4 часть

Еще некоторое время Катя пролежала на холодном полу, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Жгучая боль притупилась, но взамен пришла общая ломота в теле и оглушающая усталость. Наконец, собрав остатки воли, она с трудом подтянулась и, кряхтя, забралась на свою узкую кровать. Подушка казалась жёсткой, одеяло – тяжёлым, но ей было всё равно. Она закрыла глаза, и единственная молитва, которая шевельнулась в её измученной душе, была простой и отчаянной: "Пусть я проснусь". Пусть этот день закончится, пусть начнётся новый, пусть она просто... проснется. С этими мыслями она наконец провалилась в глубокий, целительный сон, из которого так отчаянно боялась не вернуться. Когда Катя, наконец, пришла в себя, комнату заливал яркий дневной свет. Она проснулась не от голода и не от боли, а от знакомого, весёлого шума, доносившегося со двора. Открыв глаза, она несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь. Из-за распахнутого окна доносились звонкий смех Маши и басовитый, но довольный голос отца. — Догоняй, догоняй, отец! Не поймаешь! — кричала Маша, её голос звенел от радости и озорства. — А вот и поймаю! Куда ты, лиса хитрая, денешься! — вторил ей Павел, и Катя отчётливо представила, как он, с улыбкой, гоняется за дочерью вокруг сарая, а та, маленькая и быстрая, извивается в его руках. Смех Маши и отца продолжал эхом разноситься по двору. Катя слышала топот маленьких ножек, тяжелые шаги Павла, их шутливые восклицания. С ними, с младшей, жизнерадостной Машей, всегда было интересно. Она была центром их мира, его солнечным лучиком. Конечно, с ней интересней, чем с Катей. Катя уже взрослая, восемнадцатилетняя, с вечно печальными глазами и скрытой болью. А Маше всего девять лет, её мир ещё не тронут ни войной, ни недугами, ни родительским отчуждением. Она была воплощением той беззаботной юности, которой Катя так отчаянно пыталась хоть на миг коснуться ранним утром на речке. Для Кати эти звуки были одновременно утешением и горьким укором. Утешением, потому что означали, что жизнь продолжается, что родные живы и здоровы. Укором, потому что ещё раз подчёркивали её собственное место в этой семье – на периферии, невидимой, взрослой, которую давно перестали замечать, кроме как для упрёков. Тяжесть этих мыслей, смешанная с остаточной усталостью, снова придавила ей грудь. Ей нужно было вставать. День уже начался. Катя лежала на кровати, не шевелясь. Каждый звук со двора, каждый смех Маши, каждая фраза отца пронзали её, отдаваясь в сердце не физической болью, а какой-то глубокой, старой тоской. Она молчала, слушая это беззаботное веселье, которое, казалось, принадлежало другому миру, миру, где не было болезни, войны и родительского отчуждения. Это был мир, в котором она, Катя, никогда по-настоящему не находилась. Наконец, когда смех и топот стали чуть тише, Катя тяжело вздохнула и медленно встала с кровати. Тело ломило, голова гудела, но привычка и необходимость двигаться были сильнее усталости. Ей нужно было выйти, выполнять свои обязанности, чтобы не вызывать нового недовольства матери. Она подошла к старому сундуку, где хранилась её скромная одежда. Выбрала простенькое ситцевое платье, выцветшее, но чистое, и натянула его на себя. Затем, достав из ящика расчёску, долго и тщательно расчёсывала свои длинные тёмно-каштановые волосы, собирая их в тугую, аккуратную косу. Этот ритуал всегда немного успокаивал её, позволял сосредоточиться на чем-то простом и предсказуемом. Когда волосы были убраны, Катя снова потянулась к спрятанной под кроватью банке с таблетками. Тяжелый вздох вырвался из её груди. Неприятный вкус во рту после ночного приёма ещё не до конца ушёл, но она знала: это необходимость. По инструкции врача, принимать их нужно было строго утром и вечером, но её больное сердце часто не признавало расписаний. Были моменты, когда действие таблеток заканчивалось раньше, чем положено, и тогда её накрывало волной удушья и боли, как это произошло совсем недавно, этой ночью, после возвращения от Ани. Тогда две пилюли, принятые с трудом, стали настоящим спасением. Катя выдавила из блистера ещё две таблетки. Они были её якорем, её единственной надеждой. Поднеся их ко рту, она проглотила горькие пилюли без воды, чувствуя, как они скользят по горлу. Это стало привычкой, инстинктом – принимать их, чтобы продолжать дышать, продолжать жить. После этого ритуала она почувствовала себя чуть лучше, словно хрупкая оболочка её тела обрела временную крепость. Однако тяжесть в груди и общая слабость никуда не исчезли полностью, лишь притупились. Спрятав банку обратно, Катя подошла к двери. Теперь она была готова. Готова выйти в этот шумный, яркий, но такой чужой для неё мир, где её ждали повседневные обязанности, скрытые упрёки и невысказанная боль. Спрятав банку обратно под кровать, Катя сделала глубокий, прерывистый выдох, пытаясь собрать остатки сил и решимости. Казалось, каждый вдох давался с трудом, но она заставила себя встать и двинуться. Она вышла из своей комнаты и направилась прямиком на кухню. К счастью, там никого не было. Звуки со двора – топот ног, смех Маши и басовитый голос отца – означали, что они всё ещё там, занятые своими играми. Для Кати это было маленьким облегчением. Ей не хотелось сразу же снова сталкиваться с матерью после вчерашнего разговора. Подойдя к столу, Катя взяла глиняный кувшин, стоявший там, и налила себе в стакан холодную, родниковую воду. С жадностью выпила её залпом. Это была единственная "еда", которую она могла себе позволить по утрам. Катя редко завтракала. От таблеток, которые она принимала, аппетит пропадал вовсе, а иногда даже вызывал лёгкую тошноту. Ей просто ничего не хотелось есть, хотя тело требовало сил. Опустошив стакан, Катя поставила его обратно на стол и вышла из кухни. Коридор был пуст. Она быстро надела свои простые, стоптанные кроссовки, которые утром так же тихо сняла. Сделав ещё один глубокий вдох, Катя решительно открыла входную дверь. Яркий солнечный свет ударил в глаза, заставив её зажмуриться. Свежий воздух, напоенный ароматами летних трав и земли, наполнил лёгкие. Она сделала шаг за порог, и двор сразу же встретил её шумным весельем. Маша, её румяные щёки пылали от бега, пронеслась мимо Кати, не заметив её или просто не обратив внимания. Отец, улыбающийся, отмахнулся от роящихся вокруг пчел, которые облепили ветку сирени у крыльца. Жизнь кипела. Катя стояла на пороге, наблюдая за ними. Маша смеялась, искренне, заразительно. Отец смотрел на неё с такой нежностью, с какой на Катю не смотрели уже много лет. Сердце Кати сжалось от привычной тоски, но она заставила себя отвернуться. Ей нужно было что-то делать, чтобы заглушить эту боль, чтобы хоть на время забыть о своей собственной, невидимой борьбе. Она двинулась к колодцу, чтобы набрать воды, затем – к грядкам, где ждала прополка. Каждый шаг был напоминанием о её обязанностях, о том, что она должна быть полезной, должна работать, чтобы заслужить своё место в этом мире, где ей, кажется, не было места по-настоящему. Катя двинулась к колодцу. Веревка жалобно скрипнула, когда она опустила ведро в прохладную глубину. Два полных ведра воды, тяжёлых и неподъёмных для её слабого тела, она с трудом притащила в дом, стараясь не расплескать ни капли. Затем, вернувшись во двор, она методично полила скудные грядки, где росли морковь, картофель и зелень – каждый росток был на вес золота в военное время. После этого она взяла старый веник из берёзовых прутьев и подмела дорожку, ведущую от калитки к крыльцу, тщательно сметая пыль и мелкий мусор. Мать нигде не было видно. Обычно Людмила Николаевна уже вовсю занималась домашними делами или руководила Катей, но сегодня её нигде не было. Катя почти сразу поняла, где она. Скорее всего, мать отправилась к соседке – бабе Матрёне или тёте Груше – чтобы "посплетничать", как говорили в деревне. На самом деле это означало обменяться новостями, узнать, что происходит на фронте, какие слухи дошли из города, кто получил похоронку, а кто – долгожданное письмо. Мысли о войне всегда вызывали у Кати тяжёлый вздох. Она знала, сколько молодых парней, мужчин, умирает за Родину, каждый день. Эта ужасная реальность, несмотря на её отдаленность от деревни, ощущалась постоянно, как незримая тень. И на фоне этой всеобщей беды её собственные страхи и болезни казались ничтожными, но от этого не менее мучительными. Когда все утренние дела были сделаны, и двор приобрёл аккуратный, ухоженный вид, Катя почувствовала лёгкое облегчение. Пришло время для следующего шага. Она не забыла ни про Данила, ни про "налог" в виде трёх яблок. А главное – не забыла про Аню. Они договаривались встретиться. Сделав несколько глубоких вдохов, Катя вышла из двора своего дома, снова тихо прикрыв калитку. Солнце стояло высоко, заливая деревню золотистым светом. Воздух был тёплым и умиротворяющим, но Катя ощущала внутреннее беспокойство. Ей предстояло решить, как добыть эти проклятые яблоки. Она пошла по пыльной деревенской улице к дому, где жила Аня. Каждый шаг отдавался лёгкой болью в груди, но Катя заставляла себя двигаться. Её сердце билось неровно, предчувствуя новые трудности. Впереди был дом Ани, и, возможно, там они смогут придумать план.