Глава 33. Культист близко.

… думаю, уже поздно говорить о солнечных днях. Они застыли у меня в воображении, как засушенные цветы между страницами толстой книги. Смешались, переплелись — детские, выгоревшие на лужайке у реки, и почти взрослые, последние, украденные у спокойствия. Со всеми. С каждым из них. Я снова здесь, в настоящем времени, где воздух пахнет зыбучей пылью и гарью. Чувствую, как мои ноги немеют при одном лишь соприкосновении подошв туфель с обломками черепицы и камня. Очень хочется упасть и разреветься. Больше никогда не уходить отсюда. Остаться навсегда здесь, довольствуясь воспоминаниями. Кто-то сзади, сквозь гул и грохот, зовет мое имя. Так громко, что нарастает звон в ушах, тонкий, пронзительный, будто ушная перепонка вот-вот треснет под этим напором. Но я не откликаюсь. Я продолжаю идти. Шаг за шагом по руинам. Но ноги несут меня не через руины. Они несут меня по холодному, каменному, еще целому полу моей башни. В первый день войны. В тот самый час, когда Пожиратели уже переступили незримую границу защит, когда щит над замком дрогнул и издал тот самый звук — низкий, протяжный стон, будто гибнущее живое существо. Кажется, было утро. Часов пять или шесть. Однако разницы между утром, днем или вечером уже не существовало. Все тот же вечный, липкий туман за окнами, все то же свинцовое, низкое небо — все слилось в одно бесконечное, угрожающее «сейчас». Профессора, бледные, но собранные, метались по коридорам, их мантии развевались, как знамена. Ученики сбивались в кучки — тихие, испуганные, с широко раскрытыми глазами. Мы походили на стаю животных, учуявших дым лесного пожара. Сбитые с толку, дезориентированные, но на каком-то древнем, рептильном уровне знающие: смерть близко, она уже врывается в дом. И мы держались друг за друга. Так же близко, так же инстинктивно. От этого становилось чуть менее тягостно, чуть менее одиноко. И я тогда была не одна. Совсем не одна. Со мной было трое. Точнее, они были со мной, и это был выбор, который я тогда не осмеливалась до конца оценить. Пэнси Паркинсон, Драко Малфой и Лоренцо Беркшир. Где-то рядом, как тень, метался Теодор Нотт, бормоча себе под нос заклинания и поправляя баррикаду из дивана, но о нем следовало на время забыть. Он то и дело вставлял свои язвительные, точные как скальпель, комментарии о том, что мы все здесь умрем, что от нас, перепуганных крыс, нет никакого толка, кроме как стать живым щитом. А я молчала. Стояла в самом углу подводной гостиной Слизерина, прислонившись к холодному стеклу, и молчала. Здесь, в изумрудном полумраке, под давлением толщи черной озерной воды, было почему-то безопаснее. По крайней мере, так ощущалось. Стекло не пропускало звуков снаружи, лишь приглушенный, далекий гул, похожий на биение сердца спящего монстра. Я уже и не помню, как мы все там собрались. Словно невидимая рука, предчувствуя бурю, стянула нас в эту точку. Но я помню их лица. Отчетливо. Пэнси, завидев меня в коридоре, не окликнула — она издала короткий, надорванный крик, нечто среднее между удивлением и облегчением, а потом на нее нахлынуло. Она бросилась ко мне и начала реветь, бесстыдно, навзрыд, прижимая мокрое от слез лицо к моему плечу. Я была разодета «как полагалось»: короткая юбка, нарушающая все школьные нормы, простая, чуть помятая белая рубашка и черный пиджак, который теперь быстро пропитывался солью ее слез. Но на слезы мне было плевать. Вся моя чувствительность была вывернута наизнанку, обожжена. Я только что, всего час назад, выскользнула из логова Малфоя. Из комнаты, где пахло ягодными леденцами, дорогим одеколоном и грехом, который оказался слаще, чем я думала. Где мы занимались черт знает чем на самом пороге войны. И когда эта мысль — «а что же скажет Лоренцо?» — выстрелила в голову, раскаленным гвоздем, он тут же, будто материализовавшись из самого моего страха, появился в дверях подводных покоев. Вид у него был не просто спокойный. Он был вальяжный, почти вызывающий. Будто весь этот культ, эта надвигающаяся мясорубка его вовсе не касались. Он был разодет не для боя, а для какого-то мрачного бала: идеально сидящие черные брюки, тонкий темно-синий свитер, обтягивающий торс и подчеркивающий линии плеч, а на них — грациозно, небрежно — была накинута роскошная меховая накидка, отороченная серебристым мехом. Словно он только что вернулся с охоты на северных долинах, а не пробирался сквозь осажденный замок. В глазах его, однако, плескался не праздный огонь, а сдержанная, холодная ярость. Руки были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели, туфли — ослепительно начищены, будто в тайне от всех он нанял личного обувщика с каким-то очередным странным именем, как полагалось его слугам. Его взгляд, обычно такой прямой, был устремлен вниз, будто он разглядывал узор на персидском ковре, а не собирающихся в гостиной однокурсников. Я не желала подобного исхода. Не этого ледяного, отстраненного величия. Мое сердце, предательское и глупое, все еще замирало и падало куда-то вниз при одном его виде. И я не хотела прерывать эту мучительную традицию. — Беркшир, — тихо произнесла я. Голос звучал хрипло, словно принадлежал кому-то другому. Мягкие, всегда чуть непослушные волосы его вдруг шевельнулись, будто от невидимого порыва ветра, которого здесь, под грубой толщей воды, быть не могло. Глаза метнулись из стороны в сторону, сканируя полумрак, и наконец нашли меня. Уперлись. Что же я ожидала? Да особо ничего. Но желаний, глупых, несвоевременных, опасных желаний, было целое море. Сначала он просто стоял. Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Четыре. Пять. Он смотрел на меня сквозь полумрак, и я видела, как по его лицу пробегают тени мыслей, слишком быстрые, чтобы ухватить. Потом он приоткрыл губы — влажные, чуть обветренные. Готовился сказать что-то. Утешение? Разочарование? Упрек? В тот момент было не важно. Хоть что-то. Любое слово. Он не сказал. Он двинулся. Резко отодвинув от меня рыдающую Пэнси, он преодолел оставшиеся шаги. Встал так близко, что я почувствовала исходящий от него холод — не от накидки, а изнутри. Он тяжело дышал, грудь вздымалась под тонкой тканью свитера, челюсть была напряжена до боли. Его руки разжали кулаки, медленно, будто против собственной воли, поднялись и легли мне на плечи. Не обнял. Именно легли. Касание было осторожным, изучающим, словно он проверял, не мираж ли я, не рассыплюсь ли от прикосновения. — Я вернулась, — выдохнула я, сама удивляясь твердости собственного голоса. Откинула длинную прядь волос за плечо. На них, я знала, еще витал смутный, чужой запах — дорогого мыла, леденцов и чего-то острого, мужского. Но я уже вытеснила эту мысль. — Я буду здесь. Лоренцо даже не попытался улыбнуться. Только глаза его, эти бездонные, серьезные глаза, вдруг неестественно блеснули, стали влажными. Но слезы, если они и были, так и не пролились. Он сдержал их где-то внутри, превратив в новую порцию той холодной ярости. Вместо слов он резко, почти грубо, притянул меня к себе. Обнял. Не как первую игрушку бедняка — это сравнение было неточным. Он обнял меня как нечто бесконечно ценное и одновременно причиняющее боль. Как раскаленный докрасна металл, который нельзя бросить, даже если он прожигает кожу до кости. И как странно — в тот же миг, среди этого ужаса, под гул нарастающей битвы за толщей воды, я захотела его губ. Отчаянно, по-детски, безумно. Думаю, он хотел того же. Я чувствовала это в напряжении его тела, в том, как его дыхание перехватило. Сколько я не видела их? Не видела его? Уже и не помнила. Где-то далеко, наверху, за пределами нашего зеленого, тихого убежища, раздался новый залп. Выстрелы, взрывы, крики — все слилось в один нарастающий рев. Звук был уже не приглушенным гулом, а отчетливым, зловещим раскатом, от которого дрогнуло даже прочное стекло иллюминатора. Лоренцо оторвался от меня, но не отпустил. Его руки все еще сжимали мои плечи. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни вопроса, ни сомнения. Была лишь тяжелая, неотвратимая констатация факта, которую он произнес тихо, но так, что каждое слово отпечаталось у меня в сознании навеки: — Война началась. … и теперь я снова здесь. Не в будущем. И не в настоящем. Здесь. В запертом классе на третьем этаже, куда мы втиснулись, словно последние трусы. Воздух густой от запаха пота, жасминового парфюма Пэнси и страха — острого, металлического. Двери уже заперты, заклятьями и физически: массивный диван из учительской уперся в дубовую панель, создавая жалкую, иллюзорную преграду. Он стоит там, будто его бархатная спинка может как-то испугать тех, кто идет по коридорам. Меня, например, он не пугает. И Драко он не пугает. Потому что мы — часть тех, кто снаружи. Мы — культисты. В душе, в крови, в скрытых под тканью метках. Я натягиваю рукава пиджака до самых костяшек, сжимаю манжеты пальцами в бессознательном жесте, пытаясь похоронить черные линии на запястьях поглубже. Однако одна метка, та, что у края ладони, похожая на царапину, не ускользнула от чьего-то взгляда. Я почувствовала этот взгляд, тяжелый и вопрошающий, на своей спине. Но сейчас это не важно. Важнее то, что за дверью. За дверью нарастает шум. Не просто крики. Это — симфония разрушения. Лязг металла, сухой треск каменной крошки, визг разрядов, заглушаемые на мгновение глухими ударами. Надо же. Наверное, это навеки бесстрашная троица Гриффиндора — Поттер, Уизли, Грейнджер — решили постоять за эти стены. Наверняка уже обнажили свои верные палочки и бросились навстречу, с глупым, отчаянным блеском в глазах. А мы что? Тупые отбросы в запертой комнате. Драко нервно поправляет складки на своем идеально сидящем мундире. Пэнси с ужасом разглядывает крошечную зацепку на своем шелковом чулке. Большинство думает не о тактике, не о заклинаниях щита. Они думают о том, как избежать вмятин на латунных пуговицах, царапин на лице и, главное, как избежать самой необходимости делать что-то. Мы приняли решение остаться здесь — трусливое, инстинктивное. И тут же усомнились в нем. А стоит ли вообще бороться за эти серые камни, которыми, если честно, никогда по-настоящему не дорожили? Я бы собрала горсть людей — теплую руку в моей, упрямый профиль, даже эту рыдающую дуру — и унесла бы всех в самое дальнее ущелье, в место, которого нет на картах. Туда, где не пахнет гарью и кровью. Во время этих беглых, предательских мыслей мою стиснутую в кулак руку вдруг охватила другая. Теплая. Слегка влажная от нервного пота. Его пальцы вплелись между моими, сильные и уверенные, вопреки всему. — Мы точно выживем, — его голос, тихий, как шелест пергамента, прозвучал прямо у моего уха. Лоренцо. Он стоял так близко, что его меховая накидка касалась моего пиджака. Его другая рука поднялась, большой палец провел по моей щеке, смахивая несуществующую пыль или, может, след чужого прикосновения. — А на остальных… наплевать. Эсмеральда, стоявшая у другой стены и вальяжно облокотившаяся о косяк, будто наблюдала за скучной репетицией, вдруг цокнула каблуком своей безупречной туфельки. Звук, резкий и требовательный, должен был привлечь внимание, вернуть всех в реальность, где она была центром. Однако ни Драко, мрачно смотревший в окно, ни Лоренцо, чье внимание было приковано ко мне, ни даже Пэнси, уткнувшаяся лицом в ладони, не удостоили ее взглядом. Ее кровь, кажется, закипела прямо у меня на глазах. Ровный, фарфоровый тон ее лица затопила густая, некрасивая краска, превращая черты в сплошной, искаженный гневом ком. В ее глазах вспыхнула та самая звериная ярость, которую она так тщательно маскировала томными взглядами. — И кто теперь на дне, белочка? — беззвучно прошептала я, глядя прямо на нее. Мои губы лишь слегка шевельнулись. Она прочла по ним. Терпеть не стала. Резким, удивительно сильным движением она отодвинула массивный диван — жалкий барьер. Дубовая ножка проскребла по каменному полу, издав пронзительный визг. И она вылетела в коридор. Не вышла. Именно вылетела, как оса, которой раздавили гнездо. Ее шелковое платье мелькнуло и исчезло в полумраке. Кто-то из самых трусливых, пара младшекурсников, метнулись за ней, увидев в ее бегстве хоть какой-то план. Теодор, наблюдавший за этой сценой с кривой усмешкой, тут же вскрикнул, обращаясь уже ко всем нам: — И сколько же мы собираемся выжидать, а? Пока они сами к нам вломиться решат? — Но вопреки его резким словам, его руки дрожали заметнее всех. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, а потом вдруг схватил за руку Пэнси, всучив ей торопливый, шипящий монолог о том, что мы — не мишени для практики, что у нас есть имена, состояния, что о нашем позорном сборище напишут во всех газетах, если, конечно, кто-то вообще останется, чтобы писать. Меня это позабавило. Горькой, беззвучной усмешкой. Я думала о том, почему сама не чувствую этого всепоглощающего ужаса. Возможно, потому что где-то в глубине уже смирилась. Или потому что предполагала — мою жизнь пощадят. Метка, даже скрытая, все же метка. Я еще не знала тогда, что самый главный культист, тот, чье одно имя заставляло сжиматься лед в жилах, был намного ближе и опаснее, чем я могла представить. Он уже был в замке. Не где-то там, на границах. Здесь. Дышал тем же воздухом. И вот, по немому, отчаянному зову большинства, мы двинулись. Не на защиту, а просто отсюда. Потоком выплеснулись из комнаты и поплелись к широкой лестнице, ведущей на первый этаж. Здесь, в главных коридорах, грохот был оглушительным. Туман, что раньше висел за окнами, теперь клубился и внутри, рассеиваемый и вновь сгущаемый от вспышек заклинаний. Сквозь эту дымку мелькали фигуры. Профессор Снейп бежал по коридору, его черная мантия развевалась за ним как крыло ворона. В его вытянутой руке палочка была не инструментом, а продолжением воли — острым, смертоносным шипом. Он даже не взглянул на нашу кучку. Вид его, этого всегда контролируемого, язвительного человека, несущегося навстречу опасности, стал последней каплей. Палочки обнажили все. Даже те, чьи руки тряслись. Даже те, кто до последнего надеялся отсидеться. Даже я вытащила свою — простую, с легкой неровностью у навершия — из глубин кармана пиджака. Дерево было прохладным, живым. Я машинально взглянула на Драко. Он шел чуть впереди, его профиль был отточенным и холодным, но в глазах плясал страх. Он не желал смотреть на кого-то, а уж тем более на меня. В кармане его мантии угадывалось четкое, длинное очертание. Он не собирался доставать ее. Как самоуверенно. Как будто его одного неприкосновенность окружала невидимым, прочным коконом. Или как будто он уже сдался и просто ждал, когда чья-то чужая воля решит его судьбу. Через несколько минут я увидела первое мертвое тело. Не на картине, не в кошмарном сне, а здесь, на холодной земле, в самом начале аллеи, ведущей к озеру. Он лежал неестественно, как сброшенная тряпичная кукла. Мальчик. Мальчишка. В красно-желтом полосатом шарфе, который теперь казался кричаще-ярким, почти неприличным на фоне серого камня и бурых пятен. Его темные волосы, слипшиеся, намокшие — от слез? от росы? от чего-то другого? — скрывали лицо, прижатое к земле. Только губы, точнее то, что от них осталось, были видны — искусаны в кровь, синие, будто он пытался заглушить крик или боль собственными зубами. В одной руке, неестественно вывернутой, застыла палочка. Обычная ученическая. Она смотрела в небо, как бесполезный сучок. И рядом с этим маленьким, сломанным телом стоял он. Культист. Высокий, неспешный, как памятник. Лица не было видно под глубоким капюшоном, но из-под него выбивалась одна-единственная длинная прядь волос. Белая. Безупречно-белая, как первый иней, как фарфор. Она лежала на черной ткани мантии, и в ней была вся его сущность — холодная, отстраненная, бесспорная. Люциус Малфой убил мальчика. На глазах. Быть может, не всех. Хаос, дым, бегущие люди — не каждый мог разглядеть детали. Но я разглядела. И, глянув на Драко, стоявшего в трех шагах справа, застывшего в параличе, я отбросила последние сомнения. Он смотрел не на тело. Он смотрел на эту белую прядь. Его юная рука, тонкая, с длинными пальцами, медленно, против воли, поднялась и прижалась ко рту. Ладонь дрожала так, что это было видно даже мне. Зубы его стучали друг о друга, отрывисто, сухо, как кастаньеты. Этот звук, тихий и частый, прорезал общий гул, доносясь до меня сквозь всю мерзость происходящего. Наверное, он хотел упасть. Рухнуть на камни и биться головой об них, вышибая из памяти эту картинку, этот символ — отца-убийцы, стоящего над детским телом. Но никто не упал. Культ должен быть осторожным. Даже в агонии. Особенно в агонии. Я резко обернулась, инстинктивно ища что-то живое, не раздавленное. Прямо позади, так близко, что я почти чувствовала движение его вздымающейся груди, стоял Эллиот. Не Теодор, не кто-то из нашего круга. Просто Эллиот, лицо которого было искажено не страхом, а глубочайшим, брезгливым недовольством. Он смотрел не на аллею с трупом, а в противоположную сторону, на нашу же толпу. Картина, очевидно, раздражала его больше, чем смерть: Пэнси Паркинсон, окончательно потерявшая остатки своего гламурного контроля, почти рыдая, уткнулась лицом в грудь Поттера. Тот стоял, окаменев, одной рукой неуверенно поддерживая ее, а взгляд его, за стеклами очков, был прикован к чему-то впереди. Гермиона, стоявшая рядом с Роном, бросала на пару быстрые, острые взгляды, полные не столько сочувствия, сколько тактического расчета. А Фред и Джордж Уизли… они не были взволнованы. Нет. Их лица, обычно такие оживленные, были сосредоточенны и жестки, как у хищников, уловивших запах крови. Они не видели игру. Они видели поле боя. Задняя часть толпы, похоже, действительно не замечала мальчика у аллеи. Их внимание было приковано к профессорам, к баррикадам, к другому крику, доносящемуся из Запретного леса. Ну и хорошо. Скоро тело уберут. Подхватят, унесут, накроют тканью. И всем станет на миг легче. До того момента, пока не произойдет второе убийство. И тогда, глядя на эту безупречную белую прядь, на сжатые в комок плечи Драко, на истеричную Пэнси и холодных близнецов, я подумала: Кого же убьют следующим? Мысль была не вопросом, а констатацией. Как смена декораций. Первый акт пролит. Занавес не упал. Он только приподнялся, открывая сцену, залитую настоящей кровью. И теперь все мы, каждый в этой толпе — с палочками наготове или со стучащими зубами, — были потенциальными кандидатами на роль следующего сбитого куклы в слишком ярком шарфе. Даже он. Даже я. Особенно я.