3 часть

Мать поднялась из-за стола. Её движение было медленным, но целенаправленным. Она подошла к Кате, остановившись совсем близко. Катя зажмурилась, ожидая удара или хотя бы крика, но этого не произошло. Людмила Николаевна лишь протянула руку, и её пальцы легли на плечо дочери. Катя напряглась, готовая отшатнуться, но это прикосновение было... странным. В нём не было привычной отчужденности, но и тепла тоже не было. Скорее, это было прикосновение оценщика, или, быть может, человека, измученного до предела. — Посмотри на себя, — прошептала мать, её голос снова стал тихим, но теперь в нём прозвучала нотка, которая заставила Катю содрогнуться. Что-то вроде... испуга? Но Катя тут же отбросила эту мысль. Ей не могло показаться. — Вся бледная, трясёшься, как лист. И так каждый раз, Катя. Куда это годится? Когда же ты наконец поймешь, что твои... причуды не принесут тебе ничего, кроме проблем? Катя молчала, опустив голову, чувствуя на плече тяжесть материнской руки. Слова Людмилы Николаевны были остры, как иглы, но самое страшное было то, что они, как всегда, били мимо цели. Мать говорила о простуде, о позоре, о причудах. А Катя думала о том, что ей осталось, возможно, не так уж много времени, чтобы жить этими "причудами", пока сердце ещё бьется. Людмила Николаевна убрала руку и снова отошла к столу, словно Катя была не дочерью, а докучливой проблемой, которую она пыталась понять. — Тебе восемнадцать лет, Катя, — произнесла мать, её голос снова набрал стальную интонацию. — Восемнадцать! Ты уже не ребёнок, не Маша. Ты взрослая, зрелая женщина. И должна вести себя подобающе. Время сейчас такое, что каждая девушка в твоём возрасте должна думать о своём будущем, о продолжении рода. Катя подняла на мать взгляд, в её глазах мелькнула отчаянная, невысказанная боль. — О чем ты, мам? — почти прошептала она. — О том! — Голос Людмилы Николаевны стал громче, наполненный тем строгим, непоколебимым убеждением, которое всегда вызывало у Кати оцепенение. — О том, что пора бы тебе уже найти себе жениха! Подумать о семье, о детях! Все твои ровесницы уже или замужем, или на выданье, а ты всё по речкам в ночи бегаешь, как... как беспризорница! Слова матери били Катю прямо в сердце, но не в то, которое болело от рака, а в то, которое ещё могло чувствовать. Замуж. Забеременеть. Родить детей. Для любой другой девушки эти слова могли бы быть призывом к новой, полноценной жизни. Для Кати же они звучали как приговор, как насмешка судьбы. Она представила себя, бледную, хрупкую, с больным сердцем, пытающуюся нести на руках ребенка. Это было невозможно, чудовищно несправедливо. Как я могу? — пронеслась в голове Кати горькая мысль. — Как я могу завести семью, когда моё собственное тело предаёт меня? Когда любой врач, даже тот старенький в больнице под городком, сказал мне, что мой срок... ограничен? Воспоминание о той поездке в больницу, когда ей вдруг стало невыносимо плохо прямо посреди дня, когда она едва не упала в обморок прямо на огороде, нахлынуло с новой си силой. Она тогда, в тайне ото всех, взяла деньги, спрятанные на чёрный день, и поехала в ближайший городок, чтобы хоть как-то понять, что с ней происходит. И там, в тусклом, пахнущем лекарствами кабинете, старый, уставший врач вынес ей приговор, шепотом, чтобы никто не услышал: "Рак сердца, дочка. Мы бессильны." С тех пор этот страшный секрет стал её невидимым спутником, её постоянной ношей. И никто не знал. Ни Аня, ни родители, ни даже Маша. Никто. — Ты должна начать думать о серьёзных вещах, Катя, — продолжала мать, не замечая или игнорируя бледность дочери, её дрожащие губы. — Хватит этих детских забав! Тебе нужен муж, крепкий дом, дети. Иначе что? Одна будешь век свой доживать? Никому не нужная? Катя смотрела на мать, и её горло сжимал безмолвный крик. Ты не знаешь. Ты не понимаешь. Слова Людмилы Николаевны, такие обыденные и праведные для того времени, для Кати были невыносимой пыткой. Она почувствовала, как её мир, который и так едва держался на волоске, окончательно рушится под тяжестью этих невыполнимых ожиданий. Ей хотелось упасть на колени, закричать о своей боли, о своей тайне, о том, что она не может быть той, кем хочет её видеть мать. Но она лишь молчала, позволяя словам матери пронзать её насквозь, как холодные ножи. Людмила Николаевна, видя немую стену в глазах дочери, тяжело вздохнула. Взгляд её потускнел, словно она устала от этого вечного противостояния, от этой незримой, но ощутимой преграды между ними. — Иди, Катя, — произнесла мать, её голос снова стал ровным, безэмоциональным, но с едва уловимой ноткой... не то усталости, не то смирения. — Иди к себе. Поспи хоть немного. Ты, похоже, совсем не спала этой ночью. Тебе нужны силы. Эти слова были не проявлением тепла или заботы в привычном понимании. Скорее, это было практическое указание, забота о том, чтобы Катя не стала обузой, чтобы её немощь не повлияла на общие дела по дому. Но для Кати это было желанным избавлением. Катя кивнула, не поднимая головы, и быстро развернулась. Каждый шаг из кухни давался с трудом, но она чувствовала жгучее желание как можно скорее оказаться в безопасности своей маленькой комнаты. Пройдя по тёмному коридору, она открыла дверь в свою спальню и, войдя внутрь, бесшумно закрыла её за собой. Скрипнула щеколда, отрезая её от остального мира, от материнских упреков, от навязчивого ощущения своей вины. В комнате царил полумрак. Катя не успела дойти до кровати. Внезапно её пронзила острая, жгучая боль в груди, отдаваясь по всему телу. Воздух в лёгких словно исчез, и она начала задыхаться, пытаясь вдохнуть, но каждый вдох превращался в мучительный спазм. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Мир вокруг поплыл, потемнел, перед глазами замелькали чёрные точки. Дрожащими руками, судорожно цепляясь за деревянную раму кровати, Катя с трудом подтянулась. Боль была настолько сильной, что каждый миллиметр движения отдавался пыткой. Ей требовалось это, сейчас же. Она протянула руку под кровать, где в самом дальнем углу, под ворохом старых тряпок, хранился её главный секрет, её спасение, её проклятие. Пальцы нащупали небольшую, плотно закрытую жестяную баночку, внутри которой лежала пачка таблеток. Скрюченными от боли пальцами она выдавила из блистера две маленькие белые пилюли. Сухим ртом, без воды, Катя быстро закинула их в рот и, сделав отчаянное усилие, проглотила. Они обожгли горло, но Катя уже не чувствовала ничего, кроме жгучего желания выжить. Прошло несколько долгих, мучительных секунд. Медленно, очень медленно, удушье начало отступать. Боль в груди ослабла, превращаясь из огненной в тупую, но терпимую. Дрожь в теле унялась, и Катя смогла сделать первый более-менее глубокий, хоть и болезненный, вдох. Ей стало значительно лучше. Эти таблетки были для неё как наркотик, как единственная ниточка, связывающая её с жизнью. Старенький врач в городке, сжав губы, сказал ей, что они не вылечат её рак сердца, но смогут продлить ей жизнь, дать ей ещё немного времени. Время, которое она так отчаянно пыталась наполнить смыслом, пока её тело не сдалось окончательно. Но у них была и другая сторона. Если пропустить приём, если таблетки закончатся или если она не сможет их принять вовремя, наступали ужасные побочные эффекты. Состояние ухудшалось в несколько раз: боль становилась невыносимой, удушье – неконтролируемым, и всё её тело начинало неистово трястись, как от лихорадки. Без них она могла умереть. И эта зависимость, эта тайная борьба была для неё самой страшной и постоянной войной. Спрятав баночку обратно под кровать, Катя откинулась на стену, закрыла глаза и постаралась восстановить дыхание. Ей нужно было поспать, хоть немного. Но в голове роились мысли: о матери, о Даниле, об Ане, о яблоках... И о часах, которые неумолимо отсчитывало её больное сердце. Даже после принятия таблеток, которые хоть и уняли самую острую боль, усталость и внутреннее напряжение не отпускали. Катя чувствовала себя так, словно пробежала не один километр, а прошла всю войну от начала до конца. Образы мелькали перед глазами: холодная речная вода, смех Ани, ехидная ухмылка Данила, стальное лицо матери. Слова Людмилы Николаевны о "серьезных вещах", о женихе и детях, кружились в голове, как стая воронья, клюя её и без того измученное сердце. Дети... — горько подумала Катя. — Как я могу дать жизнь, когда моя собственная так скоротечна? Какое будущее я могу обещать, когда каждый новый день — это уже подарок? Эти мысли были невыносимы, и она отчаянно пыталась отмахнуться от них, погрузиться в темноту забытья. Ей так хотелось просто исчезнуть. Забыть о болезни, о родителях, которые видели в ней лишь тень или повод для разочарования. Забыть о войне, что хоть и не касалась деревни напрямую, но всё равно висела в воздухе, меняя людей, делая их жестче, прагматичнее. Только с Аней, на берегу реки, в эти короткие, украденные у мира часы, она могла быть просто Катей – восемнадцатилетней девочкой, которая имела право на смех и беззаботность. Лежа на полу, Катя постепенно почувствовала, как истощение берет свое. Мысли путались, тяжелые веки слипались. Образы реальности смешивались со снами, не давая покоя. Сквозь полудрему она слышала отдаленные звуки просыпающейся деревни: скрип телеги, петушиный крик, приглушенные голоса. Жизнь продолжалась, но для неё самой она казалась всё более призрачной. Когда Катя, наконец, провалилась в тяжелый, беспокойный сон, на улице было уже позднее утро. Лучи солнца пробивались сквозь занавески, рисуя светлые полосы на полу её комнаты. Она проспала почти до обеда – неслыханная роскошь, которую она могла позволить себе только из-за полного изнеможения. Пробуждение было тяжёлым. Голова раскалывалась, во рту было сухо, а тело болело, словно её избили. Открыв глаза, Катя почувствовала, как привычная боль в груди вернулась, хоть и не так остро, как перед приемом таблеток. Одышка усилилась, и она с трудом поднялась с пола, опираясь на кровать. Ей требовалось встать, начать новый день, притвориться, что всё в порядке. Но мысль о том, что ей снова предстоит столкнуться с матерью, с её молчаливым укором, а теперь ещё и с необходимостью добыть злосчастные яблоки для Данила, давила на неё, как горная порода. Катя подошла к маленькому, мутному зеркалу, висевшему на стене. В нём отразилась бледная, исхудавшая девушка с кругами под глазами. Тёмные, цвета лесной чащи, глаза, обычно полные скрытой печали, сейчас смотрели на неё с отчаянием и усталостью. "Ещё один день", — прошептала она своему отражению. — "Ещё один день, чтобы жить, ещё один день, чтобы притворяться". И эта мысль, одновременно пугающая и дающая странную силу, заставила её натянуть старую, выцветшую юбку и пойти навстречу неизбежному.