Часть 5. Элинор

Передо мной — бархатная тьма. Я пытаюсь вспомнить сон, но в памяти — лишь обрывки: холодный свет, металлический привкус на языке, чьи-то отчаянные глаза... И боль. Глубокая, разрывающая боль где-то в самой сердцевине меня. Но сейчас её нет. Я медленно открываю глаза. Я лежу в огромной кровати с тёмным, резным балдахином. Пальцы впиваются в прохладный шелк простыней. Где я? Память — пустота. Ни имени, ни прошлого, ни страха, что должен был остаться от той боли. Есть только «сейчас». И это «сейчас» — красиво. Жутко и красиво. Я сажусь. Тело слушается с небольшой задержкой, словно кто-то дергает за ниточки с опозданием. Вокруг — мрак и великолепие. Сводчатый потолок теряется в тенях. Стены обиты тёмно-бордовой тканью, на которой причудливые птицы с печальными глазами вплетены в серебряные узоры. Повсюду свечи в тяжёлых канделябрах, но они не горят. Весь свет — от заката за окном. На резном комоде стоит хрустальная ваза с чёрными розами. Их бархатные лепестки кажутся сделанными из ночи. Я должна испугаться, должна чувствовать беспомощность, панику. Но внутри — лишь холодное, кристальное спокойствие. Поднимаю руку, чтобы провести по лицу, и замечаю свою кожу. Она слишком бледная, почти фарфоровая. И холодная. Я прикасаюсь к щеке — никакого тепла. Ни трепета крови под кожей. Ничего. Что со мной? Я скольжу взглядом по комнате, ища хоть что-то знакомое. В углу — манекен в пожелтевшем свадебном платье, его стеклянные глаза смотрят в пустоту. На стене — портрет сурового мужчины в чёрном, его рука лежит на черепе. Ничто не отзывается внутри. И тогда мой взгляд падает на собственную грудь. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки угадывается... что-то. Не округлость сердца, а жёсткий контур. Я медленно расстегиваю пуговицы и вижу его. В моей груди, прямо под кожей, мерцает сложный механизм из полированного металла и золотых проводов. Он идеально вписан в разрез, который тянется по грудине. Ни крови, ни воспаления, лишь холодный, безжизненный блеск. Я прикасаюсь к металлу кончиками пальцев и чувствую только холод. Никакого биения. Ни единой вибрации. Внезапно в памяти всплывает ощущение. Острая, жгучая боль, чей-то голос, полный отчаяния и безумия: «Она должна жить!» Чей голос? Я сжимаю пальцы на холодном металле, пытаясь ощутить хоть что-то. Боль. Гнев. Ужас. Но чувствую лишь гладкую поверхность. Кто я? Что они со мной сделали? И самый главный, леденящий вопрос, который поднимается из самой глубины этой пустоты во мне: Я жива? Или это и есть смерть? Продолжаю сидеть, вцепившись пальцами в холодный металл в своей груди, словно пытаясь вырвать его. Но нет ни боли, ни сопротивления плоти. Только неподвижность. Дыхание... есть ли оно? Я замираю, прислушиваясь к себе. Грудь поднимается и опускается ровно, механически, но нет ни звука, ни ощущения наполнения лёгких. Это просто движение. Мой взгляд скользит по комнате, выискивая ответы в этих готических тенях, и останавливается на большом, тёмном зеркале в золоченой раме. Я должна увидеть себя. Узнать. Спускаю ноги с кровати. Пол — холодный полированный камень — обжигает кожу тем же ледяным холодом, что и моё сердце. Я иду к зеркалу. Шаги неуверенные, словно я заново учусь ходить. В отражении приближается бледное существо в белой рубашке, с растрёпанными волосами цвета воронова крыла. Я останавливаюсь перед зеркалом. Это моё лицо. Я... узнаю его? Черты кажутся знакомыми: высокие скулы, прямой нос, губы, которые, кажется, должны быть мягкими. Но всё это — как маска. На лице нет ни единой эмоции. Оно прекрасно и пусто, как у мраморной статуи. Глаза того же аквамаринового оттенка, что я помню... но помню ли? В них нет глубины, они смотрят на своё отражение с тем же безразличием, с каким я смотрела бы на портрет незнакомки. Я медленно расстегиваю ещё пуговицу на рубашке, обнажая механизм в груди. В зеркале это выглядит еще более жутко. Идеальная, живая (или нет?) кожа, прошитая чем-то абсолютно чужеродным, бездушным. Я жду, что вот-вот почувствую отвращение, истерику. Но ничего. Только нарастающее недоумение. Кто-то вставил это в меня. Кто-то разрезал меня и вложил внутрь машину. Почему? Я подношу руку к лицу в зеркале, касаюсь своего отражения. Холодно. Я щипаю себя — слабо, потом сильнее. Никакой боли. Только давление, сигнал от нервов к мозгу, лишённый всякой эмоциональной окраски. Я отворачиваюсь от зеркала, мне больше нечего там искать. Вместо этого я подхожу к окну. За свинцовыми стеклами — незнакомый пейзаж: мрачные башни, чёрные сосны, окутанные туманом. Где-то вдали, за лесом, виднеются огни маленького городка. Ничто не кажется знакомым. И тогда до меня доносится звук. Слабый, едва уловимый. Скрипка. Она играет где-то далеко, печальную, бесконечно одинокую мелодию. И что-то во мне... откликается. Внутреннее эхо. Словно эта музыка когда-то что-то для меня значила, словно она была частью меня. Частью той, кем я была... до. Я осторожно открываю тяжёлую дубовую дверь и выхожу в коридор. Он такой же, как комната — высокий, тёмный, поглощающий свет. Стены украшены гобеленами с выцветшими сценами охоты, где искажённые страданием звери убегают от теней в одеждах. Под ногами скрипит старый паркет, и каждый звук кажется невероятно громким в этой давящей тишине. Я иду медленно, почти скользя, прикасаясь пальцами к шершавой каменной кладке стен. Я ищу... что? Знак. Намек. Любую зацепку, которая вернет мне хоть крупицу памяти. Но стены молчат. Они хранят чужие секреты. Повороты коридоров запутанны, как лабиринт. Я прохожу мимо витражного окна, изображающего ангела с печальными глазами и сложенными крыльями. Его скорбный взгляд будто провожает меня. Я чувствую себя призраком в собственном теле, блуждающим по чужому дому кошмаров. Холод металла в груди кажется тяжелее с каждым шагом, безжизненный груз, напоминающий, что я — не просто потерянная. Я — сломанная. И вот, за очередным поворотом, я сталкиваюсь с ней. Буквально. Я не услышала шагов. Она возникла из тени, словно материализовалась из самого мрака. Высокая, стройная женщина в чёрном платье, с кожей бледной, как лунный свет, и волосами — водопадом из ночи. Её глаза, огромные и тёмные, расширяются. В них шок и глубокое, бездонное изумление. Она замирает, и я замираю вместе с ней. Мы стоим, словно два изваяния в полумраке коридора, измеряя друг друга взглядами. Я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу, по моей белой рубашке, и на мгновение задерживается на том месте, где под тканью скрывается холодный металл. Её губы, алые, как свежая кровь, приоткрываются. — Элинор... — её голос — тихий, бархатный. Имя. Оно падает в тишину моего сознания, но не находит отклика. Ни тепла, ни воспоминаний. Просто слово. Я чувствую, как во мне что-то сжимается — не сердце, его нет, а нечто глубинное, пустое место, где сердце должно быть. Она знает меня. И глядя на неё — на эту прекрасную, трагичную женщину, чьи черты кажутся одновременно чужими и бесконечно знакомыми, чьё лицо дышит такой же усталой элегантностью, как этот дом, — во мне рождается предположение. Тихая, наивная надежда, пробивающаяся сквозь лёд. Я смотрю на её тёмные волосы, на разрез глаз, на бледность кожи, такую же, как у меня. И я слышу свой собственный голос, тихий, неуверенный: — Вы... вы моя мать? Я вижу, как её лицо меняется: шок сменяется чем-то сложным — болью, жалостью, а может быть, и ужасом перед моим незнанием. Она делает шаг вперед, и её холодные, изящные пальцы мягко охватывают мою руку. — Да, дитя мое, — говорит она, и её голос теперь звучит как колыбельная, пронизанная неизмеримой печалью. — Я здесь. Ты дома. Её прикосновение должно быть утешительным, но оно кажется таким же холодным, как и всё в этом месте. И в глубине её темных глаз, таких бездонных, я вижу не материнскую любовь, а глубокую, древнюю скорбь. Она мягко проводит рукой по моим волосам, и её взгляд снова задерживается на моей груди, где под тканью скрывается металлический контур. В её глазах вспыхивает что-то тёмное — ярость? Боль? — но мгновенно исчезает, сменяясь той же защитной нежностью. — Ты должна отдыхать, — говорит она тихо, направляя меня обратно к комнате. — Ты... многое пережила. Её слова — убежище, но за ними я чувствую бездну. Я позволяю ей обнять меня. Её объятие — прохладное, строгое, но в нем есть трепетная осторожность. Я погружаю лицо в ткань её платья, пахнущую кипарисом и сухими травами, и пытаюсь найти в этом запахе отголоски детства. Ничего. — Я... я ничего не помню, — вырывается у меня шёпотом, мой голос приглушен складками её одежды. — Ничего, кроме темноты. И потом... эта комната. Её рука на моей спине замирает на мгновение, едва заметно, прежде чем возобновить лёгкие, успокаивающие поглаживания. — Ты была очень больна, дитя моё, — её голос льётся над моей головой, бархатный и убедительный. — Долгий сон. Доктора... они сделали всё, что могли. Кажется, твоя память стала ценой за твое возвращение. Она мягко отстраняется, держа меня за плечи, и её тёмные глаза внимательно изучают моё лицо. Она ищет что-то? Я просто смотрю на неё, чувствуя, как холодок от её пальцев просачивается сквозь тонкую ткань рубашки. — Но теперь ты дома, — говорит она, и в её словах я слышу стальную решимость. — И я никому не позволю снова тебя ранить. Никому. В её взгляде, когда она произносит это, мелькает что-то дикое. — Пойдем, — она берёт меня за руку. Её пальцы сплетаются с моими, и я замечаю, насколько теплее её кожа по сравнению с моей. — Ты должна быть голодна. И устала. Твой сон... был долгим и беспокойным. Она ведёт меня по лабиринту коридоров, и я покорно следую, моя рука в её руке кажется маленькой и безжизненной. Я смотрю на наши сплетенные пальцы. Её — живые, с легким розоватым оттенком под ногтями. Мои — фарфорово-белые, холодные. Она называет меня дочерью. Она говорит о доме. Она говорит о болезни. Но почему её любовь пахнет не молоком и детской присыпкой, а погребальной лилией и остывшим пеплом? Мы подходим к массивной дубовой двери на кухню. Из-за неё доносится запах жареных грибов и какого-то пряного чая. Обычные, земные запахи. Они должны успокаивать. Но внутри меня ничего не шевелится. Ни голод, ни предвкушение. Только холодный, безжизненный металл в груди и тихий, настойчивый шёпот сомнения, который начинает пускать корни в плодородной почве моей беспамятности.

***

Особняк Аддамсов постепенно перестал быть просто набором комнат. И я, похоже, стала его частью. Не дочерью, как утверждает Мортиша, но и не гостьей. Нечто среднее — тихим, бледным призраком, которому позволили остаться. Сегодня вечером за ужином царила особенная атмосфера. Гомес сидел, уставившись в тарелку с жареными актиниями, и его пальцы нервно постукивали по столу. Каждый раз, когда я случайно встречала с его взгляд, он тут же отводил глаза. В его взгляде была вина. Мортиша, восседающая во главе стола, была воплощением ледяного спокойствия. — Элинор, дорогая, не хочешь ли еще желе из мандрагоры? — её голос был сладким, но я научилась улавливать привкус беспокойства под этой сладостью. — Оно прекрасно восстанавливает силы. Я покачала головой. Еда была для меня просто текстурой, лишённой вкуса. Процессом, который моё тело, казалось, помнило, но не чувствовало. Я отодвинула тарелку, и мой взгляд упал на Уэнсдей. Она сидела напротив и не сводила с меня глаз. Её тёмные, пронзительные глаза изучали меня с безжалостным любопытством. Она не пыталась скрыть интерес и подозрение. — Твои зрачки, — произнесла она наконец. — Они не реагируют на изменение света. Я проверяла. Гомес перестал барабанить пальцами. — Уэнсдей, — мягко, но твердо предупредила Мортиша. — Я просто озвучила факт, — парировала Уэнсдей, не отводя от меня взгляда. — Это физиологически невозможно для живого человека. Если, конечно, не учитывать определённые... вмешательства. Я посмотрела на свои бледные, неподвижные руки на столе. Она права. Я сама замечала это, глядя в зеркало. — Я... я была очень больна, — тихо произнесла я, повторяя легенду, которую мне подарила Мортиша. — О, да, — согласилась Уэнсдей, наклонившись вперёд. — Смертельная болезнь, остановка сердца, клиническая смерть. Очень удобно. Стирает все воспоминания, оставляя лишь... чистый лист. Слишком чисто, не находишь? Сестра, о которой я не знала до того, как она не проснулась через тридцать лет своей странной спячки. — УЭНСДЕЙ! — на этот раз голос Мортиши прогремел, как удар грома. — Довольно. Уэнсдей медленно откинулась на спинку стула, на её губах играла едва заметная, довольная улыбка. Она добилась своего. Она бросила камень в тихую гладь нашего вымышленного мира и теперь наблюдала за расходящимися кругами. И тут произошло нечто неожиданное. Пагсли, до этого молча ковырявший вилкой что-то неопознанное в своей тарелке, протянул через стол свою игрушку — мохнатого паука с одним глазом. — Не слушай её, — прошептал он. — Она со всеми так. У меня для тебя друг есть, он тебя не будет бояться. Это был первый акт чистой, безусловной доброты, который я получила в этом доме. Он не видел во мне загадки или проблемы. Он видел просто... меня. Ту, кем бы я ни была. Я медленно протянула руку и взяла мягкую игрушку. — Спасибо, Пагсли, — я попыталась улыбнуться. Мускулы на лице напряглись, подчиняясь с трудом. Мортиша наблюдала за этой сценой, и её лицо смягчилось. В её взгляде читалась сложная гамма чувств: облегчение, боль, материнская нежность. Позже, когда я поднималась по лестнице в свою комнату, я услышала за спиной сдержанный, но яростный шёпот. — Ты не можешь вечно прятать её от правды, мама, — это был голос Уэнсдей. — Я могу дать ей то, чего у неё нет, — вздохнула Мортиша. — Покой. Ощущение дома. Разве этого недостаточно? — Ты даешь ей склеп, — прозвучал холодный ответ. — И рано или поздно, она почувствует, что задыхается.