Глава 30. Ядовитое яблоко.

jem — missing you

Дорогая мама, Со мной всё хорошо. Не переживай, пожалуйста. Я уже послала папе письмо с объяснением всего, что сейчас происходит. Хотя, думаю, он и до прибытия совы всё узнал из своих источников. В его мире новости летают быстрее птиц. Желаю тебе скорейшего выздоровления. Дыши тем маггловским воздухом, пахнущим морем и лекарствами, и думай о чём-нибудь лёгком. О той розе, что ты пыталась вырастить на балконе. О моих дурацких рисунках, которые ты хранишь в шкатулке. О чём угодно, только не о том, что здесь. Скоро увидимся. Обещаю. Навсегда твоя, Единственная и неповторимая, Наоми. P.S. Иногда я представляю, что мы просто в книге. В той, где нет тумана, нет шёпотов за спиной, нет этого тяжёлого, сладковатого запаха гнили в коридорах. В той, где я могла бы просто написать: «Мама, тут скучно, развесели меня». И ты бы прислала целую коробку шоколада. Помнишь? За 4 дня до войны все было обманчиво обыденно. Как тихий час перед ураганом, когда воздух становится густым и сладким от предчувствия чего-то странного и одновременно неизбежного. Когда ты ждешь, ждешь, но не понимаешь что именно. В тот день, как помнится, Пэнси Паркинсон и Эсмеральда бродили по коридорам первого этажа уже добрых полчаса, делая вид, что ищут потерянную брошь. «Платиновую, с изумрудом, семейную реликвию», — заученно твердила Пэнси. Но настоящей реликвией, которую она выискивала, был запах. Корицы и перезрелой груши. Необычный, почти женственный аромат для парня, но Пэнси видела в этом его тайный шифр, понятный только ей, и оттого невыносимо манящий. Теодор Нотт, всегда знающий больше, чем кажется, нашептал ей на перемене: Гарри Поттер взял дополнительные занятия по Трансфигурации. Куда его, разумеется, затянула Грейнджер. Они обошли несколько пустых классов, и вот, у самой арки, ведущей в Большой зал, замерли. Дверь в дальний кабинет была приоткрыта. В проёме, залитый светом из высокого окна, сидел он. Очки в тёмно-коричневой оправе слегка сползли на переносицу. Бледно-голубые глаза, такие ясные и такие далёкие, были прищурены в глубокой, сладкой сосредоточенности. Губы, поджатые, казалось, налились кровью, будто он только что отпил вишнёвого сиропа. И Пэнси подумала, что не прочь бы этот вкус попробовать сама. Она сделала шаг вперёд, заворожённая, пока Эсмеральда с явным неодобрением оглядывала коридор — слишком уж их занятие смахивало на нечто запретное, даже для Слизеринок. — Ты думаешь, Гарри украл твою брошь? — шипящим голоском спросила Эсмеральда, поглаживая рыжие пряди. — Что? — Ты так на него пялишься. Он не похож на вора. Совсем. Пэнси оторвала взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Ах, нет. Я просто… кое-что вспомнила. Тем временем в гостиной Слизерина назревало событие помельче, но оттого не менее значимое. Теодор Нотт, ранее замеченный блуждающим у гриффиндорской башни с невинным, как у щеночка, выражением лица, «случайно» столкнулся с близнецами Уизли. Результатом столкновения стали три аккуратно завёрнутых в пергамент порции «Врунишек» — знаменитого десерта их производства. Съешь и солги в ближайшие сутки — твоё лицо покроется таким румянцем, будто тебя отшлёпали перед всем Хогвартсом. Теодор, естественно, не стал делиться подробностями их приобретения с широкой публикой. Теперь он восседал на диване в компании Драко Малфоя, Винсента Крэбба и Грегори Гойла. Двое последних, не мудрствуя лукаво, уже проглотили свои порции, смотря на Теодора с туповатым ожиданием чуда. Драко же вертел свою порцию на ладони, как учёный подозрительный образец. — Ты уверен, что это… прочистит ум? — скептически спросил он, тыкая ложкой в розоватое желе. — Абсолютно! — Теодор сделал многозначительную паузу, наслаждаясь моментом. — Эти десерты дала мне моя тётушка, миссис Ментири! Она, знаешь ли, раньше… занималась поставками. — Поставками чего? — буркнул Крэбб, облизывая ложку. — Ну… — Теодор прищурился, его голос стал таинственным. — Человечины. Мяса, понимаешь? Хотя, из человека, если подумать, можно сделать и что-то сладкое. Конфеты, желе… На лице Драко застыла смесь ужаса и глубочайшего отвращения. Он побледнел так, что стал почти одного цвета со стеной. Крэбб и Гойл перестали жевать, их глаза стали круглыми, как монеты, а челюсти отвисли. — Я… шучу, конечно! — рассмеялся Теодор, видя, что шутка зашла слишком далеко. — Не занималась она человечиной! Ну, то есть… я не в курсе. Может, и занималась. Семейные тайны, знаете ли. В этот момент в гостиную ворвался Лоренцо Беркшир, нагруженный стопкой книг до подбородка. — Сплетничаете? — прокомментировал он, с грохотом сваливая фолианты на соседний стол. — Или планируете новый гастрономический переворот? Разговор завязался вялый, отстранённый. Драко, всё ещё бледный и слегка подташнивающий, вскоре поднялся и кивком головы пригласил Лоренцо следовать за ним в комнату. Дверь закрылась, отсекая шум гостиной. Внутри было тихо. Слишком тихо. Воздух, обычно пропахший мятой, сандалом и юношеским парфюмом, теперь казался спёртым. — В последнее время… как-то слишком спокойно, — начал Драко, глядя в окно на свинцовую гладь озера. — Как перед взрывом. — Или после него, — мрачно добавил Лоренцо, скидывая стопку книг на письменный стол. — Все ходят по струнке. Даже Филч улыбаться пытается. Жутко. Они помолчали. Оба думали об одном и том же — о пустых коридорах по ночам, о слишком пристальных взглядах некоторых профессоров, о дементорах, чьи силуэты стали привычной, но оттого не менее зловещей деталью пейзажа. О тревоге, которая витала в воздухе, замешанная на тумане. — А Наоми… — невольно начал Лоренцо и тут же замолчал. Драко не ответил. Он лишь отвернулся к окну. Его отражение в тёмном стекле было размытым, неясным. Только вот… Наоми больше не было там. Её отсутствие в гостиной, за их столом, в общем кругу — было не просто физическим. Оно было дырой в ткани их привычной картины. Раньше на полотне всегда мелькала темная, но одновременно светлая, по сравнению с остальными, фигура. Ее отсутствие было дырой, которая всасывала в себя и этот наигранный покой, и эти дурацкие шутки с «Врунишками», и саму возможность простого, бессмысленного времяпрепровождения. Её не было, и от этого вся обыденность рассыпалась в прах, обнажая голые, холодные стены реальности, в которой им всем теперь предстояло существовать. В ее комнате уже не пылились карты Таро, в мантии не лежало забытых записок, зеркало было открыто. — Кажется, Пэнси узнала о её исчезновении ещё вчера, когда мы возвращались с прогулки, — проговорил Лоренцо, швырнув своё тело на кровать так, что пружины жалобно взвизгнули. Звук был неприлично громким в тишине комнаты. Драко промолчал, продолжая смотреть в окно, где уже сгущались предвечерние тени вод. Он что-то знал. В сжатых челюстях, в слишком неподвижной линии плеч читалось знание, тяжёлое и невысказанное. Но говорить — значило сорвать печать, нарушить первое правило их проклятого братства: молчание. Это не подходило для его слизеринской оболочки, отполированной до блеска хладнокровия. Лоренцо, закинув руки за голову, добавил, глядя в потолок с фальшивой небрежностью: — Наверное, уехала к родителям. У её отца, Дариуса, в Министерстве… могли возникнуть проблемы. Или что похуже. — Так ли это тебя интересует? — резко, почти шипяще, спросил Драко, наконец обернувшись. В его глазах, покрытых туманным блеском, плескалась не злость, а раздражённая усталость, причина которой не была ясна даже ему. Потому что как бы он у себя не спрашивал, ответа не было. Даже в голове. Но он знал, что не хочет говорить о ней. И вопрос, почему же он считал ее «предательницей», так и засел в мыслях. Лоренцо закрыл глаза, положил ладони на лицо, пальцы впились в мягкие волосы. Жест имитировал задумчивость, но на деле ответ он знал сразу, просто хотел обернуть его в шёлк, чтобы не порезаться. — Сложно сказать, — пробормотал он сквозь пальцы. Драко фыркнул, собираясь бросить что-то вроде: «Беркширу не следует так привязываться к полукровкам», — но запнулся на полуслове. Воздух в комнате сгустился. Он вспомнил. Лоренцо Беркшир, его друг с первого курса, его названный брат… был магглорожденным. Единственный во всём Слизерине. Аномалия. Живое, дышащее противоречие, с которым все молчаливо согласились не считаться из-за его денег, связей и неоспоримого таланта в магии. Очень уж необычно. Их неловкое молчание, густое и тягучее, было разорвано стуком в дверь. Не просто стуком — лёгким, почти танцующим поскребыванием ногтями по дереву. Драко вздрогнул, будто его ударили тяжелым хлыстом. Беркшир медленно убрал руки с глаз, глядя на дверь между пальцами. Тяжелое дыхание вбивалось в горячие ладони, а аромат табака бродил по его одежде. Он снова начал курить. Дверь открылась без приглашения. На пороге стояла Эсмеральда Рикко. Она вернулась с прогулки по замку, и щёки её наполнены были румянцем от холода, а глазки блестели, как влажный малахит. Позади, в коридоре, мелькнула тень Пэнси — та была привычно оживленной. Драко смутился, почувствовав внезапный, животный дискомфорт. Страшно и странно было делить свою тайну с Эсмеральдой. Первая не стала ждать. Она впорхнула в комнату, как птица в клетку, которую считает своей. Её движения были грациозными, но бесцеремонными, как у актера в театре. Она прошла мимо застывшего Лоренцо, подошла к Малфою, который теперь глядел на нее с нервной полуулыбкой. Он сидел на краю своей кровати, и она оказалась выше него. Она положила ему ладонь на щеку. Не нежно. Твёрдо. Почти по-хозяйски. Её пальцы были прохладными, и Драко почувствовал, как под этим прикосновением его кожа горит, а внутри всё сжимается в ледяной комок. Беркшир замер, его глаза стали совсем неподвижными, выхватывая каждую деталь: как бледнеют костяшки её пальцев, как напрягается челюсть Драко, как по его виске пульсирует жилка, как она прищуривается при его виде, как он отводит взгляд, но все равно пытается улыбнуться. Эсмеральда наклонилась. Она прошептала ему что-то на ухо. Слишком тихо, чтобы услышать, но по тому, как резко, почти судорожно, глотнул воздух Драко, а его пальцы впились в край матраса, было ясно — слова были не пустыми. Потом она отстранилась, улыбка на её лице была довольной, кошачьей. Драко медленно, будто против воли, поднялся с кровати. В комнате воцарилась неловкая, наэлектризованная тишина, которую вскоре нарушил и сам Беркшир, бесшумно поднявшись и заняв место у окна, а потом и Эллиот Мракс, вошедший с привычным для старосты видом человека, знающего себе цену. Третий день встретил Хогвартс не туманом, а косым, ледяным дождём. Холод был таким, что, казалось, проникал сквозь древние камни, отсыревавшие насквозь. Даже Дурмстранговские шубы, будь их владельцы здесь, показались бы недостаточной защитой. Этот холод был иного свойства — не физическим, а метафизическим. В кабинете директора шли дебаты. Северус Снейп что-то говорил, его голос, низкий и ядовитый, бился о стены, пытаясь придать им хоть какую-то твёрдость. Альбус Дамблдор сидел в своём кресле, пальцы его, узловатые и морщинистые, медленно перебирали седые пряди бороды. Он не слушал слова. Он слушал тишину между ними. Ремус Люпин стоял у окна, в стороне, его профиль был обращён к туманной дали озера. Внезапно в поле его зрения, как чёрная метка на грязном холсте, проплыл силуэт дементора. Существо скользнуло вдоль границы замка, и Люпин содрогнулся — не от страха, а от старой, знакомой боли, которая вспыхнула в груди, как незаживающая язва. Остатки той боли были живы. Они всегда были живы. Его глаза задрожали, ладони вспотели, а губы искривились в неприязни. Глаза Дамблдора были полуприкрыты, и в этой полутьме, под опущенными веками, казалось, пульсировало знание. Не просто догадка, а полная, завершённая картина. Что было. Что будет. И что происходит сейчас.

the dresden dolls — my alcoholic friends

Но даже холодные, пропитанные сыростью стены Хогвартса были не так пронзительны, как стены дома номер двенадцать по Гриммо-плейс. Тот холод был выдержанным, выстоянным, как вино в погребе. Он въелся в самую сердцевину камня, в обои, в пыль, что лежала на мебели нетронутыми десятилетиями. Это был холод не отсутствием тепла, а присутствием чего-то иного. Вечной, немой зимы. И в этот дом сегодня поселился чужак. Наоми Дариус Берч. Если бы можно было раздвоить зрение и наблюдать за ней одновременно спереди и сзади, возникло бы ощущение двух разных существ. Вид со спины открыл бы милую, хрупкую девушку — образ спокойствия и почти невинности. Вид же спереди обнажил бы оборотную сторону этой невинности. Глаза, в которых янтарный свет был погашен, уступив место тёмной, неподвижной воде. Лицо, с которого сошло всякое ожидание, всякая надежда, оставив лишь чистую, отполированную форму для приёма приказов. Она сидела на стуле с прямой спинкой в гостиной Блэков, а перед ней, в двух шагах, стоял Регулус. — Тебе нравится то, что видишь сейчас? — спросила она, и голос её был ровным, без интонации. Она подняла руку и стала закатывать рукав своей простой хлопковой рубашки. Клетчатая юбка подала сопернику сигнал: она задралась, обнажая дрожащие ноги, покрытые румянцем. Движения были медленными, демонстративными. На внутренней стороне предплечья чёрным нарывом пульсировала метка. Сегодня она была живой, как никогда. Казалось, под кожей шевелится не чернильный шрам, а нечто органическое. Боль была острее, точнее, будто кто-то на другом конце провода умело дёргал за нерв. Блэк наблюдал, не двигаясь. Его лицо было бледным холстом, на котором лишь глаза выдавали живой, жадный интерес. — Не считай меня зверем, — сказал он тихо. — Ты сама сюда пришла. Не помнишь? Она помнила. Каждый шаг, каждое слово, ведущее её в этот склеп. Помнила и сделку, которую он предложил. — Скажи, милая Нао… — он протянул руку, но не для прикосновения. — Сколько пальцев я показываю? Она посмотрела. — Два. К чему это? — Так, хорошо. — Улыбка тронула его губы, стала шире, слаще, но жест не изменился. Два пальца. Указательный и средний. — А сейчас? Что-то изменилось. Не в его руке. В ней. Его другая, свободная рука, заведённая за спину, описала в воздухе невидимый, сложный круг и ткнула в его воображаемую сердцевину. — Дв… — начала она, но слово застряло. Её бросило в жар. Внутренний, сухой, лихорадочный. Пульсация в метке не просто усилилась — она сдвинулась. Словно чёрная змея под кожей ожила и поползла. От левого предплечья горячая, болезненная волна поползла вверх, к шее, обвила её невидимой петлёй, сжала так, что дыхание стало хриплым, прерывистым. Девчонка сидела на стуле, а Регулус стоял в метре от неё, глядя сверху вниз. Что-то в этой картине — в её застывшей позе, в расширенных зрачках, в тонкой шее, перехваченной невидимой удавкой — казалось ему смешным и одновременно невыразимо манящим. — Четыре, — выдохнула она, глядя на его неподвижную руку. Ей казалось, что пальцев стало четыре. Пульсация рванула вниз, к груди. Остановилась, сконцентрировалась прямо под кожей, над сердцем. И в тот же миг Регулус заметил, как под тонкой тканью её рубашки резко, почти агрессивно, затвердели соски, вычертив две чёткие, острые точки. Не от возбуждения. От шока. От холода. От боли, которая граничила с иным, первобытным ощущением. Он медленно опустил обе руки, показывая ей ладони. Пустые. — Я не показывал четыре пальца. Их всегда было два. Он подошёл ближе, и теперь его голос звучал как лекция, тихая и беспощадная. — Я лишь показал тебе, что можно заставить человека видеть и чувствовать не то, что есть, а то, что нужно тебе. Боль — отличный проводник. Страх — ещё лучше. А пульсацию… — он снова закатал рукава, но уже своего чёрного пальто, а под ним — тонкой белой рубашки. — Пульсацию я создал вот этим. На обоих его предплечьях, даже на том, где горела метка, были выведены руны. Десятки их. Они переплетались, как корни ядовитого дерева, ни одна не повторяла другую. Чёрные, тонкие, изящные, они казались вплавленными в самую плоть, частью ткани. Это была не татуировка. Это был инструмент. — Хочешь потрогать их? — спросил он, и в его голосе прозвучало странное сочетание вызова и предложения. — Узнать, на что способна боль, когда её направляют, как воду по канавам? Когда её превращают не в слабость, а в оружие? Ты просила помочь справиться. Я не помогаю справляться. Я учу управлять. Начиная с самого себя. Даже если для этого нужно сначала разобрать себя на части. Берч протянула руку, её кончики пальцев едва коснулись кожи на предплечье Регулуса. Под подушечками она почувствовала не гладь, а сложный, бугристый рельеф. Руны не просто лежали на поверхности — они были выжжены, врезаны, срослись с тканью, приподнимая её шрамами, которые были старше, глубже, чем сами символы. — Откуда они? — её голос прозвучал глухо. Он не отвечал сразу, позволяя ей водить пальцами по этой карте боли. — Ошибка, — наконец произнёс он, и в этом слове не было сожаления, лишь констатация факта, как диагноз. — Совершил ошибку. И был настигнут наказанием. Не Лордом. Собственной глупостью. Эти шрамы — мои учителя. Каждый из них. Он отнял руку, и его взгляд стал пронзительным, как шило. — Странно, не правда ли, что до этого Эсмеральда была в тени? Она высчитала время. Время, когда ты будешь наиболее уязвима, наиболее одинока. Чтобы забрать твоё место. Твоих людей. Твою… иллюзию выбора. — Он наклонился ближе, и его дыхание было холодным, как сквозняк из могилы. — И теперь скажи мне, Нао. Ты готова окунуть свой клинок в яд, чтобы сделать его острее? Чтобы победить не просто врага, а само равнодушие судьбы? Она кивнула. Не колеблясь. Согласие было тихим, но окончательным, как приговор самой себе. Начались практики. Регулус не просто наставлял — он разбирал её сознание, как часовой механизм, показывая, где ржавые шестерёнки страха, где ослабшая пружина воли. Руны, о которых она раньше лишь слышала вполуха на занятиях по истории магии, теперь стали её алфавитом, её грамматикой власти. Он объяснял их не как заклинания, а как семена — их нужно было посадить в правильную почву, полить слезами и вырастить до состояния инструмента. И вот настал момент нанесения. Наоми ожидала магического ритуала, свечей, заклинаний. Вместо этого Регулус принёс шкатулку из чёрного дерева. Внутри лежали не магические кристаллы, а инструменты, от вида которых в жилах стыла кровь: тончайшие иглы из тёмного металла, флаконы с густыми, мерцающими жидкостями, напоминающими расплавленный обсидиан и кровь, и маленькая чаша для смешивания. — Метка на тебе, — сказал он, готовя состав в чаше, — появилась не от моего желания. Даже если бы я захотел, не смог бы. Без воли Лорда, без его личной силы… это заклятие не работает. Оно не просто наносит знак. Оно вшивает в душу долг, в плоть — присягу. Это очень старая, очень тёмная магия. Запретная. У тебя уже есть один запрет на теле. Хочешь ещё один, который будет кричать о тебе каждому, у кого есть глаза, чтобы видеть? Она молчала, глядя, как он смешивает ингредиенты. Жидкость закипела без огня, испуская едкий, сладковатый дым. — Я сберегу тебя от этого. Сделаю иначе. Эти руны, — он указал иглой на свои предплечья, — будут не жалением Лорда. А моим желанием. Моим даром. И моим… контролем. Они будут говорить со мной. И через них я научу тебя… Договорились? Он не ждал ответа. Первое прикосновение острия, смоченного в чёрной субстанции, к её коже было похоже на удар раскалённым гвоздём. Она вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Боль была не магическим всплеском, а физическим, животным, абсолютным. Он не колдовал. Он гравировал. Вживлял чернила в живую плоть. Каждая линия прожигала кожу, мышцу, доходила до самой кости, оставляя после себя не шрам, а живой, пульсирующий канал. Это было не наказание. Это было посвящение. Через боль — в новую чувствительность. Через разрушение — к силе. За два дня до войны тучи над Хогвартсом сгустились еще сильнее. Они сплелись в чудовищные, клубящиеся формы, и в их центре, зелёным, ядовитым светом, проступил череп. Знак висел в небе, как гнойная язва, и его видели все. В тот день к воротам замка, разгоняя туман, подкатили несколько карет с гербами Министерства Магии. Но это была не помощь. Это была эвакуация. Избирательная. Министерство, охваченное паникой и предательством, решило спасать не всех, а лишь сливки — детишек из самых влиятельных, самых «благонадёжных» семей, чьи отцы уже давно делали ставки по обе стороны баррикад. По экипажам разбежались четверо: Лоренцо Беркшир, Драко Малфой, Пэнси Паркинсон и Эсмеральда Рикко. Их забрали быстро, без лишних слов, будто ценный груз, который нельзя повредить. Тем же днём, к девяти утра, они разъехались. Первым прибыл Малфой. Его карета мчалась с неприличной, панической скоростью, будто кучер чуял погоню. Особняк встретил его ледяным, гулким молчанием. Отца не было. В гостиной, в кресле у потухшего камина, сидела Нарцисса. В её руке бокал с тёмным вином дрожал, делая крошечные круги на поверхности. А рядом, в позе хищной птицы на насесте, восседала Беллатриса Лестрейндж. Не в воспоминаниях, не в кошмарах — во плоти. Это она, с тем самым безумным блеском в глазах, вручила ему «честь» носить метку. И сегодня её улыбка была шире, радостнее, почти материнской. — Милый Драко, — просипела она. — Садись, не стой на пороге, как привидение. Нарцисса заждалась тебя. Мы все заждались. Вторым прибыл Лоренцо Беркшир. Его семейное поместье, обычно сияющее огнями и полное слуг, сегодня стояло наглухо запертым, как склеп. Никто не вышел навстречу. Встретили его только в холле: мать, с лицом, будто считала сына восставшим из мертвых, и отец, чьи обычно уверенные руки нервно теребили портсигар. Комната Лоренцо была нетронутым святилищем. На столе лежала пачка нераспечатанных писем и старая фотография в потертой рамке. Он взял рамку, протёр рукавом запылённое стекло. В его глазах, чёрных и глубоких, вспыхнула не неприязнь, а что-то более сложное — горькое узнавание, почти ненависть к тому невинному мальчику, который ещё не знал цены своего имени. Ещё чуть-чуть — и он бы швырнул фотографию в стену. Третьей приехала Пэнси Паркинсон. Родители встретили её у порога с объятиями, в которых было больше паники, чем нежности. Мать, не выпуская её из объятий, сунула ей в руки пачку официальных конвертов с печатями Министерства — депеши о «неизбежности наступающих событий», о «рекомендациях к эвакуации». Отец, крупный, всегда уверенный в себе мужчина, вытер платком неожиданно влажные глаза и, не глядя на неё, провёл в гостиную. «Ты не вернёшься обратно, — сказал он, и его голос был хриплым от выпитого бренди и страха. — Пока всё не кончится. Здесь безопаснее». — Я готова сражаться! — выпалила Пэнси, и в её голосе звенела не бравада, а отчаяние быть услышанной. Мать, не поворачивая головы, сделала длинный глоток виски. — Иди в свою комнату, милая. Я привезла тебе новые платья из Парижа. Померишь. Последней прибыла Рикко. Её дом нельзя было назвать особняком уже лет десять. Когда-то это было величественное поместье, где гремели балы и заключались сделки. Теперь он походил на спящего, больного зверя: фасад покрыли влажные заросли плюща, часть крыши просела, сад одичал. Внутри пахло плесенью, воском и старой печалью. Мать, когда-то красавица, а теперь иссохшая женщина в вылинявшем шелковом халате, встретила её не объятиями, а допросом: почему так долго, почему волосы в беспорядке, почему мантия в пыли… Они стояли в маленькой гостиной, где единственным украшением были три акварели на стене — причудливые пейзажи, нарисованные самой Эсмеральдой в детстве. В дверях появился отец. Его некогда темные волосы стали седыми и влажными от пота, руки, несмотря на садовые перчатки, были испачканы землёй и красными, как кровь, пятнами от роз. Он снова возился в саду. — Не выйдешь из дома, — прохрипел он, не глядя на дочь. — До самого конца. Пока не кончится эта бойня. — Не хочу бросать Хогвартс, — съязвила Эсмеральда, и в её голосе была привычная, отточенная дерзость. Он развернулся и ударил её. Не пощёчина, а настоящий удар, с разворота, полной ладонью. Звук был глухим, влажным. Она рухнула на ковёр, не вскрикнув, лишь выдохнув воздух. Он наклонился, сорвал с вазы на столе одну из алых, бесшипных роз, выращенных им с таким мучительным тщанием, и бросил её на её скрюченное тело. — Для красоты, — пробормотал он и, пошатываясь, ушёл на кухню, откуда сразу же донёсся звук откупориваемой бутылки. Эсмеральда лежала, прижимая к пылающей щеке холодный паркет. Её пальцы сжали стебель розы так сильно, что шипы (они всё-таки были, просто крошечные) впились в кожу, оставляя капли крови, похожие на её собственные, только что родившиеся слёзы. Она не плакала. Она смотрела в потолок, а в её зелёных глазах, всегда таких хитрющих и живых, теперь плавала лишь холодная, бездонная пустота. И в этой пустоте уже зрело решение, куда более страшное, чем любое послушание. Остался один день.