такой откровенной, всеобъемлющей ненависти. Она посмотрела на Гарри, потом на Рона, и в её взгляде была раненая невинность. Рон, поймав этот взгляд, невольно перевёл глаза на Наоми, стоявшую чуть поодаль. Она смотрела в пол, и всё её существо было словно тронуто чем-то невидимым, какой-то глубокой, личной трещиной, которую он не понимал. Её обычная сдержанность сейчас выглядела не как сила, а как уязвимость. И Пэнси, и Наоми — в этот миг их маски сползли, обнажив ту самую «истинную оболочку», о которой говорила Пэнси в своей сказке. Не злодеек, а просто девочек. Запутанных, напуганных, способных на боль. Наверное, исключения всё-таки есть, — промелькнуло у Рона в голове смутное, неохотное понимание. Но тут же он мысленно добавил, обращаясь к другу: Но я скажу тебе это позже. И его последний, проверочный взгляд упал на Эсмеральду. Как только его глаза нашли её, она тут же поймала этот взгляд, будто ждала его. Её зелёные капельки расширились, затем сузились в дикий, откровенно злой прищур. В них не было ни капли той раненой невинности, что была у Пэнси. Была лишь холодная, насмешливая брезгливость. Один твой вид мне противен, — кричал этот взгляд без единого слова. Рон застыл, заворожённый этой чистотой неприязни. И он увидел, как через секунду, повернувшись к Драко и что-то ему шепча, лицо Эсмеральды преобразилось. Злость растаяла, сменившись хитрой, заговорщицкой улыбкой. Она умела подстраиваться. Менять маски. И делала это без тени стеснения, открыто демонстрируя, что её истинное лицо — то, которое выгодно в данный момент. К шкафу с боггартом выстроилась неровная очередь. Первым, подталкиваемый профессором Люпином, стал Невилл Долгопупс. Ремус наклонился к нему, спросил что-то тихо, потом ободряюще кивнул: «Просто представь…» Остальные не расслышали. Шкаф открылся. И оттуда, в развевающейся чёрной мантии, с лицом, застывшим в маске ледяного презрения, вышел Северус Снейп. Настоящий, пугающе настоящий. Невилл ахнул и попятился. — Р-ридикулус! — выкрикнул он, трясущейся рукой направляя палочку. И произошло чудо. Мантия Снейпа вздулась, превратившись в пышное, уродливо-цветистое платье с кружевами и рюшами, точно с наряда его бабушки Августы. На голове материализовалась громадная, украшенная чучелом птицы шляпа. Класс взорвался хохотом. Смеялись все, кроме большинства слизеринцев, которые смотрели на это кощунство с откровенным неодобрением и обидой. Следующей была Наоми. Ремус, посмотрев на её бледное, напряжённое лицо, не стал спрашивать о страхе. Он лишь мягко повторил: — Помни заклинание. И помни — даже если не получится превратить его во что-то смешное, можно просто… ослабить. Сделать менее угрожающим. Готовься. Он открыл дверцу. Внутри не было монстра. Не было дементора. Там стояло огромное, в полный рост, зеркало. Оно едва умещалось в шкафу, и его поверхность, тёмная и глубокая, словно вода в колодце, отражала не класс, а лишь одну Наоми. Она увидела себя. И все увидели её. В отражении она стояла такой же, но её движения были медленными, роковыми. Она подняла руку, пальцы ухватились за манжету рубашки, и потянули ткань вверх. Медленно. Неотвратимо. На её обнажённом предплечье, над румяной кожей, чётко, ядовито-чёрным, горел Череп со Змеёй. Метка культа. В классе повисла мёртвая тишина, которую тут же разорвали крики. Кто-то выхватил палочку. Кто-то вскрикнул от ужаса. Пэнси, стоявшая рядом, отпрянула, как от удара. Её глаза округлились, наполнившись непониманием и жутким, леденящим разочарованием. Она опустилась на колени, не в силах выдержать вес этого взгляда, и смотрела на Наоми снизу вверх, будто на незнакомку, на монстра. Драко закатился злобным, истерическим смехом. — Я знал! — выкрикнул он, и в его голосе была не только злорастность, но и отчаянная попытка отвести от себя любые подозрения. — Я всегда знал, что в ней что-то не так! Лоренцо не издал ни звука. Он просто развернулся и, снося парты на своём пути, выбежал из класса, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Эсмеральда же улыбнулась. Широко, по-кошачьи. — Ну вот, — прошептала она, но её шёпот был слышен в гробовой тишине. — Одиночество. Оно теперь поглотит тебя. Сначала здесь. Потом — в Азкабане. Наоми стояла, парализованная ужасом. Это было не видение. Это было пророчество. Самое точное и неумолимое. — Наоми! Голос профессора Люпина пробился сквозь кошмар, как луч света через толщу воды. — Что ты видишь? — спросил он недоуменно. Она не ответила. Не могла. Её горло было сжато тисками. Она лишь подняла палочку, рука дрогнула. Внутри не было смеха. Не было силы превратить это в нелепость. Была только ясная, холодная решимость — разбить. Уничтожить этот образ, даже если он и есть правда. — Ридикулус! — её голос прозвучал хрипло, но громко. И зеркало — её страх, её приговор, её отражение с меткой — вздрогнуло. Не превратилось в смешную картинку. Оно просто разбилось. Рассыпалось на тысячи мелких, острых осколков с сухим, звонким треском, как лёд под ногой. Осколки упали на пол, замерцали и исчезли, не оставив и следа. После Наоми в очереди стоял Гарри. Пока она пробиралась в конец, мимо дрожащего Невилла, ей пришлось проходить прямо мимо Эсмеральды. Та стояла в стороне от колонны, как королева в своей свите, с Драко и Лоренцо. — Тебе что, не понравилось, как ты выглядишь? — звонко спросила Эсмеральда, и её голос был сладким, как леденцовая отравленная начинка. — Почему это у тебя зеркало вылезло? А, может, ты сегодня не так хорошо разгладила мантию и испугалась, что это кто-то заметит? — Она прищурила свои зелёные, слишком яркие глаза. — Или это Эйна-леж? Она говорила с улыбкой, но Наоми видела её глаза. Они были хитрыми, как у лисы, и пустыми, как у куклы. Её слова были не просто насмешкой. Они были зондом, тычком в недавнюю рану, попыткой понять, что на дне. И самое мерзкое — Лоренцо не вступился. Он лишь переглянулся с Драко, и на их лицах мелькнуло одинаковое, понимающее ухмыление. Им понравилась эта низкая, бытовая насмешка про мантию. В ней была своя, гадкая правда. Наоми остановилась. Холод внутри неё сгустился, превратившись в острое лезвие. — Молчи, белочка, — взглянула она исподлобья. — А то шуршишь, как сухие листья под сапогом. Надоедает. Она посмотрела Эсмеральде прямо в глаза, ожидая увидеть хоть искру злости. Но лицо той лишь дрогнуло едва заметным движением мускула у рта, будто поймала на коже мошку, и всё. Улыбка не сошла. И тогда Наоми добавила, скользнув взглядом по её форме: — И да… у тебя тут складка на мантии. В этот момент позади них раздался шум. Из шкафа выплыл дементор — на этот раз настоящий боггарт для Гарри. Ридикулус не сработал как следует, чёрная тень с подобием капюшона поплыла вперёд, и воздух в классе мгновенно стал ледяным. Профессор Люпин резко шагнул вперёд, произнёс заклинание, и существо испарилось в клубах дыма. Урок был окончен досрочно, под гулкий, нервный звонок. Но для Наоми этот звонок прозвучал уже после слов Эсмеральды. Они висели в воздухе, ядовитые и живучие. Вечер в Слизерине обладал особой, выдержанной в холоде плотностью. Он не был просто отсутствием дня; он был самостоятельной субстанцией, просачивающейся из зеленоватого камня. Берч стояла у окна, вглядываясь в чёрное зеркало озера, где изредка вздрагивали туманные тени дементоров, просачивающихся сквозь прохладную воду. За её спиной, в мире тепла и огней, Пэнси расчёсывала перед зеркалом свои короткие, практичные волосы. Слова прозвучали ровно, без напряжения, как сообщение о расписании занятий на завтра. — Эсми теперь в нашем клубе. В «Любителях тёмных искусств». Мир не дрогнул. Он просто на мгновение замер, став плоским и безвоздушным, как страница из старого учебника. — Что? — Лоренцо пригласил. Считает, она подаёт надежды, — Пэнси пожала плечом, и этот жест был самым чудовищным во всей истории. Небрежность как форма капитуляции. — И она сама просилась. Говорит, скучно. Расчёска легла на комод с тихим, окончательным стуком. — Кстати, меня ближайшие пару часов не будет. Эсмеральда позвала в аллею. Прогуляться с Лоренцо. Одна фраза. Одно аккуратное, отточенное лезвие. Оно вошлл тихо, почти по-дружески, и взорвалось изнутри, не оставив камня на камне от того шаткого внутреннего строения, который Наоми называла своим телом. Сначала пришёл гнев. Не пламя, а белая вспышка, ослепительная и немая. Он выжег всё, оставив после себя только свинцовый холод в кончиках пальцев и сухой, навязчивый стук в висках. Вслед за ним, словно грязная пена после шторма, поднялось презрение. К Пэнси с её дешёвой верностью, проданной за благосклонный взгляд мерзавки. К Лоренцо, этот самодовольный хранитель дверей, который теперь раздавал пропуска в их прошлое, в их общие тайны, как леденцы с презентации. И затем, поднявшись из самых тёмных резервуаров её существа, куда она годами сбрасывала всё непозволительное, пришла она. Ненависть. Чистая, концентрированная, лишённая даже целеполагания. Просто сила. Её объектом стала Эсмеральда — не девочка с рыжими волосами, а идея, призрак, живое воплощение всего, что Наоми отрицала в мире и боялась в себе. «Нет хороших и плохих людей» — эхом отозвалась в памяти чья-то снисходительная мудрость. Удобная философия для тех, кто боится провести черту. Но черта существовала. Она проходила между чистотой и скверной, между верностью и предательством. И Эсмеральда стояла по ту сторону. Яркая, пахнущая чужими духами и чужим влиянием, липкая, как смола. Внутренний взгляд Наоми резко сфокусировался. Она просто наблюдатель. Она видела сцену с идеальной, пугающей чёткостью: аллея, туман, смех. Она видела себя — тихой тенью, Като перед разбитым зеркалом. Но в её руке был не платок, не деревянный меч, а холодное лезвие, отполированное до зеркального блеска. И она методично, с почти хирургической тщательностью, окунала его в чёрный, вязкий раствор, который только что выварила из собственной боли, из ежедневной, вынужденной лжи. Она подходила к Эсмеральде сзади с мыслью — «А ты знаешь каково мне?». Она проводила лезвием по изгибу рыжих волос. Прядка падала на мокрый гравий, как нечто окончательно мёртвое. Затем — касание к шее. Неглубокое, но безжалостное. К ключице. Не чтобы убить. Чтобы осквернить. Чтобы нанести метку, которую не скроешь никакой мантией, не замажешь никаким кремом. Чтобы эта красота навсегда носила на себе шрам. Чтобы Лоренцо, глядя на неё, видел не «белочку», а изуродованную куклу. Чтобы Драко… Мысль споткнулась о имя Драко, и это спотыкание было больнее, чем сама мысль об лезвии. Это был сбой в программе, обнаживший пропасть под ногами. Щелчок замка. Пэнси ушла. Тишина, оставшаяся после неё, была иной. Не пустой, а густой, насыщенной, как бульон. Её нарушал только далёкий, ледяной вой ветра в трубах. Наоми медленно подошла к зеркалу, уже несколько недель скрытому под накинутой мантией — новая привычка. Резким движением она сорвала ткань. Затем сняла тяжёлое зеркало с крючков на стене, ощутив его мертвенный холод и вес, и поставила на пол, прислонив к кровати. Теперь оно смотрело на неё снизу вверх, искажая пропорции, вытягивая фигуру в призрачный, зловещий силуэт. Она опустилась на колени напротив, на паркет. И вгляделась. Подумала о том, насколько она красива и действительно ли на одежде есть складки. Дернула себя за рукав, разгладила юбочку влажными ладошками. Тик-Так. Тик-Так. Тик-Так. Это был не пульс. Это был метроном где-то в черепе, отсчитывающий не секунды, а этапы остывания. Бешеный жар ненависти под этот ровный стук кристаллизовался. Мысль о мести не исчезла.