Часть 5

Мгла, прилипшая к одежде в особняке на площади Гриммо, казалось, не хотела отпускать их даже здесь, в их собственном маленьком мире над баром. Не ссора — ссору можно было бы потушить криком или прикосновением. Это было нечто иное: молчаливая стена из невысказанного, которая выросла между Сириусом и Мэри за последние пару дней. Он ловил на себе её взгляд — не сердитый, а вопрошающий, усталый — и чувствовал, как слова, уже готовые сорваться с языка, превращаются в ком ледяного страха в горле. Ему отчаянно хотелось перестать скрывать. Выложить перед ней всю правду о магии, о себе, о прошлом, что тянулось за ним, как шлейф пепла. Но он боялся, что эта самая правда станет тем самым клинком, что расколет пополам их хрупкий, только отстроенный мир. Именно в эту зыбкую тишину, как камень в стеклянную гладь, ворвалась Мэри. Она распахнула дверь, не стучась, её обычно спокойное лицо было бледно, а в глазах стоял немой ужас. В трясущихся пальцах она сжимала небольшой глиняный бутылёк, заткнутый залитой сургучом пробкой. — Что это, чёрт возьми, такое? — выдохнула она, простирая сосуд к Сириусу, будто поднося разорвавшуюся гранату. Он узнал это с первого взгляда. «Дрыгни-взрывница». Дешёвый, но эффективный волшебный предохранитель, любимая игрушка гоблинских контрабандистов и подвыпивших завсегдатаев «Дырявого Котла». Травы внутри, казалось, пульсировали зловещим багровым светом, готовые рвануть от малейшей встряски. Не говоря ни слова, Сириус выхватил бутылёк из её оцепеневших пальцев. Тот жужжал на его ладони, как разъярённый шершень, излучая лёгкое, зловещее тепло. Он развернулся и стремительно вышел, сбегая по скрипучей лестнице вниз, в пустой ещё бар. Мысли лихорадочно метались: кто? зачем? как эта мерзость попала сюда, в её мир? Через пару минут он вернулся. Бутылька в руках уже не было. Но напряжение в комнате не исчезло — оно сгустилось, стало почти осязаемым. Мэри стояла на том же месте, её глаза, полные минут назад паники, теперь сверкали обидой и жгучим недоумением. — Ну? — бросила она, и в её голосе дрожали сдерживаемые эмоции. — Я же нашёл сотрудников, которые разбираются в… этом, — проворчал Сириус, раздражённо проводя рукой по лицу. Усталость от двойной жизни, страх за неё, злость на незваных гостей, принёсших сюда свою грязь — всё это вырвалось наружу в одной неудачной, колкой фразе. — Тебе лучше просто не мешать, если не разбираешься. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки. Мэри отшатнулась, будто её ударили. Всё её существо, секунду назад напряжённое от тревоги, вдруг обмякло, затопилось леденящим пониманием. — Не мешать, — повторила она беззвучно, лишь шевеля губами. Потом голос вернулся к ней, тихий и страшный своей отстранённостью. — Если не разбираешься. Она медленно кивнула, и в её глазах, таких ясных обычно, промелькнула тень чего-то древнего и выжженного — знакомого Сириусу по собственному отражению в тёмных окнах на площади Гриммо. — Ты прав, — сказала Мэри, и её взгляд скользнул мимо него, куда-то в глубь комнаты, в их общее прошлое. — Я действительно не разбираюсь. Я очень, очень старалась не разбираться. Годами. Она сделала шаг назад, к двери, и это движение было не побегом, а отступлением. Так отступают с поля боя, поняв, что сражаться больше не за что. — Мэри, — голос Сириуса наконец прорвался сквозь оцепенение, в нём зазвучала неподдельная тревога. Он протянул к ней руку, но было уже поздно. — Знаешь, я поняла, — она обернулась на пороге, и её лицо было печально и спокойно. — Я думала, мы строим что-то нормальное. Простое. Место, где не нужно ничего взрывать, ничего скрывать, где достаточно просто вытирать столы и смеяться над глупостями. Глупо, да? Она горько усмехнулась, и эта усмешка резанула Сириуса острее любой истерики. — Я ведь ушла от всего этого. Добровольно. Заткнула уши, закрыла глаза и убежала так далеко, как только могла. Думала, если не видеть, не слышать, не трогать… то это перестанет существовать. И для меня — да. Перестало. — Её голос дрогнул. — Но оно никуда не делось. Оно живёт в тебе. И ты принёс его сюда. В наш дом. «Это не я», — хотел крикнуть Сириус. Но слова застряли. Потому что это был он. Он принёс сюда свою войну, свои страхи, своих демонов. — Я не могу, Сириус, — прошептала Мэри, и в её глазах наконец выступили слёзы — не злые, а бесконечно усталые. — Я не могу снова жить в этом полумраке, среди шёпотов и взрывающихся банок. Я уже один раз выбрала свет. Простой, глупый, нефантастический свет. Она повернулась, чтобы уйти, и её фигура в дверном проёме казалась такой же хрупкой и потерянной, как тогда, в проклятом особняке. — Мэри, подожди! — Сириус сорвался с места, его рука наконец настигла её, легла на плечо. Но не чтобы удержать силой. Чтобы остановить. Чтобы попросить. — Я… я не хотел. Я боюсь. Она не обернулась, но и не стряхнула его руку. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я тоже боюсь. Но я боюсь уже не магии, Сириус. Я боюсь того, во что она превращает людей. В чём она заставляет их жить. И я вижу, как ты в этом живёшь. Каждый день. И я не знаю, смогу ли я снова войти в эту тьму, даже если войду, держась за твою руку. Её слова упали в тишину комнаты, и эта тишина стала окончательным приговором всему, что они не сказали друг другу за эти дни. Сириус стоял, чувствуя, как его тайна, его страх, его прошлое — всё это огромное, чёрное нечто — наконец вырвалось наружу и встало между ними живой, неодолимой стеной. И он понял, что никакие слова уже не разрушат эту стену. Только поступок. Только безумная, всепобеждающая честность, на которую, возможно, у него уже не хватит ни сил, ни времени.Мгла, прилипшая к одежде в особняке на площади Гриммо, казалось, не хотела отпускать их даже здесь, в их собственном маленьком мире над баром. Не ссора — ссору можно было бы потушить криком или прикосновением. Это было нечто иное: молчаливая стена из невысказанного, которая выросла между Сириусом и Мэри за последние пару дней. Он ловил на себе её взгляд — не сердитый, а вопрошающий, усталый — и чувствовал, как слова, уже готовые сорваться с языка, превращаются в ком ледяного страха в горле. Ему отчаянно хотелось перестать скрывать. Выложить перед ней всю правду о магии, о себе, о прошлом, что тянулось за ним, как шлейф пепла. Но он боялся, что эта самая правда станет тем самым клинком, что расколет пополам их хрупкий, только отстроенный мир. Именно в эту зыбкую тишину, как камень в стеклянную гладь, ворвалась Мэри. Она распахнула дверь, не стучась, её обычно спокойное лицо было бледно, а в глазах стоял немой ужас. В трясущихся пальцах она сжимала небольшой глиняный бутылёк, заткнутый залитой сургучом пробкой.