5 часть

Она пошла по пыльной деревенской улице к дому, где жила Аня. Каждый шаг отдавался лёгкой болью в груди, но Катя заставляла себя двигаться. Её сердце билось неровно, предчувствуя новые трудности. Впереди был дом Ани, и, возможно, там они смогут придумать план. Дом Ани, такой же деревянный и потемневший от времени, как и большинство в деревне, показался Кате островом спасения. Здесь, в отличие от собственного дома, она всегда чувствовала себя желанной и принятой. Анина мать, тётя Валя, была женщиной простой, но невероятно доброй, и всегда встречала Катю с улыбкой и тарелкой чего-нибудь вкусного, если было что. Катя подошла к калитке Аниного двора. Та была распахнута, словно приглашая войти. Изнутри доносился звон посуды и приглушенные голоса. Катя осторожно вошла во двор, миновала пышные кусты сирени и увидела Аню. Подруга сидела на лавочке у крыльца, чистила картошку в большой деревянной миске. Её светлые волосы были заплетены в тугую косу, а на лице читалось сосредоточенное выражение. Рядом с ней стояла тётя Валя, которая развешивала постиранное бельё на веревке, изредка бросая взгляд на дочь. Аня подняла голову, заметив Катю. Её лицо мгновенно озарилось улыбкой, но в глазах Катя увидела ту же тревогу, что ощущала и сама. — Катя! Заходи! — окликнула Аня, откладывая нож. Тётя Валя тоже улыбнулась Кате, кивнув. — Здравствуй, Катенька! Как поживаешь? Заходи, садись, помоги Аньке с картошкой. И завтракать бы тебе не мешало, совсем худенькая стала. В словах тёти Вали чувствовалась искренняя забота, от которой Катя почувствовала лёгкое тепло в груди. — Здравствуйте, тётя Валя, — ответила Катя, проходя и присаживаясь рядом с Аней на лавочку. — Спасибо, я уже поела. Аня быстро передала ей нож и пару картофелин. Девушки начали чистить овощи, их руки работали синхронно, но взгляды встречались, полные невысказанных вопросов. Когда тётя Валя отошла в дом за очередной порцией белья, Аня тут же наклонилась к Кате. — Ну что? Как дома? — прошептала она, её глаза были полны беспокойства. — Не сильно Людмила Николаевна ругалась? Катя тяжело вздохнула. — Ругалась, — подтвердила она, стараясь говорить максимально тихо. — И про женитьбу, и про детей... — Она нервно усмехнулась, отчего боль в груди слегка усилилась. — Сказала, что я должна вести себя как зрелая женщина. Аня сочувственно покачала головой. Она знала о сложностях в семье Кати, но даже ей было трудно представить всю глубину отчуждения. — А насчёт... Данила? — спросила Аня, понизив голос ещё больше. — Что будем делать с его яблоками? Колхозный сад ведь далеко, да и сторож там – Егорыч – злющий. Катя потерла висок. Мысль о Егорыче, старом, придирчивом стороже, который готов был чуть ли не на цепь посадить за каждую упавшую яблоню, вызывала дрожь. В военное время за воровство с колхозных полей или садов можно было получить такой срок, что и не снилось. А три спелых яблока были равносильны целому состоянию. — Не знаю, Ань, — честно призналась Катя. — Думала, ты что-то придумаешь. Мне... мне совсем нехорошо было утром, когда я домой пришла. Чуть таблетки не забыла принять. Последние слова она произнесла почти неслышно, только для Ани. В глазах подруги мелькнула тревога, теперь уже не только за Данила. Аня знала, что Катя принимает какие-то лекарства, но Катя никогда не говорила, от чего именно. Она лишь объясняла это "сердечной слабостью". Аня доверяла подруге и не настаивала, но каждый раз, когда Катя упоминала о своём недуге, сердце Ани сжималось от страха. — Ладно, — сказала Аня, энергично мотнув головой, отгоняя плохие мысли. — Яблоки – это важно. Если Данил разболтает, Людмила Николаевна тебе такой скандал устроит, что и Данил покажется ангелом. Надо что-то придумать. Она задумалась, а Катя ждала, глядя на её сосредоточенное лицо. Аня всегда была более находчивой, более смелой. Катя верила, что подруга что-нибудь да придумает. Но цена этих яблок казалась слишком высокой. — Ладно, — сказала Аня, энергично мотнув головой, отгоняя плохие мысли. — Яблоки – это важно. Если Данил разболтает, Людмила Николаевна тебе такой скандал устроит, что и Данил покажется ангелом. Надо что-то придумать. Она задумалась, а Катя ждала, глядя на её сосредоточенное лицо. Аня всегда была более находчивой, более смелой. Катя верила, что подруга что-нибудь да придумает. Но цена этих яблок казалась слишком высокой. Аня отложила нож и картофелину, вытерла руки о подол старого фартука. Её ярко-голубые глаза забегали, просчитывая варианты. — Так, Егорыч... он ведь старый, но глаз у него, как у орла, — пробормотала Аня, словно разговаривая сама с собой. — А колхозный сад большой, там забор местами дырявый, но он все равно ходит по периметру. Катя молчала, лишь кивала, прислушиваясь. Сердце колотилось от напряжения. — Значит так, — Аня подняла голову, её взгляд стал решительным. — Днем никак, слишком много людей, да и Егорыч на виду. Ночью тоже опасно, мы это уже проверили, — она бросила на Катю многозначительный взгляд, намекая на их утренний прокол и её слабость. — Но есть одно время... когда он обычно уходит на ужин. — На ужин? — переспросила Катя. — А если его кто-то подменит? — Некому, — махнула рукой Аня. — Егорыч вечно жалуется, что ему подмены нет. Он минут на сорок, а то и на час, к себе в сторожку уходит, она ведь прямо на краю сада. Дальше всех домов. Вот это наше время. Вечером, когда уже сумерки, но ещё не полная темень. Аня снова взглянула на Катю, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Но тебе нельзя туда лезть, Кать. Это слишком рискованно. Я пойду. А ты... ты будешь ждать на опушке, прямо у тропинки, что к саду ведёт. Если что – сразу свистнешь. Я тебя услышу. Катя хотела возразить, сказать, что не может оставить Аню одну, что это их общая беда. Но она знала, что Аня права. Её тело, её слабое сердце не выдержали бы такого напряжения, а малейший приступ мог выдать их с головой. — А если он всё-таки останется? Или вернётся раньше? — спросила Катя, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Тогда ты свистнешь, — уверенно ответила Аня. — И я убегу. Он меня не поймает. А если поймает... ну, что ж. Придётся изворачиваться. Но я постараюсь, чтобы этого не случилось. Три яблока, Катя. Не так уж много. А вот последствия, если Данил растреплет, будут намного хуже. Особенно для тебя. В её словах Катя услышала не просто признание её болезни, а принятие её уязвимости. Аня не настаивала, не упрекала, она просто понимала. Эта безмолвная поддержка была для Кати дороже любых лекарств. — Но как ты узнаешь, когда он уходит на ужин? — спросила Катя, пытаясь сосредоточиться на деталях плана. — Об этом позаботится моя бабушка, — усмехнулась Аня. — Она всегда знает, кто и когда уходит. Я попрошу её ненароком посмотреть, когда Егорыч пойдёт к своей сторожке. Она сама в сад никогда не ходит, но уж про Егорыча мне расскажет. Катя кивнула. План был рискованным, но, пожалуй, единственно возможным. Он давал им хоть какую-то надежду избежать позора и наказания. Она посмотрела на Аню, в её решительном лице читалась готовность идти на риск ради дружбы. — Хорошо, — тихо сказала Катя. — Только будь осторожна, Ань. Очень осторожна. — Буду, — пообещала Аня, снова берясь за картошку, но её взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы двора, к колхозному саду, где их ждали три спелых яблока и невидимые опасности. — Сегодня вечером, как только стемнеет достаточно, чтобы нас не видели. А пока... нам надо закончить с картошкой, а потом я пойду к бабушке.