Часть 7

Встреча с Гриндевальдом предзнаменовывала нечто особое, даже слегка пугающее. То, что она пыталась скрывать так много лет — своё происхождение, — сегодня вновь предстало перед ней. Она шла с холодной уверенностью и спокойствием. Она никогда не обучалась магии, но она жила в её крови и даже съедала её заживо. Об этом она не рассказывала Сириусу или кому‑либо ещё — она просто рыдала ночами от магии, которая, казалось, убивала её изнутри. Дверь в гостиную распахнулась — и перед волшебником предстала Мэри. Её белоснежные волосы были небрежно собраны в хвост, а в глазах читалась уверенность. Волшебник пристально осмотрел её. Казалось, в его глазах читалась нотка страха: всё‑таки перед ним стояла его потерянная внучка. — Смелое заявление, — вдруг с усмешкой сказал Гриндевальд. — Как и четырнадцать лет назад. Не изменяю традициям. И зачем я вам понадобилась? — Резонанс получается, не правда ли, Мэри? — от одного лишь упоминания её имени холод пробежал по телу. — Ты вращаешься с магглами всю жизнь. Тебе ведь предлагали жить обычной волшебной жизнью в Хогвартсе, но ты выбрала воспротивиться моему решению. — Обычной жизнью? Что вы понимаете под обычной жизнью? Из‑за вас погибли мои родители, и вы ещё хотите, чтобы я слушалась вас? Мне уже не восемь лет, увы, я выросла и не собираюсь слушаться. Казалось, тень сомнения блеснула в его глазах. Он медленно провёл рукой по резному подлокотнику кресла, словно собираясь с мыслями. — Да, ты выросла. Но ты не учла один момент. Тебя некому защищать. Я теперь правитель волшебного мира. Мэри едва заметно усмехнулась, её пальцы сжались в кулаки, но голос оставался ровным: — Хотите, чтобы я вернулась к волшебству? Да не дождётесь. Гриндевальд резко поднялся. Его мантия взметнулась, словно крылья хищной птицы. — Ты думаешь, что сможешь мне противостоять? — в его голосе звучала ледяная насмешка, но взгляд оставался острым, как лезвие. Мэри не отступила. Её спина выпрямилась, а в глазах вспыхнул не страх, а холодное пламя непокорности. — Вы знаете, что такое боль? — тихо, но твёрдо спросила она. — Не та боль, которую вы причиняете другим, а настоящая — та, что выжигает душу, лишает сна и покоя. Вы видите эти шрамы? — Она резко подняла рукава, обнажив предплечья, испещрённые десятками бледных рубцов. — Это следы не от ножей, а от отчаяния. Это боль, которая режет по сердцу, сметая всё на своём пути. Гриндевальд невольно задержал взгляд на её руках, но тут же вскинул голову, пытаясь скрыть замешательство. — И что это должно доказать? — процедил он, с трудом сохраняя хладнокровие. — То, что вы никогда не поймёте, — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Вы не знаете, что значит быть запертой в лаборатории, когда над тобой ставят эксперименты, словно над животным. Когда каждый день — борьба за глоток воздуха, когда ты не думаешь о спасении, а считаешь дни до конца, молясь, чтобы он наступил поскорее. Она сделала шаг вперёд, и в её взгляде вспыхнуло нечто неукротимое — не ярость, а выстраданная решимость. — Вы говорите о магии как о власти, о наследии, о силе. Но вы не понимаете главного: настоящая сила — не в том, чтобы подчинять других. Она — в том, чтобы выжить, когда всё кричит: «Сдавайся!» Она — в том, чтобы встать, несмотря на боль, несмотря на шрамы, и сказать: «Я — жива». Гриндевальд молчал. Впервые за долгие годы он ощутил нечто странное — не гнев, не презрение, а… понимание? Эти шрамы, эти слова — они не вписывались в его картину мира, где сила измерялась кровью и заклинаниями. — Ты наивна, — наконец произнёс он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Магия не терпит слабости. Она требует поклонения. — А я не поклоняюсь ей, — тихо ответила Мэри. — Я принимаю её. Как часть себя. Как рану, которая болит, но делает меня сильнее. Потому что если я пережила это, то переживу всё. Молчание повисло между ними, тяжёлое, как грозовая туча. За окном сверкнула молния, на мгновение озарив их лица — его, изборождённое жестокостью, и её, отмеченное болью и несгибаемой волей. — Посмотрим, — прошептал Гриндевальд, отступая к двери. — Посмотрим, как долго ты сможешь сопротивляться, когда магия потребует свою цену. Он исчез в темноте коридора, оставив Мэри одну — с её шрамами, её болью и её непокорным сердцем. Мэри медленно опустила рукава, пряча рубцы от чужих взглядов. В тишине комнаты она наконец позволила себе выдохнуть — долгий, прерывистый выдох, в котором смешались горечь, усталость и… странное чувство освобождения. Не победы над Гриндевальдом. Победы над собой. Она подошла к окну. Дождь хлестал по стёклам, размывая очертания мира. Где-то там, за стеной воды, был Сириус. Он не знал всего — не знал о лаборатории, об экспериментах, о бессонных ночах, когда она считала шрамы, как молитвы. «Нужно ему рассказать», — подумала она. Но не сейчас. Сейчас ей нужно было понять, кто она теперь. Магия. Её проклятье и её дар. Она больше не могла прятаться. Правда была в том, что магия жила в ней — не как слуга, а как дикий зверь, которого нельзя приручить, но можно услышать. Мэри прижала ладонь к стеклу. Холод пронзил кожу, но она не отстранилась. Вместо этого она почувствовала — едва уловимое покалывание в пальцах, тепло, поднимающееся из глубины. Магия откликалась на её боль, на её волю, на её жизнь. — Я не твоя рабыня, — прошептала она, обращаясь к силе, что текла в венах. — Но и не жертва. Мы — одно целое. И я решу, как нам жить дальше. За окном молния вспыхнула вновь, озарив комнату ослепительным светом. И в этом свете Мэри увидела то, чего не замечала раньше: её тень на стене пульсировала, переливалась, принимая очертания чего-то большего — не просто волшебницы, а воплощения боли, воли и свободы. Это было начало. Не конца. А нового пути. Где-то вдали ударил колокол, возвещая рассвет. Новый день. Новая Мэри.