Часть 6. Элинор

Комната, которую Мортиша настойчиво называла «моей», поглощала звуки, как чёрная дыра. Я стояла посредине, прижимая к груди подарок Пагсли. Его мягкая ткань казалась более реальной, чем холодный металл под моей грудной костью. Слова Уэнсдей звенели в голове. «Ты даешь ей склеп». Она была права. Эта комната, весь этот особняк, несмотря на свое готическое великолепие, был усыпальницей. Не для тела — для личности. Для той, кем я была до «долгого сна». Я подошла к зеркалу, поднесла руку, заслонив один глаз, затем резко отдернула её. В тёмной глубине зрачка не было ни сужения, ни расширения. Я была куклой с нарисованными глазами. Красивой, но неживой. Я снова расстегнула рубашку. Механизм. Он был отрицанием. Отрицанием тепла, пульса, той самой хрупкой, трепетной жизни, что, как я смутно чувствовала, когда-то была моей сутью. Я провела пальцем по холодному, отполированному титану, ища шов, зазубрину, хоть какой-то намёк на несовершенство. Но его не было. Кто мог совершить такое? Кто с такой хирургической, бесчеловечной тщательностью вырезал сердце и заменил его машиной? В памяти, как всегда, была стена. Но теперь я упиралась в неё не просто с недоумением, а с растущим, холодным ужасом. Это не было спасением. Спасение должно нести облегчение, а не эту звенящую пустоту. Это было насилие над моим телом и самой сутью. Я вспомнила вину в глазах Гомеса. Он что-то знал, был частью этого. А объятия Мортиши были смирительной рубашкой из бархата и лжи. Мне нужно было выбраться из этой паутины. Я набросила на плечи первый попавшийся платок — чёрный, кружевной, ещё один элемент этого вечного траура — и бесшумно выскользнула в коридор. В темноте мы были похожи — я и этот дом. Оба — призраки. Я шла не вслепую. Какое-то смутное чутьё, остаток того, кем я была, вело меня. Мимо спящих доспехов в нишах, мимо портретов с бледными, надменными лицами, чьи глаза, казалось, следили за мной с молчаливым осуждением. Я была нарушителем спокойствия в их упорядоченном царстве смерти. И я нашла маленькую, полускрытую гобеленом дверь, ведущую в сад. Замок поддался слишком легко, будто кто-то оставил его незапертым специально. Воздух снаружи был влажным, холодным, полным запахов влажной земли, гниющих листьев и ночных цветов. Я сделала глубокий вдох, и впервые за все время почувствовала, что значит быть частью мира. Сад Аддамсов был таким же, как и всё здесь — прекрасным и извращенным. Кусты были подстрижены в форме стонущих лиц, скульптуры ангелов были покрыты мхом и лишайником, словно они плакали каменными слезами веками. Дорожки, усыпанные чёрным гравием, вились между клумбами, где цвели цветы столь тёмных оттенков, что они казались воплощением самой ночи. Я пошла по одной из них, и гравий хрустел под моими босыми ногами. Холод камня был пронзительным, почти болезненным, с каждым шагом лёд в моей груди, казалось, трескался, обнажая то, что скрывалось под ним — не жизнь, а осознание всей чудовищности моего положения. Я дошла до старого фонтана в центре сада. Вместо воды из его чаши сочилась тёмная, густая жидкость. Я села на мраморный бортик и задрала голову к небу. Между разорванными тучами плыла луна. Холодная, одинокая, незнакомая. Я смотрела на неё и пыталась вызвать в памяти хоть что-то. Имя. Лицо. Мелодию. Обрывок той самой скрипичной музыки, что слышала в первую ночь. И тогда, как будто в ответ на мою мольбу, из глубины сада, из-за стены тёмных кипарисов, снова донёсся звук. Скрипка. Она была, полной такой бездонной, нечеловеческой тоски, что холод в моей груди сжался в тугой, болезненный ком. В этой музыке было отчаяние, запертое в бесконечном цикле, как в ловушке. Она звучала так, будто кто-то пытался выкричать свою боль, но не мог издать ни звука, кроме этого пронзительного, дребезжащего стона. В моих пальцах, лежащих на коленях, зародилось странное, фантомное воспоминание. Ощущение гладкого, отполированного дерева, натянутости струн, веса смычка в руке. Я подняла руки и уставилась на них. Длинные, бледные пальцы. Худые, изящные. Руки скрипачки. Это была я. Я не просто слышала эту музыку, я была ею когда-то. Я вскочила и побежала на звук, не думая о последствиях, не думая ни о чём, кроме этой нити, которая могла привести меня к себе самой. Колючие ветви хлестали по лицу и рукам, холодная роса с трав обжигала кожу. Я бежала, и моё дыхание оставалось ровным, беззвучным, будто я была машиной, запрограммированной на это отчаянное бегство. Музыка становилась громче. Она исходила из маленького, полуразрушенного грота, скрытого за стеной буйно разросшегося плюща. Я замедлила шаг, та пустота в моей груди замерла. Внутри грота, на обломке мраморной колонны, сидела Уэнсдей. Скрипка была прижата к её плечу, её пальцы, такие же бледные и ловкие, как мои, водили смычком. Её лицо было обращено к темноте грота, глаза закрыты, на щеках блестели слёзы, которые мои глаза были неспособны пролить. Она играла мою боль, которую я не могла выразить, не могла даже по-настоящему ощутить. Она играла одиночество, предательство, ужас перед этой металлической пустотой внутри. Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала зависть к её способности чувствовать и плакать. Она оборвала мелодию на высокой, пронзительной ноте, которая, казалось, повисла в воздухе и растворилась, как крик. Её глаза медленно открылись и встретились с моими. — Я знала, что ты придёшь. — Я... — мой голос сорвался. — Это была моя музыка. Она медленно опустила скрипку. — Нет. Это была твоя боль. Твоя музыка была другой, в ней была надежда, даже когда она была грустной, в ней всегда была надежда. Она встала и сделала шаг ко мне. Её маленькая фигурка казалась хрупкой и могущественной одновременно. — Они лгут тебе, Элинор, не потому что злы, а потому что боятся того, что э сделали. — Что они сделали? — шёпотом переспросила я. — Кто... кто я? Уэнсдей посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом, словно взвешивая, сколько правды я могу вынести. — Ты была той, кого любили, — сказала она наконец. — И той, кого убили. Не смертью, бессмертием вот в этом... — она резким жестом указала на мою грудь. — Он думал, что спасает тебя, но он убил в тебе всё, что делало тебя живой. И теперь ты застряла. Она протянула мне скрипку. — Возьми. Я нерешительно протянула руки и прижала скрипку к плечу, так, как диктовала мышечная память моих рук. Пальцы сами нашли своё место на грифе, я провела смычком по струнам. Раздался ужасный, дребезжащий звук. нем не было ни гармонии, ни души, только тот же холодный, безжизненный звук, что издавал механизм в моей груди. Я отшатнулась, скрипка выпала у меня из рук. Я не могла играть. Музыка, которая когда-то была моим дыханием, была для меня мертва. Так же мертва, как и я. — Видишь? — тихо сказала она. — Он забрал не только твоё сердце, но и голос. Я повернулась и побежала прочь из сада, обратно в свой склеп, в объятия лжи, которая была единственным, что у меня осталось. «Он». Кто-то любил меня. Кто-то совершил это чудовищное действо. И где-то в этом мире, за стенами этого дома, был человек, который смотрел на луну в эту самую ночь и думал, что спас меня, а на самом деле, он уничтожил. И я должна была его найти.

***

Я вернулась в свою комнату, прислонилась спиной к холодной древесине, и всё моё тело затряслось от глухой, внутренней вибрации, будто внутри меня рвался наружу крик. Руки мои пахли деревом и канифолью от скрипки. Я поднесла ладони к лицу и вдыхала этот аромат, пытаясь выжать из него каплю воспоминания. Но ничего. Я подошла к зеркалу. Моё отражение было всё тем же: бледная, красивая кукла. Я всматривалась в свои глаза, ища в их глубине хоть искру того, что видела во взгляде Уэнсдей, но там была только ровная, холодная гладь. Я медленно провела пальцем по своему виску, по линии скулы, по губам. Кожа была гладкой, упругой, но абсолютно безжизненной, как у восковой фигуры. Любовь. Кто-то любил меня настолько, что решил, что имеет право отнять у меня смерть и подарить мне вечность. Какая это должна быть любовь — эгоистичная, собственническая, слепая? Любовь, которая не могла принять потерю и предпочла сохранить оболочку, уничтожив содержимое. Мне нужно было имя. Имя того, кто совершил этот акт чудовищного милосердия. Я отвернулась от зеркала и начала ходить по комнате, мои босые ноги бесшумно ступали по ковру. Движение не приносило успокоения, но оно было предпочтительнее неподвижности. Я закрыла глаза, пытаясь силой воли пробить эту стену. Должна же быть хоть одна ниточка, ведущая в прошлое. Одно лицо. Одно имя. Вспомни. Я сосредоточилась на ощущении в пальцах. На том, как они сами ложились на гриф. Это движение было таким естественным, значит, где-то должна быть и мелодия. Та, что я играла. Я напрягала память, слушая внутреннюю тишину, надеясь услышать эхо. Но слышала только гул пустоты, как будто кто-то взял мою жизнь, все мои воспоминания, и аккуратно, хирургически вырезал их, оставив лишь чистый, белый холст. Оставив лишь мышечную память, как жестокую насмешку. Я схватилась за виски, пытаясь вцепиться в призрачные тени, мелькавшие на краю сознания. Холодный свет. Металлический привкус страха. Искусственное, сухое тепло, исходящее от чего-то. От кого-то. «Оно мешает тебе слушать?» «Твоё сердце. Оно издаёт ритм.» Эти слова прозвучали в моей голове так ясно, словно кто-то прошептал их мне на ухо. Это был мой собственный голос, я говорила это кому-то. Тому, у кого было механическое сердце. Тому, чьё присутствие я почти что чувствовала — смутный силуэт в тумане, чьё лицо было скрыто. Я изо всех сил пыталась разглядеть его. Увидеть хоть что-то — цвет волос, форму губ, выражение глаз, но там была только тень. Безымянная, безликая тень, от которой исходило это странное, щемящее чувство... смесь нежности и леденящего ужаса. Кто ты? — мысленно кричала я этому призраку. — Как тебя зовут? Я ждала, что имя всплывет само, как вспомнился мой голос. Но ничего. Только ощущение связи, глубокой и трагичной, как шрам. Мы были связаны этим холодом в груди. Этим проклятием. Я билась о стену собственной памяти, как бабочка о стекло, но она не поддавалась. Я знала, что там, за ней, была целая жизнь. Любовь. Музыка. Боль. Всё, что делало человека человеком. И всё это было украдено у меня. Я подошла к чёрной розе в хрустальной вазе, схватила её и сжала бутон. Бархатные лепестки рассыпались у меня в руке, испуская густой, удушливый аромат. Я ждала, что резкий запах, разрушение красоты вызовут хоть какой-то отклик — отвращение, сожаление, ярость. Но был только факт: роза уничтожена. Бессилие охватило меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Я не могла вспомнить, не могла чувствовать. Я была заключена в собственное тело, как в идеальную, непроницаемую тюрьму, ключ от которой был у того, чьего имени я не помнила. Чье лицо я не могла увидеть. Я опустилась на колени на холодный паркет и уронила голову на руки. Я не могла вспомнить прошлое. Но я могла найти его. Мне нужно было уйти. Вырваться из этой усыпальницы, увидеть его лицо. И, глядя в его глаза, заставить свою мертвую память отозваться. Или окончательно убедиться, что отзываться нечему.

Я двигалась по коридорам как тень, прижимая к груди маленький свёрток с немногими пожитками — тёмный плащ и прочные ботинки, стащенные из гардеробной. Я почти достигла большой дубовой двери, ведущей в прихожую, рука уже тянулась к тяжелой железной ручке, холодной даже сквозь перчатку. Ещё секунда — и я выскользну в ночь, в неизвестность, оставив позади этот дом. — Ты покидаешь нас, дитя моё? Голос прозвучал прямо за моей спиной. Я медленно повернулась. Мортиша стояла в арочном проеме, в руках она держала потухшую свечу. — Я не могу больше находиться здесь. — Это твой дом, — её голос был мягким. — Ты в безопасности здесь. Какая безопасность может быть в склепе? Безопасность от жизни? От правды? От самой себя? — Безопасность? — я сделала шаг вперед, и лунный свет упал на моё лицо. — Или забвение? Вы держите меня здесь, как прекрасную вазу с увядшими цветами. Вы поливаете её водой из лжи, ставите в красивую нишу и делаете вид, что всё так и должно быть. Я прижала ладонь к груди, к тому месту, где под тканью скрывался холодный металл. — Но я не ваза, и цветы во мне не увяли. Их вырвали с корнем. И я не могу... я не могу выносить эту тишину! Последние слова сорвались с моих губ с силой, которую я сама от себя не ожидала. Это был выдох, полный такой бездонной, немой агонии, что даже неподвижное лицо Мортиши дрогнуло. — Какая тишина, дитя моё? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. — Тишина внутри! — прошипела я, сжимая кулаки. — Тишина, которая остаётся, когда ты не помнишь, как пахнет дождь на твоей коже. Когда ты не чувствуешь вкус слез. Когда ты слышишь музыку и знаешь, что она была твоей, но не можешь воспроизвести ни одной ноты! Это тишина после взрыва, который стёр всё. И вы... вы предлагаете мне слушать её вечно, притворяясь, что это — музыка! Я была готова к гневу, к ледяному отпору, к попытке силой удержать меня. Но не к тому, что произошло дальше. Мортиша опустила взгляд. Она показалась мне внезапно усталой, почти сломленной. В её осанке, всегда безупречно прямой, появилась едва заметная сутулость. — Я... я пыталась дать тебе покой, — прошептала она. — То, чего у тебя не было. Она подняла на меня глаза, и в их бездонной темноте я увидела смесь вины и страха. — Ты права, — тихо сказала она. — Это — склеп. Но не по моей воле. Я... я боялась, что правда убьет тебя окончательно. Она помолчала, её пальцы сжимали и разжимали основание свечи. — Ты ищешь ответы, — наконец произнесла она, и её голос был полон нерешительности. — Возможно... возможно, они ждут тебя там, где всё началось. Я застыла, не дыша, боясь спугнуть этот хрупкий момент. — Где? — выдохнула я. Мортиша отвела взгляд, глядя в тёмное окно, словно там, в ночи, она видела призраков прошлого. — Академия Невермор, — произнесла она. — Ты была ученицей там. Там... там ты была счастлива. Возможно, его стены и тени скажут тебе больше, чем я когда-либо смогу. Она сделала шаг в сторону, освобождая мне путь к двери. — Иди, — прошептала она. — Но помни... — её голос окреп, — некоторые двери, будучи открытыми, уже не закрываются. Некоторые истины... не отступают. Я смотрела на неё и видела в ней такую же потерянную душу, как и я сама. — Спасибо, — сказала я тихо. И это было не благодарностью за предложение. Это было прощанием. Я повернулась, взялась за холодную железную ручку и потянула на себя. Дверь открылась, впуская внутрь порыв влажного, ночного воздуха. Я переступила порог, не оглядываясь. Я знала, что она стоит там, в темноте, наблюдая, как я ухожу в ночь, навстречу призракам, которых она так старательно прятала от меня.