6 часть

Время тянулось медленно, каждый час дня казался вечностью, наполненной ожиданием и тревогой. Катя и Аня закончили с картошкой, потом каждая вернулась к своим повседневным делам, стараясь выглядеть как можно более обыденно. Аня незаметно сходила к бабушке, и та, хоть и поворчала немного на свою любопытную внучку, всё же обещала проследить за Егорычем. Для Кати день прошёл в полудрёме и постоянном напряжении. Она делала свою работу, как робот, но мысли её постоянно возвращались к предстоящей вылазке. Боль в груди снова усилилась к вечеру, но она терпела, зная, что ещё не время для таблеток, чтобы не нарушать график и не вызывать подозрений. Ей нужно было дождаться вечера, чтобы быть максимально сосредоточенной. Наконец, солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона. Первые звёзды робко замерцали на ещё светлом небосводе. По деревенской улице потянуло прохладой, запахом вечерней травы и топящихся печей. Катя, под видом того, что идёт за водой или по каким-то другим "взрослым" делам, незаметно выскользнула из дома, стараясь не привлекать внимания матери, которая уже сидела за столом, штопая старое бельё. Сердце билось тревожно, но Катя заставляла себя идти ровно, не выдавая своей спешки. Она встретилась с Аней на условленном месте – за старым сараем на окраине деревни, где их никто не мог увидеть. Аня уже ждала, её светлые волосы сливались с полумраком, а глаза горели решимостью. — Ну что? — спросила Катя почти шёпотом. Аня кивнула. — Бабушка сказала, Егорыч минут десять как в сторожку пошёл. Значит, у нас есть где-то полчаса, максимум сорок минут, пока он обратно не выйдет. До сумерек. Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Полчаса. Это было одновременно много и до ужаса мало. — Хорошо, — выдохнула она, пытаясь унять дрожь. Они двинулись по узкой тропинке, что вилась вдоль края леса и вела прямиком к колхозному саду. С каждым шагом становилось темнее. Тени сгущались, деревья казались огромными, безмолвными великанами, а кусты – притаившимися чудовищами. Воздух был наполнен ароматами яблок, свежести и какой-то тревожной предчувственности. Катя шла чуть впереди, её движения были осторожными, но быстрыми. Аня следом, прислушиваясь к каждому шороху. Сад приближался. Его густая тёмная масса маячила вдали, обещая как вожделенные яблоки, так и неминуемую опасность. Наконец, они вышли к границе сада. Высокий, местами прогнивший деревянный забор тянулся вдоль всей линии. Здесь, на опушке леса, было достаточно густо, чтобы спрятаться. Сторожка Егорыча, маленькая, приземистая, с одним тускло светящимся окошком, была видна вдали, далеко за рядами яблонь. От неё не доносилось ни звука. — Вот, Кать, здесь стой, — прошептала Аня, указывая на густой куст орешника, достаточно большой, чтобы полностью укрыть человека. — Отсюда хорошо видно тропинку к сторожке. Если увидишь Егорыча, или услышишь что-то подозрительное, свистни. Три коротких свиста, понял? Катя лишь кивнула, её горло сжалось, а сердце бешено колотилось. Страх сдавливал грудь, но она знала, что должна быть сильной, хотя бы для Ани. — Я быстро, — добавила Аня, бросив на Катю ободряющий, но тревожный взгляд. — Жди меня здесь. И, не дожидаясь ответа, Аня пригнулась и скользнула вдоль забора, растворяясь в сгущающихся сумерках. Катя осталась одна, спрятанная в кустах. Вокруг было тихо, лишь изредка доносился шорох ветра в кронах деревьев да скрип какой-то ветки. Она напрягла все свои чувства, пытаясь уловить хоть малейший звук, хоть малейшее движение. Каждая секунда тянулась бесконечно. Её сердце билось неровно, и Катя понимала, что эта ситуация – ещё одно испытание для её и без того ослабленного организма. Но теперь она была здесь, и ей оставалось только ждать. Ждать и надеяться. Катя осталась одна, спрятанная в кустах. Вокруг было тихо, лишь изредка доносился шорох ветра в кронах деревьев да скрип какой-то ветки. Она напрягла все свои чувства, пытаясь уловить хоть малейший звук, хоть малейшее движение. Каждая секунда тянулась бесконечно. Её сердце билось неровно, и Катя понимала, что эта ситуация – ещё одно испытание для её и без того ослабленного организма. Но теперь она была здесь, и ей оставалось только ждать. Ждать и надеяться. Минуты тянулись невыносимо медленно. Катя старалась дышать ровно, но каждый вдох был поверхностным, а выдох – судорожным. Сердце колотилось в груди неистово, словно пытаясь вырваться наружу, и эта боль смешивалась с острым, ледяным страхом. Перед глазами мелькали тени деревьев, казалось, что каждый куст шевелится, каждый шорох – это приближающийся Егорыч. Она прислушивалась к каждому звуку: скрипу ветки, шуршанию листьев под порывами ветра, отдалённому лаю собаки из деревни. Ей казалось, что её собственное дыхание звучит слишком громко в этой напряжённой тишине. В какой-то момент Катя услышала слабый, едва различимый треск ветки где-то в глубине сада. Её сердце пропустило удар. "Егорыч!" — пронеслось в голове. Рука инстинктивно потянулась к губам, чтобы издать условный свист, но она замерла. Звук не повторился. Возможно, это был зверёк, или просто ветер. Катя заставила себя успокоиться, но дрожь в руках не унималась. Наконец, когда Катя уже начала думать, что прошла целая вечность, а, возможно, Аню поймали, в нескольких метрах от неё, там, где забор был особенно низким, послышалось тихое шуршание. Затем из-за забора показалась знакомая светлая макушка. Аня. Её лицо было перепачкано землёй и яблочным соком, но глаза сияли торжеством. В руках она держала небольшой мешочек из грубой ткани, который явно был наполнен чем-то тяжёлым. Аня бесшумно перелезла через забор и, пригнувшись, подбежала к Кате, прячась рядом в кустах. — Есть! — выдохнула Аня, и её голос дрожал от волнения и восторга. — Три! Самые большие и спелые, прямо с самой верхней ветки! Пришлось попотеть! Катя не могла ничего сказать. Она просто обняла подругу, крепко-крепко, чувствуя её дрожь, её запах земли и яблок. Облегчение было настолько сильным, что её колени подкосились, и она едва не заплакала. — Пошли, — прошептала Катя, отстраняясь. — Быстрее. Девушки быстро двинулись обратно по тропинке, теперь уже не так осторожно, как раньше. Их единственным желанием было как можно скорее покинуть опасное место. Мешочек с яблоками ощущался как драгоценный трофей, который они добыли ценой огромных нервов и рисков. Когда они оказались достаточно далеко от сада, Катя почувствовала, как её лёгкие горят от быстрого шага, а сердце снова бьётся в бешеном ритме. Но облегчение от успешно выполненного дела перекрывало физическую боль. Они сделали это. Они избежали позора, хоть и заплатили за это высокой ценой. — Завтра утром отдадим Данилу, — прошептала Аня, когда они уже подходили к деревне, держась по краям, чтобы их снова не заметили. — Как только он выйдет из дому. И пусть попробует ещё раз нас шантажировать! Катя лишь улыбнулась. Усталая, но искренняя улыбка впервые за долгое время осветила её лицо. Они снова справились. И это было их маленькой победой над обстоятельствами, над войной, над её болезнью, над всем, что пыталось сломить их. Прогулявшись по кромке леса, чтобы снова незаметно добраться до деревни, Катя и Аня наконец дошли до развилки, где их пути расходились. Мешочек с яблоками Аня держала крепко, с торжеством победителя. Они обменялись молчаливыми взглядами, в которых читались усталость, облегчение и всё та же невысказанная благодарность друг другу. — Увидимся завтра, Катюх, — прошептала Аня, слегка пожав её руку. — Как только Данил покажется, сразу отдадим ему его "налог". — Увидимся, Ань, — ответила Катя. — Спасибо тебе. И они разошлись, каждая в свою сторону. Катя побрела к своему дому, чувствуя, как с каждым шагом нарастает усталость, а остатки адреналина выветриваются, оставляя после себя опустошение и ноющую боль в груди. Она подошла к калитке, которая на этот раз была уже закрыта. Открыла её тихо, привычным движением, и вошла во двор. Из окон кухни лился тёплый свет, а сквозь открытую форточку доносились приглушенные голоса – семья уже сидела за ужином. Катя поняла, что пришла как раз вовремя, или, скорее, с опозданием. Ей было не по себе, но выбора не было. Она сняла обувь у порога, повесила куртку на крючок и, глубоко вдохнув, вошла на кухню. За столом уже сидели все: отец, Павел, сосредоточенно ел кашу, младшая Маша бойко болтала о чём-то, а мать, Людмила Николаевна, молча слушала её, изредка кивая. Тарелки были почти опустошены. Когда Катя вошла, все взгляды устремились на неё. Маша радостно улыбнулась, но Павел бросил на неё лишь короткий, неодобрительный взгляд, а мать... Мать окинула её взглядом, который был смесью усталости и холодного осуждения. В нём читалось невысказанное: "Опять? Опять опоздала? Опять ты где-то ходишь?" — Заходи, Катя, — произнесла Людмила Николаевна, её голос был ровным, без тени эмоций, но в нём чувствовался скрытый упрек. — Садись ужинать. Еда почти остыла. Катя кивнула, проходя к своему месту за столом. Она чувствовала, как на неё давят эти взгляды, этот холодный приём. Тело болело, сердце ныло, а голова кружилась от напряжения и недосыпа. За столом не было привычного тепла, лишь гнетущая тишина, нарушаемая только стуком ложек и Машиным щебетом, который, казалось, был единственным источником радости в этом доме. Катя пыталась есть, но ей ничего не лезло в горло. Каша казалась безвкусной, тяжёлой. Каждый глоток давался с трудом. Боль в груди снова усилилась, а лёгкие горели. Она чувствовала, что силы её на исходе, и ей отчаянно требовалось уединение. Таблетки, принятые утром, уже начинали терять свою силу, и тело снова начинало подавать тревожные сигналы. Усталость была колоссальной. С трудом доев несколько ложек, Катя тихонько отодвинула тарелку. — Я... я пойду к себе, мам, — прошептала она, не поднимая глаз. — Мне что-то нездоровится. Мать лишь бросила на неё короткий, ничего не выражающий взгляд, а Павел только хмыкнул, не отрываясь от своей тарелки. Лишь Маша, заметив бледность сестры, с беспокойством посмотрела на неё. — Иди, — глухо ответила Людмила Николаевна, снова отворачиваясь. Катя быстро встала из-за стола. Это было то, что ей нужно. Уйти, скрыться, принять таблетки, пока не стало слишком поздно. Она чувствовала, что действие утренней дозы уже почти закончилось, и в любой момент её могло накрыть привычным приступом удушья. Безмолвный упрек и отчуждение семьи, усталость, стресс от вылазки в сад – всё это давало о себе знать. Она быстро вышла из кухни, миновала коридор и скрылась в своей маленькой комнате. Тихо закрыв дверь, Катя почувствовала, как её тело обмякло, и она едва не рухнула на пол. Ей срочно нужны были таблетки и хотя бы несколько часов покоя, чтобы хоть немного восстановиться после этого изнурительного дня. Она быстро вышла из кухни, миновала коридор и скрылась в своей маленькой комнате. Тихо закрыв дверь, Катя почувствовала, как её тело обмякло, и она едва не рухнула на пол. Ей срочно нужны были таблетки и хотя бы несколько часов покоя, чтобы хоть немного восстановиться после этого изнурительного дня. Дрожащими руками, Катя тут же опустилась на колени у кровати. Её сердце билось неровно, предвестники приближающегося приступа уже давали о себе знать: лёгкое головокружение, сдавливающая боль в груди, которая постепенно усиливалась, и нехватка воздуха. Без промедления она протянула руку под кровать, нащупывая знакомую жестяную баночку. Её пальцы дрожали, когда она извлекла спасительные пилюли из укрытия. Две маленькие белые таблетки, её единственный шанс на завтрашний день, оказались в её ладони. Сухим ртом, без капли воды, Катя поспешно закинула их в рот и, сделав усилие, проглотила. Они были горькими, почти безвкусными, но для неё это было как глоток жизни, возвращающий надежду на ещё несколько часов спокойствия. Спрятав банку обратно, Катя, не дожидаясь полного действия лекарства, откинулась на кровать. У неё не было сил даже на то, чтобы переодеться. Простенькое ситцевое платье, в котором она проходила весь день, так и осталось на ней. Она просто рухнула на жёсткую постель, закрыв глаза. Казалось, тело превратилось в свинцовый груз, а голова – в пустой, гудящий колокол. Катя лежала неподвижно, ожидая, пока боль отступит, пока дыхание выровняется, пока мир перестанет кружиться. Медленно, очень медленно, облегчение начало приходить. Удушье ослабло, боль в груди стала приглушённой, терпимой. Наконец, она смогла сделать несколько глубоких, хоть и всё ещё болезненных, вдохов. Истощение было полным. Физическая боль, эмоциональное напряжение, страх – всё это выжало её досуха. Ей хотелось забыться, провалиться в глубокий, без сновидений сон. Она прислушивалась к тихому стуку своего сердца, которое, казалось, теперь билось более размеренно, словно отсчитывая последние, драгоценные мгновения покоя. На улице уже сгустились сумерки. Изредка доносились приглушенные голоса с кухни – отец и мать, должно быть, обсуждали что-то, а Маша, вероятно, уже спала. Катя чувствовала себя такой далёкой от их мира, от их забот. Она была одна в своей борьбе, один на один со своим телом, которое неумолимо её подводило. Сон пришёл быстро, окутав её, как тёплое одеяло. Катя провалилась в него, надеясь, что завтрашний день принесёт хоть немного покоя, хоть немного облегчения, хоть немного времени. Время, которое для неё было самым ценным, самым желанным сокровищем. Но Катя даже не догадывалась. О том, что могло завтра произойти.