Часть 4

— Ммм. Ну, неожиданно, что сказать, — Мэри отложила стакан, и её взгляд стал изучающим. — Ты знала? — не мог скрыть изумления Сириус. — Ты правда думал, что я такая дурочка и не замечаю таких вещей? — она покачала головой, и в уголках её губ заплясала тень улыбки. — И, как я понимаю, ты покопался в архивах и узнал, что я тоже отношусь к волшебникам. — Но я ни разу не видел тебя в Хогвартсе, мы ведь ровесники. Или в других волшебных местах, — его голос дрогнул от сомнения. — Я сомневался в своих находках до самого последнего момента. — Я не пользуюсь магией вот уже почти пятнадцать лет, — её голос стал тихим, но твёрдым, — и не собираюсь начинать. Но я тебя люблю. Поэтому не вижу смысла нам расставаться из-за этого. Если хочешь, можешь пользоваться магией дома. Я, в общем-то, не против. Он смотрел на неё, и в его груди что-то болезненно сжалось — от облегчения и от новой тревоги одновременно. Он подошёл ближе. — Мэри, понимаешь… моя мама старых нравов. Она свято хранит идею о чистоте крови. Ты можешь ей сказать, что ты… чистокровная? И мы просто больше не будем поднимать эту тему. Она отвернулась к окну, где темнел вечерний город. — Давай потом вернёмся к этому разговору. Не хочу про это сейчас. Наступило неловкое затишье,растянувшееся на два дня. Они говорили о бытовых мелочах, но невидимая стена молчания о главном стояла между ними. Сириус думал, что она передумает и визит не состоится. Утром на третий день Мэри нашла на тумбочке дымящийся кофе и записку, написанную его размашистым почерком: «Сегодня мама хочет нас видеть. В три. У тебя есть время собраться. Не дави на себя. Если не хочешь — всё в порядке. Я всё объясню». В ней смешались чувства: любовь к человеку, который ждал её решения, и холодная, давняя обида на мир, от которого она сбежала. «Поклялась же больше не связываться с волшебниками. Никогда», — пронеслось в голове. Она открыла старый чемодан, долго лежавший на антресолях. Там, под стопкой маггловских свитеров, лежало простое чёрное платье — не слишком вызывающее, в меру скромное. То, что надо для визита в семейную цитадель. Она надела его, поймав своё отражение в зеркале. «Что вообще сейчас популярно в волшебном мире?» — с горькой иронией подумала она, надевая платье. Ровно в три он поднялся к ней. Мэри стояла у зеркала в простом чёрном платье, вставляя в уши маленькие жемчужные серёжки. Увидев её, он замер. Она была прекрасна, но что-то было не так. Потом он понял — её глаза. Они были одного, тёмно-карего цвета. Она надела линзы. — Ты… — он не закончил. — Я не хочу, чтобы твоя мать с первого взгляда искала во мне что-то необычное, — тихо объяснила она, поправляя прядь волос. — Пусть видит просто девушку. Просто Мэри. Он подошёл, осторожно обвил её талию и прижал к себе, уткнувшись лицом в её шею. — Ты всегда прекрасна. Но… твои настоящие глаза мне нравятся больше. — Знаю, — она обернулась и поцеловала его в щёку. — Но сегодня — так. В прихожей особняка Блэков на площади Гриммо 12 воздух стынул, словно его никогда не касалось солнце. Мрачные портреты провожали их тяжёлыми взглядами. Мэри шла, глядя прямо перед собой, её поза была безупречно прямой. Она смотрела на всё это как на испытание, которое нужно пройти с достоинством. Вальбурга Блэк ждала их в гостиной, восседая в кресле, как тёмная королева. Её пристальный, оценивающий взгляд скользнул по Мэри с головы до ног, задержавшись на её лице. И задержавшись дольше, чем нужно. В комнате ещё расположились Регулус с его женой Аделиной — Здравствуйте, — чётко и вежливо сказала Мэри, слегка кивнув. Вальбурга несколько секунд молчала, изучая её. Потом её взгляд перешёл на Сириуса. — Ну? Неужели ты не познакомишь нас должным образом, сын? Или её происхождение столь сомнительно, что имя и фамилию стоит скрывать? Сириус почувствовал, как у него похолодели ладони. Но Мэри опередила его, сделав лёгкий шаг вперёд. — Мэри Гриндевальд, — произнесла она своим чистым, уверенным голосом, и два слова прозвучали в гробовой тишине зала как удар колокола. Эффект был мгновенным, но совершенно разным для каждого. У Регулуса, сидевшего в стороне с невестой, дёрнулся уголок глаза. Аделина нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, где слышала эту фамилию. Но самое главное — лицо Вальбурги Блэк. На нём не было ужаса или восхищения. Сначала промелькнуло острое, хищное любопытство, затем — глубокая, леденящая настороженность. Фамилия «Гриндевальд» не была для неё пустым звуком. Она была крючком, зацепившимся в памяти о тёмных историях и запрещённых разговорах. Она знала. Но знала недостаточно, чтобы быть уверенной. И эта неуверенность парализовала её ярость лучше любой защиты. — Гриндевальд… — протянула она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не просто холодность, а расчётливая осторожность. — Необычная фамилия. Континентального происхождения? — Моя семья родом из Центральной Европы, — легко ответила Мэри, будто обсуждала погоду. — Но я выросла здесь, в Англии. Она снова уклонилась, не солгав. Вальбурга прищурилась, её взгляд впивался в лицо девушки, будто пытаясь разглядеть под маской одноцветных глаз что-то знакомое, ту самую легендарную черту. — И вы… поддерживаете связи с вашей… исторической родиной? — вопрос был отточен, как кинжал. — Нет, — ответила Мэри просто, и в её голосе прозвучала такая окончательность, что даже Вальбурга не посмела переспросить. — Эта часть жизни моей семьи закрыта. Навсегда. Повисло тяжёлое молчание. Вальбурга, лишённая своего главного оружия — прямого обвинения в магглородстве — и смущённая звенящей в воздухе непростой фамилией, на секунду потеряла инициативу. Она не могла нападать, не зная точно, что перед ней. Но и принять её не могла. — Странный выбор… для девушки из такой семьи, — наконец выдохнула она, и это звучало почти как поражение. — Каждый имеет право на свой выбор, миссис Блэк, — мягко, но неопровержимо парировала Мэри. — Даже если он не соответствует чужим ожиданиям. Разговор покатился дальше по опасным, но уже не таким минным полям. Вальбурга, сбитая с толку, ограничивалась формальностями. Когда они уходили, она больше не приглашала Мэри «заходить». Она лишь холодно кивнула, её взгляд всё ещё пытался разгадать загадку, которую так и не смог понять. На улице Сириус выдохнул, будто продержался под водой десять минут. — Ты слышала, как она произнесла «Гриндевальд»? Она знает! Или догадывается… — Но она не уверена, — поправила его Мэри, снимая наконец в темноте линзы и морщась. Её настоящие, разные глаза блестели в свете фонаря усталостью и странным удовлетворением. — И это держит её в узде. Иногда неопределённость — лучшая броня. Он обнял её, чувствуя, как она дрожит от сброшенного напряжения. — Зачем ты надела линзы? Она всё равно ничего не разглядела бы. — Потому что, — Мэри прижалась к нему, и её голос прозвучал приглушённо, — сегодня я хотела, чтобы она боролась с призраком из слухов, а не с живой девушкой с пёстрыми глазами. Пусть боится фамилии, а не меня. Они пошли прочь от чёрного дома. Сириус понимал — битва не была выиграна. Но была достигнута хрупкая, опасная ничья. Его мать теперь знала ровно столько, чтобы бояться, и слишком мало, чтобы атаковать. А Мэри, спрятав самое заметное, оставила на виду лишь своё имя — и оно сработало, как щит.