Часть 3

Дни слились в череду серости и тоски. Физические раны от ремня зажили, оставив бледные полосы — вечное напоминание о ее месте. Но внутренняя рана, растерзанная, воспаленная, лишь глубже въедалась в душу. Люциус больше не трогал ее неделю, и эта передышка была самой изощренной пыткой. Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставлял ее сердце замирать в ожидании нового кошмара. Он изобретал наказания. Иногда за малейшую провинность — пыль на раме картины, слишком громкий шаг. Он не избивал её и сексуально не притрагивался. О нет, он использовал более изощренные методы. Он лишал ее ужина, и она сидела в своей комнате, слушая, как из столовой доносятся звуки посуды и его ровный голос, отдающий распоряжения эльфам. Голод становился еще одним кнутом, подчиняющим ее волю. Еще одним любимым занятием Люциуса было—ставить Беллу на колени и заставляя ее смотреть в свои глаза, говорить о том, как все, что было в ее жизни до рабства, продолжает так же существовать и без нее. В такие моменты девушка уже сама хотела, чтоб он бил ее или насиловал, лишь бы прекратил эти разговоры. Так проходила неделя за неделей. Пока однажды вечером он не вызвал ее в гостиную. В камине пылал огонь, а на низком столике стоял серебряный поднос с едой — жареный цыпленок, теплый хлеб, фрукты. Аромат сводил с ума после недель недоедания и постоянного желания съесть хоть что нибудь.             «Ты голодна?» — спросил Люциус, развалившись в кресле. Он смотрел на нее, как змея на птичку. Белла, стоя посреди комнаты, молча кивнула, не в силах оторвать глаз от еды. «Тогда проси», — его губы тронула легкая улыбка. Она замерла. «П-прошу…» «Нет, — он покачал головой. — Не так. Умоляй. Убеди меня, ничтожная вещь, что ты заслуживаешь эту еду». Слезы выступили на ее глазах. Унижение жгло щеки. Она опустилась на колени. «Пожалуйста… Я очень голодна.. Можно мне поесть хоть чучуть». «Ты видимо совсем не голодна» «Умоляю, хозяин, разрешите мне поесть» «Слишком просто. Ползи». Ошеломленная, она посмотрела на него. Его взгляд был непроницаем. Дрожа, она опустилась на четвереньки и поползла по ковру к его креслу. Каждый сантиметр давался ценой невыносимого стыда. Он наблюдал, наслаждаясь ее медленным унижением. Когда она оказалась рядом, он протянул ногу и легонько толкнул ее носком ботинка в плечо. «Лакай. Как собака. С моей руки». Он отломил кусок хлеба, обмакнул его в соус и протянул ей на ладони, держа высоко. Элис, рыдая от стыда, вынуждена была поднять голову и взять хлеб губами, не касаясь его руки. Пальцы его все равно коснулись ее подбородка, оставили жирный, липкий след. «Вот видишь, — сказал он мягко— даже животное можно научить послушанию. Но тебе нужно научиться большему. Ты должна хотеть того, чего хочу я». Он встал и подошел к камину. Пламя отражалось в его холодных глазах. «Сегодня твои родители подписали окончательные бумаги. Они отказались от всех прав на тебя. Навсегда. За галлеоны, которые я им простил». Он повернулся к ней. В руке он держал свернутый лист пергамента с официальными печатями. Он протянул его ей. «Прочти». Белла дрожащими руками развернула документ. Имена ее родителей. Их подписи. Строгие, черные буквы, которые навсегда отрекались от нее. Мир поплыл перед глазами. Последняя ниточка, связывающая ее с прошлой жизнью, с надеждой, была оборвана. Это был не просто юридический акт. Это было убийство ее надежды. Она уронила пергамент и разрыдалась, тяжелыми, надрывными рыданиями, исходившими из самой глубины ее разбитой души. Люциус подошел и встал над ней. «Теперь ты полностью моя. Никто не придет за тобой. Никто не вспомнит о тебе. Твое существование имеет смысл только в этих стенах. И только пока ты мне полезна». Он схватил ее за волосы и потащил через гостиную в свою спальню. Он демонстрировал свою власть над каждым сантиметром ее тела, над каждым ее стоном, над каждой слезой. Он заставлял ее повторять унизительные слова, признавать себя его вещью, его рабыней. Он растянул ее страдания на долгие часы, пока она не перестала чувствовать что-либо, кроме всепоглощающей пустоты и боли. Наигравишись словестно, он принялся снимать одежду с содрагающегося в рыданиях тела девушки. В этот раз он решил, что просто выебать её будет не достаточно. «Встань на колени» Белла повиновалась. Пах Люциуса оказался прямо перед её лицом. «Так и будешь на него смотреть?» Девушка решила скосить под дурочку. Но это не помогло. Мужчина сдавил её челюсть так, что она не произвольно разомкнула губы. В эту же секунду его член скользнул в приоткрывшийся рот. Введя его сразу на всю длину, он издал довольный стон. Белла же в этот момент не разделяла его радости. Его плоть упиралась в её горло, создавая ощущение удушья. Его толчки не заставили долго ждать рвотных позывов. Белла начала давиться собственными слюнями. Руками она пыталась сначала оттолкнуть мужчину, но поняв, что идея бесполезная. Правой рукой она взяла его член, чтобы уменьшить длину входящую в рот. Стало немного легче. Но горло все равно саднило, на глазах выступили слёзы. Она чувствовала, как они смешиваются со слюнями и стекая по подбородку капают на пол. Насладившись минетом, Люциус наконец-то вышел из неё. Но это был не конец. Резким движением он схватил её за волосы и потянув наверх заставляя Беллу встать, швырнул её к дивану. Подойдя он развернул её к себе спиной. После чего вновь вошёл в тело в девушки. За всё время таких половых актов она могла бы уже привыкнуть. Но он каждый раз умудрился сделать так, чтоб ей было больно, как впервый. Сегодня его толчки были не равномерными. Он то ускорялся, то замедлялся. В какой-то момент он начал вкалачиваться с такой силой. Белла уже начала думать, что сейчас он либо разорвет её бедную матку, или затолкает её куда-нибудь в область желудка. «На колени, лицом по мне!» - доставая член, с командовал мужчина. Приказ был тут же выполнен. Люциус кончил на её бледное исхудалое лицо. Спермы в этот раз было больше, чем обычно. «Слижи её всю!» Это было даже унизительнее, чем есть с его рук. Но выбора не было. Белле пришлось убирать белое вязкое вещество со своего лица пальцами, а после облизывать их. Вдоволь насладивишись унижениями Малфой отпустил ее. Девушка поплелась обратно в свою каморку, ее шаги были механическими. Она не плакала. Слез больше не осталось. Она посмотрела в маленькое, перекрытое решеткой окно на серое предрассветное небо. И впервые за все время подумала, что смерть была бы куда более милосердной участью, чем эта бесконечная ночь, в которую он превратил ее жизнь. Ее страдания стали воздухом, которым она дышала. И не было им конца