– левой рукой, я держусь за соломинку троса

– правой рукой я держу тебя

за руку, просто.

Уилл и Робин сидели спиной к спине, не столько для тепла, сколько для чувства прикрытости тылов. Между ними змеились провода — чудовищно нелепый план оживить труп демогоргона в качестве проводника в Изнанку. Команда разделилась. Одна половина, более «социально приемлемая», отправилась будить мистера Кларка, надеясь на его научный гений. Другая, та, что привыкла пачкать руки, пошла за главным ингредиентом — телом. А они, два самых странных винтика в этой безумной машине, остались на крыше. Тишина между ними была не неловкой, а привычной. Они понимали друг друга без слов — два человека, которые слишком много знают и слишком мало говорят об этом. Уилл медленно наматывал провод на ладонь, его пальцы дрожали не от холода.       — Это ведь и благодаря тебе у меня всё получилось, — вдруг проговорил он, голос прозвучал громко в ночной тишине. Робин, возившаяся с паяльником, замерла.       — Правда? — она обернулась. — Я думала, вся заслуга — Сэм. Со слов Джойс и даже Майка.       — Да, но.. — Уилл покусывал губу, собираясь с мыслями. — Ты рассказала мне о Тэмми. И в какой-то момент.. твои слова стали решающими. Помогли всё расставить по местам.. Или начать расставлять.       — Расскажешь?       — Майк — Уилл глубоко вдохнул и начал, и имя прозвучало как эхо из другого мира, — Майк — моя Тэмми. Тот человек, о котором я долгое время мечтал. Но мечты.. разбились о реальность. Воспоминания с ним яркие, они грели. Но они меркнут, когда понимаешь, что это всего лишь воспоминания. И любовь.. невзаимная. Она как красивый, но ядовитый цветок. Им можно любоваться, но нельзя питаться. А когда ты голоден и готов сдаться.. появляется Сэм. Робин медленно кивнула, собирая в голове пазл.       — И она.. твоя Викки? — уточнила она, проводя параллель с той самой, которая стала для неё самой откровением.       — Да, — прошептал Уилл. — Она начинает не с пустых обещаний. Она начинает с воспоминаний о нашей дружбе, о том, что мы уже знаем друг друга. А потом.. она держит меня так уверенно, даже когда сама едва стоит на ногах. Она раскрывает мне свои чувства, рискует, чтобы у меня всё получилось.. а я.. — его голос дрогнул.       — А ты теперь запутался, — закончила за него девушка.       — Возможно.       — Говоря о Сэм, — продолжила Робин, её тон стал аналитическим, как если бы она разбирала логическую схему, — я видела, как она на тебя смотрит. И даже в голову не приходило, что всё зайдёт так далеко. Так в чём же твоя проблема? Если отбросить моральные терзания общества.       — Я запутался в себе. Я столько лет был влюблён в Майка. И думал, что девушки.. не для меня. Вообще. А теперь.. я просто держусь за неё, потому что она мой якорь в этом аду? Или я действительно что-то чувствую? И если чувствую, то что? Благодарность? Зависимость? Или.. что-то ещё?       — Так вы.. вы сами говорили об этом?       — Говорили, — признался Уилл. — Точнее.. она сказала, что у меня есть время. Что до моих восемнадцати она не перейдёт черту. Даже если я захочу. Даже если.. я решу быть с девушкой. Она дала мне пространство. И от этого ещё страшнее. Робин присвистнула тихо.       — Чёрт. Это.. на удивление ответственно с её стороны. Хотя и чертовски сложно. — Она помолчала. — Может, и правда стоит подождать? Не сейчас, в этом огне, разбираться. Подождать, пока всё это хоть как-то уляжется. И тогда уже на свежую, не затуманенную адреналином и страхом голову, копаться в себе. Но не сейчас. Сейчас, если её поддержка тебе важна, если она держит тебя в здравом уме.. не копай. Не ищи ответа, если боишься, что он тебе не понравится. Просто прими это. Как факт. Ты нуждаешься в ней. Она — в тебе. Всё остальное.. вторично. Пока вы оба живы. Уилл слушал, и её слова, такие же прямые и бескомпромиссные, как она сама, приносили странное облегчение. Не решение, но передышку.       — Если бы я мог взглянуть на всё со стороны.. — вздохнул он. — Как ты видела её взгляд на меня. Увидеть всё ясно.       — Со стороны всё кажется проще, — Робин горько усмехнулась. — Но мы всегда в центре своего собственного шторма. Просто помни: нет правильного или неправильного чувства. Есть то, что помогает тебе выжить. И то, что убивает. Если она помогает — цепляйся. Разберёшься потом. Если начнёт душить — оттолкнёшь. У тебя, кажется, хватит на это сил. — Она снова взяла паяльник, и щелчок выключателя прозвучал как точка в разговоре. —А теперь давай закончим с этой адской гирляндой. Пока наши друзья не принесли нам в подарок живого демогоргона вместо мёртвого. Уилл кивнул, и его пальцы снова обрели твёрдость. Вопросы никуда не делись. Они висели в воздухе, как и провода между ними. Но теперь они висели не давящей гирей, а просто.. фоном. Ещё одной частью этого безумного мира, в котором нужно было выживать. По одному дню. По одному шагу. И если сегодня этот шаг делался рядом с ней — с той, которая была и якорем, и штормом, — то, может, так и надо. По крайней мере, сейчас.

но с желаниями нужно быть

осторожнее, Уилл Байерс

Тьма после выброса из чужого сознания была иной. Не плотной, удушающей пеленой Изнанки, а пустым, безвоздушным пространством, где не было ни верха, ни низа. Уилл не чувствовал своего тела — только сознание, беспомощно кувыркающееся в небытии. Векна вытолкнул его с такой силой, что порвалась сама нить, связывающая его с собственным телом. Назад, — пытался он приказать себе. Вернись. Но «назад» не имело направления. Не было ни боли, ни холода — лишь всепоглощающее, немое одиночество. Паника, тихая и леденящая, начала скрестись изнутри. И тогда он услышал её. Сначала — далёкий, искажённый гул, как радиоприёмник, поймавший краешек частоты сквозь грозу. Потом — ритм. Упругий, настойчивый бит бас-гитары. Синтезатор, выписывающий игривый, знакомый мотив. «Take On Me» a-ha. 1985-й. Звук был не просто ориентиром. Он был проводником. Тьма перед его внутренним взором колыхнулась, и он поплыл навстречу мелодии, как утопающий — к свету на поверхности. Гул превратился в музыку, музыка — в грохот, в который вплетались голоса, смех, скрип паркета. Тьма отступила, сменившись размытыми пятнами света и цвета. Перед ним материализовались стены, плакаты, гирлянды. Старкорт. Но не тот, изуродованный, который он помнил. Нет. Яркий, кричащий, пахнущий чужими духами. Пятничные танцы. 1985 год. Уилл понял это, когда мимо него, прошли они. Майк, Лукас, Макс и.. он сам. Они шли гурьбой, споря о чём-то, и голоса отдавались в его памяти эхом. Уилл-наблюдатель замер, сердце сжалось. Он вспомнил. Этот день. За несколько месяцев до того, как тьма снова пошевелилась в Хоукинсе. Открытие новой «танцплощадки» в холле. И Майк, хандрящий из-за Одиннадцать, которая не могла прийти. Он наблюдал, как его детское «я» неуверенно переминалось с ноги на ногу, глядя, как Макс почти силой тащит Лукаса на паркет, где уже толпились танцующие пары. Музыка гремела, цветные огни мелькали на потолке. И тогда Майк ткнул локтем в бок маленькому Уиллу.       — Эй, — его голос прозвучал прямо здесь, в этой памяти, такой живой и настоящий, что перехватило дыхание. — Это не твоя Сэм там? Уилл из прошлого, смущённо покраснев, повернул голову. И вместе с ним — будто на одной невидимой оси — повернулся и Уилл настоящий. Его взгляд устремился в центр танцпола. Там, в вихре движений и света, танцевала она. Сэм. Её светлые, коротко остриженные волосы вздымались в такт резким, энергичным движениям. Она не танцевала с парнем — она отплясывала с подругой, какая-то высокая рыжеволосая девушка, но в её улыбке, в броске головы, в абсолютной, бесстыдной отдаче музыке была такая сила и свобода, что на неё невозможно было не смотреть. Она поймала ритм всем телом, и казалось, не просто двигается под музыку, а дирижирует ею — локтями, коленями, взмахом подбородка. Маленький Уилл смотрел на неё, заворожённый, и его щёки горели.       — Почему «моя»? — пробормотал он в ответ Майку, отводя взгляд, но тут же снова украдкой бросая его на танцпол. Майк фыркнул, скрестив руки на груди, весь вид его говорил о подростковом превосходстве знатока.       — Ну, ты же с ней вечно носишься. И убегаешь к ней, когда мы, — он кивнул в сторону Лукаса и Макс, — не можем играть. Как будто у вас свой клуб. — В ответ на это маленький Уилл пожал плечами, стараясь казаться безразличным.       — Просто она.. ещё один мой друг. И она в D&D играет. Нормально играет.       — Вижу, как «нормально», — Майк ухмыльнулся, глядя, как Сэм, рассмеявшись, раскручивает свою подругу. — Она же, кажется, на два года старше? Или три?       — Ну и что? — в голосе маленького Уилла прозвучала первая, робкая защитная нотка. Уилл-наблюдатель смотрел на эту сцену, и внутри него что-то щёлкнуло. Он смотрел не на себя. Он смотрел на неё. На ту, чьи руки всего через пару лет будут держать его в аду, чьи губы будут шептать ему команды, смешанные с обещаниями. А тогда, в 1985-м, она была просто странной старшей девчонкой, которая дружила с ним, смеялась его шуткам и.. танцевала так, будто внутри неё горит отдельное, яркое солнце. И его детское «я» смотрело на это солнце, ещё не зная, что однажды оно станет его компасом в кромешной тьме. Не зная, что чувство, которое сейчас было смутным уважением и робкой симпатией, с годами превратится в ту самую силу, что вырвет его из лап Векны. «Просто ещё один мой друг», — эхом отозвалось в нём. Нет, — подумал Уилл, плывущий в потоке памяти. Не «просто». Ничего с ней не было «просто». Ты просто ещё не догадывался. Музыка нарастала, достигая кульминации. Сэм, запрокинув голову, засмеялась — тот самый, хрипловатый, беззаботный смех, который он теперь узнавал из тысячи других. И в этот момент она, вращаясь, бросила взгляд через толпу. Прямо в их сторону. Прямо на маленького, застенчивого Уилла Байерса, затерявшегося у стены. И подмигнула. Ярко, быстро, нарочито. Как соучастнику в какой-то великой, веселой шалости. Маленький Уилл отпрянул, сгорая со стыда, но уголки его губ предательски дёрнулись вверх. Воспоминание дрогнуло, как плёнка на порванной киноленте. Мир замерцал, сместился — и вот он уже не у стены, а на краю танцпола. Шум стал оглушительным, ритм — всепоглощающим. И он вспомнил. Вспомнил до мельчайших деталей. Как она, заметив его растерянную фигурку у стены, пробилась сквозь толпу, её лицо сияло от весёлого вызова. Как её пальцы, тёплые и уверенные, обхватили его запястье. «Стоять будешь? Давай, Байерс, движение — жизнь!» И он, не успев протестовать, позволил втянуть себя в этот вихрь тел и звуков. От неё тогда пахло духами и чем-то ещё — лёгким, терпким, чужим. Алкоголем. Позже он узнает, что это было за день до годовщины смерти родителей. И что через пару часов станет свидетелем её громкой, горькой ссоры со Стивом, где боль выльется в ярость. Но сейчас, в этом воспоминании, её боль спрятана глубоко, а на поверхности — только этот ослепительный, почти дерзкий порыв к жизни. И вот он, маленький Уилл, уже в центре. Его движения скованы, неуверенны, он ступает не в ритм, а словно боится раздавить паркет. Руки болтаются плетьми, взгляд прикован к собственным кроссовкам. Но он не сбегает. Он здесь.

oh, I cannot explain

every time, it's the same

Уилл-наблюдатель смотрит на Сэм. На её раскрасневшиеся щёки, на глаза, блестящие от музыки и того самого, чужого ему тогда веселья. Она смеётся, что-то кричит ему через грохот, подмигивает, пытается его раскрутить. Она видит в нём друга. Забавного, милого младшего товарища, которого нужно расшевелить. Она не видит в нём ничего больше. Не должна видеть. А потом его взгляд медленно, с трудом отрывается от неё и переходит на него самого. На своё детское лицо. И мир переворачивается.

oh, I feel that it's real, take my heart

I've been lonely too long

Он видит это так ясно. Видит свой собственный взгляд, прилипший к ней. Это не просто смущение или дружеская симпатия. Это.. восхищение. Чистое, немое, безотчётное обожание. В его глазах, широко распахнутых, отражается не просто девушка. Отражается чудо. Сила, свобода, яркость — всё, чего ему так не хватало, всё, к чему его детское сердце тянулось с бессознательной жаждой. Он отшатывается, как от удара. Пазл. Огромный, сложный вдруг с грохотом обрушивается, и картина складывается в ослепительно ясную, невыносимо простую мозаику. Голова была забита одним: Майк, Майк, Майк. Любовь к Майку была таким удобным объяснением. Она оправдывала всё: и одиночество, и чувство инаковости, и невнимание к девушкам. «Я просто не такой», — думал он. «Может, я и не гей вовсе, просто.. зациклен». Девочки оказывали знаки внимания? Да, были. Но все — не те. Потому что «та» была всего одна. И она всегда была рядом.

oh, I can't be so strong

take a chance for romance, take my heart

Она была на пять лет старше. Она была его другом. Она была недоступна на стольких уровнях, что мозг даже не рассматривал её как возможность. Он смотрел на неё и видел Сэм — спасительницу, заступницу, того, кто понимает его странности. Он не позволял себе увидеть девушку. Потому что если бы увидел — сердце разорвалось бы от невозможности ещё тогда. А эти глаза.. эти глаза в воспоминании кричали правду, которую он не осознавал до этого момента.

I need you so

there's no time, I'll ever go

Музыка гремела, толпа кричала, а он стоял, заворожённый, глядя на самое начало своей собственной, нерасшифрованной любви. Он медленно, почти благоговейно, повернулся лицом к воспоминанию о ней. К той, что смеялась, не подозревая, что стала солнцем в чужой вселенной ещё до того, как эта вселенная поняла, что вращается вокруг неё. Его рука — рука призрака, лишённая плоти, но полная нахлынувшего чувства — поднялась. Он не осмелился прикоснуться. Боялся, что мираж рассыплется, как пепел. Но он провёл ладонью в воздухе, в сантиметре от её щеки, повторяя линию скулы, изгиб улыбки, влажную прядь волос на виске. Он не касался. Он осязал расстояние. Ту самую пропасть лет, статусов, непонимания, что всегда была между ними. И ту невидимую нить, что протянулась сквозь эту пропасть от её смеха на танцполе до её шёпота в огне боя. Нить, которая вела его сюда. К этому прозрению. Ты, — подумал он, глядя на её светящееся в стробоскопах лицо. Ты была той самой. Всегда. Просто я был слеп. И в этот момент воспоминание, будто выполнив свою последнюю миссию, начало таять. Звук ушёл в вой, свет расплылся в размытое пятно. Но прежде чем тьма снова поглотила его, Уилл успел поймать собственный взгляд со стороны — тот полный обожания, детский взгляд — и наконец-то, спустя годы, кивнуть ему в понимании. Да. Вот откуда всё пошло. Искрящийся мир танцпола — улыбка Сэм, давящий ритм музыки, его собственный потрясённый взгляд — вздрогнул, как отражение в луже, в которую упал камень. Краски сползли в грязные потёки, звук захлебнулся и умер, оставив после себя звенящую, абсолютную тишину. А потом тьма. Не та, пустая, из которой его вытащила музыка, а другая. Плотная, тягучая, утробная. Он не плыл в ней — он падал, проваливался в колодец без дна, и беспомощное одиночество сменилось леденящим ужасом, потому что он понял: он не один. Он почувствовал всё сразу: леденящий холод, пропитавший каждую клетку, едкий запах тлена и гниющей плоти, грубую шершавость чего-то, что сжимало его. Он попытался открыть глаза, но веки не слушались. Попытался дёрнуться — и тогда понял. Векна. Живые лозы. Они обвивали его с ног до головы, как корни древнего, злого дерева, впившиеся в добычу. Они пульсировали тёмной, липкой жизнью, сжимались и разжимались в такт чужому, мерзкому дыханию. Они впивались в кожу не для того, чтобы разорвать, а чтобы удержать. Они сдавливали грудную клетку, мешая дышать, оплетали руки, прижимая их к бокам, сковывали ноги. Паника, острая и животная, ударила в виски. Он забился, из последних сил пытаясь вырваться, но петли только впились глубже. Холод от них проникал внутрь, вымораживая кости, замораживая кровь в жилах. В темноте зазвучал голос. Он родился прямо внутри его черепа, скользнул по извилинам мозга, холодный и шелестящий, как чешуя.       – Маленький.. потерянный.. — прошипел голос. — Цепляешься за свои жалкие воспоминания. За тепло. За свет. Ты думаешь, они спасут тебя? Образ танцпола, улыбка Сэм — всё это было так ярко, так свято. И теперь это осквернялось, к этому прикасалась эта склизкая, чуждая мысль. Уилл стиснул зубы, пытаясь отгородиться, выстроить стену, но лозы сжались сильнее, выжимая из лёгких последний воздух.       – Она твой якорь? — Голос стал слаще, ядовитее. — Или цепь? Привязывает тебя к миру, который обречён. К плоти, которая слаба. Векна играл с ним. Копался в его самой свежей, самой уязвимой ране — в этой новой, неосознанной до конца связи. Он вытаскивал наружу все его сомнения, озвученные Робин, и поливал их ядом. Уилл зажмурился, но перед глазами снова стояла она. Не на танцполе. В огне, на плацу. Её руки на его плечах, её губы у уха: «Думай обо мне». Это не была цепь. Это был.. вызов. Приказ жить, когда хотелось сдаться.       – Посмотри на себя, — настаивал голос, и в нём зазвучала ледяная жалость. — Связанный. Беспомощный.

–

Тишина в комнате была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь прерывистым, слишком тихим дыханием Уилла. Сэм сидела на краю стула, её поза была неестественно прямой, будто любое расслабление грозило обрушить хрупкий контроль. Взгляд не отрывался от его лица — бледного, будто вылепленного из воска, с синевой под закрытыми веками. Его рука лежала поверх одеяла, и она с трудом удерживалась от того, чтобы снова и снова проверять пульс на запястье, как делала это последние полчаса. По другую сторону кровати, как тень горя и надежды, сидела Джойс. Она не плакала. Она смотрела, впиваясь в сына взглядом, который пытался прожечь болезнь, вытащить его сознание обратно. Иногда её пальцы нервно перебирали край одеяла. Две женщины, разделённые возрастом, опытом и целой вселенной материнской боли, были объединены одним немым вопросом: «Вернётся ли он?» Сэм чувствовала вес этого молчаливого ожидания на своих плечах. Он лежал, отрезанный от мира, и где-то там, в темноте, с ним происходило что-то, чего она не могла ни понять, ни остановить. Внезапный, резкий скрежет тормозов на гравии за окном прозвучал как выстрел. Обе женщины вздрогнули, встретившись взглядом. Джойс первая поднялась, её материнский инстинкт, всегда на взводе, мгновенно переключился на новую угрозу. Сэм последовала за ней, бросив последний взгляд на Уилла, — словно извиняясь за то, что оставляет его даже на минуту. Они вышли на крыльцо, щурясь от резкого дневного света после полумрака комнаты. У обочины стоял пыльный, видавший виды пикап. И пока они вглядывались, из него стали выходить люди. Первым появился Хоппер. Огромный, грузный, в растянутой фланелевой рубашке, с лицом, изборождённым новыми морщинами и старым знакомым выражением усталой решимости. За ним, цепкой тенью, выскользнула Одиннадцать. Хрупкая, бледная, с огромными глазами, в которых читалась недетская усталость и непоколебимая сосредоточенность. И.. ещё одна. Девушка, которую никто из них не знал. С тёмными, почти чёрными волосами, острижеными почти под ноль, в лабораторном костюме и с таким же острым, оценивающим взглядом, как у Одиннадцать. Но где в глазах Оди была тихая мощь, в глазах незнакомки горел вызов, почти дерзость. На мгновение все замерли, оценивая друг друга сквозь пыль, поднятую колёсами. Джойс издала сдавленный звук, рука потянулась к сердцу. Оди робко помахала. А Сэм.. Сэм не думала. Ноги понесли её сами. Она слетела с крыльца, не чувствуя под собой земли, и через секунду врезалась в Хоппера, обхватив его так, словно он был скалой посреди бушующего моря, а она — тонущим.       — Хоппер.. — её голос прозвучал сдавленно, уткнувшись в грубую ткань его рубашки. В этом одном слове было всё: облегчение, что он жив; немой крик о помощи; детское, давно забытое «я вернулся домой». Хоппер замер от неожиданности на секунду, его руки повисли в воздухе. Он привык к её колкостям, к её броне из сарказма. Потом, грубовато, но с той самой, редкой нежностью, которую он приберегал для немногих, он обнял её одной мощной рукой, прижав к себе, а другой похлопал по спине.       — Эй, эй, Рассел, — пробасил он, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Не расплющивай старика. Я в одном экземпляре. Она не отпускала, вцепившись в него, как когда-то в том полицейском участке, когда мир был проще, а худшей бедой казалось разбитое окно.       — Он.. он там.. — она пыталась выговорить, но слова застревали в горле. Хоппер отстранил её ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо. Его глаза, проницательные, усталые, просканировали её — тени под глазами, дрожь в уголках губ, всю эту историю страха, которую она не умела прятать.       — Уилл? — спросил он просто, и всё стало ясно без лишних слов. Девушка кивнула, не в силах вымолвить больше. Хоппер вздохнул, и его взгляд стал тяжелее. Он бросил взгляд на дом, на Джойс, которая стояла на крыльце, обхватив себя руками, потом на Одиннадцать.       — Пойдём внутрь, — сказал он. — Будем разбираться. Он отпустил Сэм, но его рука легла ей на плечо — твёрдо, по-отцовски, — направляя к дому. И в этом прикосновении была та самая, незыблемая уверенность, которой ей так отчаянно не хватало.

Хоукинс, 1985. Ярмарка.

Воздух был густым от запаха сахарной ваты, пота и приторно-сладкой музыки, льющейся из динамиков. Огни каруселей и гирлянд отражались в широких, наигранно-восторженных глазах Эдди Мансона, который тщетно пытался выиграть в тире плюшевого демона для своей коллекции «жуткого барахла». Его новая компания — пара таких же, как он, отверженных с волосами до плеч и в чёрных футболках — горячо болела за него. Сэм стояла немного поодаль, прислонившись к столбу, украшенному мишурой. Сигарета между пальцев тлела, почти забытая. Её взгляд блуждал по толпе, не цепляясь ни за что. В последнее время всё было.. странным. Невыносимо странным. Стив, её когда-то лучший друг, теперь был неразлучен с Дастином. И между ними витало что-то — секрет, от которого её отгородили неловким молчанием и слишком поспешной сменой темы. Хоппер, её личный криволинейный якорь, внезапно исчез в роли отца-одиночки для той тихой, странноватой девочки, Джейн. Мир, всегда немного покосившийся, теперь и вовсе съехал с оси, и все, похоже, знали почему, кроме неё. Именно поэтому, когда её взгляд в толпе выхватил знакомую огромную фигуру в яркой гавайской рубашке, её тело напряглось само по себе. Хоппер. Рядом — Джойс Байерс, с лицом, искажённым не привычной материнской тревогой, а чем-то более острым, близким к панике. И двое незнакомых Сэм мужчин. Чёртовщина полная, — промелькнуло у неё в голове. Чуйка, та самая, что годами спасала её от неприятностей и доводила до них, заныла тревожным звоном. Она оттолкнулась от столба, незаметно отойдя от хохочущего Эдди и его друзей, и растворилась в толпе, двигаясь параллельно их маленькой, напряжённой группе. Она видела, как они расходятся. Хоппер и Джойс в одну сторону, будто ища кого-то; двое незнакомцев в другую. Выстрел прозвучал приглушённо, заглушённый грохотом американских горок и музыкой, но Сэм видела как мужчина убирает в сторону большую плюшевую игрушку, показывая огнестрельное ранение, не совместимое с жизнью.       — Да что за херня, вашу мать! — вырвалось у неё шёпотом. Адреналин, знакомый и горький, ударил в кровь. Началась свалка. Времени на раздумья не было. Её глаза метнулись по сторонам. Рядом валялись обломки от какого-то разобранного аттракциона — и среди них отрезок ржавой железной трубы, длиной сантиметров семьдесят. Её пальцы сомкнулись на холодном, шершавом металле. Вес был успокаивающе реальным. Она не бежала. Она внезапно возникла, как призрак из-за спины у одного из преследующих. И со всего размаха, с тихим, сдавленным выдохом от усилия, врезала ему трубой по затылку. Звук был тупым, кошмарно-глухим. Мужчина издал нечеловеческий, хриплый звук и рухнул на землю, как мешок с песком. Пистолет отлетел в сторону, зазвенев по асфальту. Хоппер, уже одной ногой в машине, обернулся на шум. Его глаза, полные ярости и животного страха, встретились с её взглядом. В них мелькнуло непонимание, шок, а затем — чистейшее, беспрецедентное раздражение. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд, его огромная рука, сильная как тиски, схватила её за запястье — то самое, в котором она ещё сжимала трубу, — и рывком закинула в машину. Она почти полетела на заднее сиденье, ударившись плечом о дверцу. Только когда они вынеслись за ворота ярмарки и помчались по тёмной загородной дороге, в машине воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора и их прерывистым дыханием.       — Какого чёрта, Рассел?! — рявкнул мужчина. Сэм, всё ещё сжимающая в потных ладонях холодную железную трубу, выпрямилась на сиденье. Адреналин ещё пылал в жилах, окрашивая страх в злость.       — Да у меня тот же вопрос, шериф, — парировала она, и её голос дрожал не от страха, а от нахлынувшего возмущения. — Но вы бы лучше спасибо сказали, а не орали на меня. Чуть-чуть — и вам бы сейчас мозги по асфальту размазывали. Джойс, сидевшая, прижав ладони к лицу, тихо всхлипнула. Хоппер стиснул руль так, что костяшки побелели.       — Ты могла получить пулю! Ты поняла, во что ввязалась?!       — Я поняла, что какого-то мужика прикончили, а вы были бы следующими! — крикнула она в ответ. — Это что, ваш новый способ проводить свидания, Хопп? С огнестрелом и поножовщиной? Он не ответил. Просто тяжело выдохнул, глядя на дорогу. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней висело тяжёлое, общее знание: она увидела слишком много. И она была в этом теперь по уши, хотят они того или нет. Они доехали до Старкорта на каком-то инстинкте выживания, что лип к подошвам. Здание, обычно пульсирующее подростковой жизнью, сейчас стояло тёмным, зияющим монолитом. Но не пустым. В нём чувствовалось движение — тихое, поспешное, не для посторонних глаз. Воздух внутри пах пылью, старым бетоном и чем-то ещё — едким, химическим, чужим. Звук их шагов эхом отдавался в пустых коридорах. И когда очередная дверь открылась, перед Сэм разверзлась не просто другая комната. Другая реальность. «База русских под Старкортом». Слова повисли у неё в голове, не находя места. Это было невозможно. Это было из шпионских романов. И всё же, атмосфера здесь кричала об обратном. И тогда её мозг, пытаясь цепляться за знакомое, начал фиксировать остальные кусочки этого безумия. Шок накатывал волнами, каждая сильнее предыдущей. Русские шпионы, телекинез, Истязатель разума.. Голова гудела, пытаясь всё это вместить и отторгая одновременно. Она чувствовала себя слепой, которой внезапно вернули зрение в центре цирка уродов. И в этот момент, в самом центре этого психоделического кошмара, её взгляд упал на него. На Уилла Байерса. Он сидел на ящике из-под оборудования, такой же тихий, хрупкий, с большими, слишком взрослыми глазами. Он смотрел куда-то внутрь себя, на свою собственную тьму.       — Сэм? Голос заставил её дёрнуться. Она обернулась. Стив. В его глазах не было прежнего высокомерия или отстранённости. Было изумление, тревога и что-то вроде вины. Вины за то, что она здесь, в этом, и он не смог её уберечь.       — Стив? Один обмен именами. И в них вместилось всё: годы дружбы, недавнее отдаление, немой вопрос «Что, чёрт возьми, здесь происходит?» и горькое понимание, что ответ страшнее любого предположения. Но даже этот щемящий момент с Стивом не мог затмить открывающуюся истину об Уилле. Мальчик, который потерялся. Мальчик, которого искали всем городом. Мальчик, которого нашли мёртвым.. а потом живым. Официальная история: ошибка, чудо. Городская легенда: зомби-мальчик, вернувшийся с того света не до конца. И теперь она смотрела на этого «зомби-мальчика», сидящего в эпицентре, рядом с телекинетической девочкой, и понимала. Это не было ни ошибкой, ни сверхъестественной городской байкой. История про Уилла Байерса, которую знал весь Хоукинс, была ложью. Прикрытием. Верхушкой айсберга, под которым скрывался океан немыслимого, тёмного и абсолютно реального кошмара. И этот кошмар был здесь. Он смотрел на неё его большими, тёмными глазами. И в тот момент Сэм поняла, что прежний Хоукинс — с его скукой, драками, ссорами и даже смертями от пьяных водителей — умер. На его месте теперь существовало это: место, где реальность была тонкой плёнкой, а под ней пульсировала и росла совсем иная, чудовищная жизнь. И она, сама того не желая, только что шагнула сюда обеими ногами. Обратной дороги не было.

–

Время после взрыва измерялось не минутами, а ударами сердца — глухими, болезненными толчками, отдававшимися в висках. Хаос понемногу оседал, сменившись леденящей, нереальной тишиной, которую нарушал только треск догорающих обломков и далёкие сирены «скорой», мчавшейся к тому, что осталось от «Старкорта». К ложной версии катастрофы для всего остального города. Сэм стояла среди клубящегося дыма и разбросанного мусора. Руки тряслись, в ушах звенело. Она видела, как другие выбирались, поддерживая друг друга. Её взгляд зацепился за лицо Джойс Байерс. Оно было мокрым от слёз и копоти, но выражение.. Выражение было пустым. Таким пустым, что в груди у Сэм сжалось ледяное кольцо предчувствия.       — Джойс? — её голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. Она зашаталась вперёд, почти одновременно с Одиннадцать, которая, казалось, плыла сквозь дым, ведомая тихим, внутренним ужасом. — Где Хоппер? Джойс подняла на неё глаза. В них не было ответа. Только бездонная, немая боль, которая сказала всё. Женщина открыла рот, попыталась что-то произнести, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, разбитый звук. Она покачала головой, один раз, коротко и беспомощно. Правда, которую узнает весь город, будет другой. Пожар. Несчастный случай. Героическая гибель шерифа при спасении людей. Красивая, чистая ложь. Но правда, настоящая, была здесь, в этом дыму, в этом молчании Джойс. Она была в обломках той самой машины, которая должна была разорвать ткань реальности. Она была в его последнем решении, в его прощальном взгляде, который видела только Джойс через стекло. Ноги у Сэм подкосились. Будто из них вытащили кости и сухожилия, оставив лишь мягкую, беспомощную плоть. Она осела на землю, на холодный, засыпанный пеплом и стеклом асфальт. Колени поджались к груди, спина сгорбилась. И тогда слёзы пришли. Тихие, беззвучные потоки, которые текли по грязным щекам, смывая копоть горькими, солёными дорожками. Она не всхлипывала. Она просто плакала, потерянно и безутешно, глядя в никуда. Человек, который был её якорем, её незваным, ворчливым, нерушимым отцом, исчез. Его не стало в мире, который и без того рушился на глазах. И первым, кто оказался рядом, был он. Стив Харрингтон. Весь в синяках, с рассечённой бровью, шатающийся от усталости и потрясения. Он двинулся к ней не раздумывая, отставив в сторону свою боль, свою собственную опустошённость после этой ночи. Он опустился перед ней на корточки, не говоря ни слова, и просто обнял её. Его объятия были крепкими, несмотря на усталость. Он притянул её к себе, позволив её голове уткнуться в его испачканную, пропахшую дымом и кровью рубашку. Его ладонь легла на её затылок, пальцы вцепились в короткие пряди волос настойчиво прижимая её, давая точку опоры в этом падении.       — Всё.. — его голос прозвучал прямо над её ухом, хриплый и сломанный. — Всё, Сэмми. Я здесь. Он не говорил «не плачь». Не говорил, что Хоппер герой. Он просто держал её, гладя по волосам, по спине, повторяя одни и те же бессмысленные, но такие нужные слова. Он понимал. Пожалуй, лучше всех. Она только что потеряла человека, который за столько лет из шерифа-надзирателя превратился в самую постоянную, самую нерушимую часть её жизни. В отца, которого у неё не было. Сэм вцепилась пальцами в ткань его рубашки, её тело сотрясали беззвучные спазмы горя. Всё, что она могла думать, крутилось вокруг одного простого, невыносимого факта: Его больше нет. И Стив держал её, закрывая собой от чужих взглядов, от этого нового, ужасного мира, в котором они теперь были заперты. Он был её другом. В эту минуту — самым верным и самым нужным. Потому что в его молчаливом понимании, в его собственном переполненном болью сердце была единственная правда, которая сейчас имела значение: они выжили. Им предстоит жить с этим дальше. А это — самая трудная часть.

–––

Лестница в подвал радиостанции скрипела под её ногами, каждый шаг отдавался глухим эхом в бетонной шахте. Воздух внизу был спёртым, пропахшим пылью, озоном и напряжением. И этот третий запах — запах ссоры — ударил в нос прежде, чем она разобрала слова.       — ..ты понятия не имеешь, что ей нужно! Ты запираешь её, как в клетке! Я росла с ней, я знаю её! — это был резкий, с акцентом голос Кали. В нём звенела не просто злость, а давняя, выстраданная обида сестры.       — А я знаю, что нужно, чтобы она осталась жива! — прогремел в ответ знакомый бас Хоппера, но в нём слышалось не привычное рычание, а отчаянное, вымученное терпение. — Ты не видела, что с ней сделали! Ты не знаешь, что они могут с ней сделать снова! Сэм замерла на последней ступеньке, наблюдая сцену: Кали, будто разъярённая дикая кошка, наступала на мужчину, а тот, огромный и неуклюжий в тесноте подвала, отступал к стене, сжимая кулаки. Майк стоял поодаль, его взгляд метался между ними. И Сэм пошла вперёд. Она встала прямо между ними, спиной к Хопперу, лицом к вспышке тёмных глаз Кали.       — Не смей, — сказала она тихо, но так, что каждый слог прозвучал, как удар хлыстом. — Так с ним разговаривать. Кали отпрянула, её взгляд с ненавистью скользнул по новой помехе.       — А ты кто такая? — выплюнула она.       — Его второй ребёнок, — отрезала Сэм, не моргнув глазом. — И первый трудный подросток, из которого, как видишь, вырос нормальный человек. Оди — не первая его дочь, которую он воспитывает. Просто с ней сложнее.       — Сложнее? — девушка фыркнула. — Он её душит! Он видит в ней только оружие!       — Я понимаю, что Оди другая, — голос Сэм стал жёстче, аналитичнее, будто она разбирала схему боя. — С ней нет типичных проблем вроде школьных драк, проколотых шин и битых стёкол. Но именно поэтому она — первый ребёнок Хоппера с такими.. сложностями в воспитании. К ней нужен другой подход. Но в тех условиях, что есть сейчас, — она бросила взгляд на хлипкие стены, за которыми гудел весь ужас Хоукинса, — невозможно заняться нормальным воспитанием. Возможно только выживание. И он выбирает выживание. Жёстко. Грубо. Но он выбирает её жизнь. Пойми это. Кали молчала, изучая её. Гнев в её глазах понемногу сменялся недоумением, а затем — проблеском любопытства.       — Значит.. в какой-то степени ты ей.. сестра? — спросила она уже менее враждебно.       — Названная. Но да.       — Он твой отец? Сэм на секунду задумалась, её взгляд на мгновение смягчился.       — Не совсем. Но он заменил мне родителей.       — Ты очень его защищаешь, — констатировала Кали, и в её тоне появилось что-то вроде уважения. — Но тем не менее, он неправильно поступает. Знаешь, что он хотел сделать в лаборатории?       — Ей не обязательно знать, — рявкнул мужчина, пытаясь перехватить инициативу, но было поздно. Сэм дёрнула бровью, её внимание полностью переключилось на Кали.       — И что же? Та посмотрела прямо на Хоппера, бросив слова, как нож.       — Думал, что в том помещении, где нашли меня, находится Векна. У него под курткой был пояс из динамита. Он хотел уничтожить Векну и себя вместе с ним. Тишина в подвале стала абсолютной. Казалось, даже пыль перестала кружить в луче света от лампы. Сэм замерла. Она медленно, очень медленно повернулась к Хопперу. Её лицо, секунду назад такое твёрдое и уверенное, стало абсолютно бесстрастным. Только глаза. Глаза расширились, наполнились не гневом, а чем-то худшим — леденящим, обездвиживающим ужасом.       — Ты.. что? — её голос был шёпотом, но он резал тишину, как лезвие. Хоппер отвёл взгляд, его могучая фигура вдруг ссутулилась, словно под невидимым грузом.       — Я хотел как лучше.       — Как лучше? — её шёпот превратился в хриплый, нарастающий визг. — ЛУЧШЕ? У нас что, других вариантов больше не было? Хотел, чтобы тебя дважды похоронили и на этот раз окончательно?!       — Сэм.. — он попытался положить руку ей на плечо, но она дёрнулась, как от ожога.       — Джим Хоппер, ты эгоист! — крикнула она, и слёзы, которых не было в её глазах, зазвучали в голосе. — Чёртов эгоист!       — Если бы это было так, я убил бы его и прекратил всё это, — попытался оправдаться он, но звучало это слабо даже в его собственных ушах.       — Ага, а вместе с ним — себя! А вместе с тобой умерла бы часть меня, Оди, и.. Джойс.. — её голос сломался на этом имени. — Ты думаешь, мы хотим снова тебя потерять? Ты рискуешь так, будто тебя никто не ждёт живым. Думаешь, что защищаешь других, но даже не представляешь, какую боль можешь причинить! Она стояла перед ним, трясясь от эмоций, уже не защитник, а раненый зверёныш, которому только что показали пропасть, куда чуть не шагнул его самый главный человек. Хоппер смотрел на неё, и вся его броня — шерифская, отцовская, солдатская — дала трещину. В его глазах мелькнуло понимание: он видел не дерзкую девчонку, а ту самую, испуганную девочку из полицейского участка, для которой он был единственной константой в рушащемся мире. И он чуть не отнял эту константу. Кали наблюдала за этим молча, и её собственный гнев окончательно растаял, сменившись сложным, горьким чувством. Она видела перед собой не просто защитника. Она видела дочь. Нашедшую и цепляющуюся за своего неродного отца. И она поняла, что его вина — не в равнодушии, а в слишком огромной, слепой готовности к жертве. Сэм вытерла ладонью лицо, смазав грязь и предательскую влагу с ресниц.       — Больше никогда, — сказала она уже тише. — Никогда так не думай. Потому что если ты исчезнешь, — она посмотрела прямо ему в глаза, — то часть этого ада я пройду снова. И на этот раз я не выживу. Понял? Хоппер молча кивнул. Одним тяжёлым, коротким кивком. В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не враждебной, а тяжёлой, пропитанной болью, страхом и новой, хрупкой договорённостью. А Сэм стояла, глядя на своего неродного отца, и внутри всё сжималось от простой, животной мысли: Он жив. Он здесь. И я заставлю его оставаться здесь, даже если для этого придётся прибить его гвоздями к полу.

–

Мысли в голове Сэм путались в тугой, болезненный клубок, не давая собраться, не давая сделать хотя бы один вменяемый вывод. Она затянулась третьей подряд сигаретой, прячась за углом радиостанции, в тени, где её не видели из окон. Пепел падал на колени, но она не замечала. Внутри всё было пусто и громко одновременно. Гул тревоги, визг вины, давящая тяжесть ответственности. Она знала, что должна быть внутри. Рядом с Уиллом. Держать его руку, ждать, следить за дыханием, как делала это час назад. Но стены давили. Воздух в комнате, пропитанный страхом, стал невыносимым. А ещё — этот леденящий ужас, что она могла потерять двоих за один день. Хоппер чудом уцелел, выбрав жизнь, а не геройский взрыв. Но Уилл.. Уилл всё ещё там, в темноте, куда она не могла за ним последовать. Она сидела, уставившись в землю под ногами, в жухлую траву и окурки, не слыша ни шума из радиостанции, ни далёких голосов. Погружённая в свой собственный оцепеневший ад. Прикосновение было настолько неожиданным, что тело среагировало раньше сознания. Она вздрогнула, подскочила, сигарета выпала из пальцев. Чужая рука на её плече — тёплая, реальная, не из кошмара.       — Сэм.. Голос. Сдавленный, хриплый от слёз и усталости, но такой знакомый. Её взгляд метнулся вверх. Перед ней стоял Уилл. Не призрак, не видение. Он. Живой. На ногах. Синяки под глазами придавали лицу болезненную глубину, а сами глаза были красными, влажными, полными только что пережитого ужаса. Но они смотрели. Видели её. Он не сказал больше ничего. Просто бросился вперёд, и его руки обвили её с такой силой, словно хватались за последнюю спасительную скалу в бушующем море. Он уткнулся лицом в её шею, в складки куртки, и всё его тело слегка дрожало.       — Я.. я сделал хуже.. — его слова были горячим шёпотом прямо на её коже. — Теперь он найдёт Макс.. Он видел, где она.. Он залез в мою голову и всё видел. Лукас и Робин поехали в больницу, я боюсь, что.. Сэм обняла его в ответ, её руки автоматически легли на его спину, ощущая под тонкой тканью напряжение каждой мышцы. Щёлкающий звук включившегося внутри защитного механизма. Голос стал твёрже, увереннее, чем она сама чувствовала.       — Эй.. Уилл.. Всё будет хорошо. Я уверена, они справятся. — Она осторожно отстранила его, чтобы посмотреть в лицо, большими пальцами вытерла предательскую слезу, скатившуюся по его щеке. — Ты молодец. Ты вернулся. Он кивнул, сглотнув, его взгляд был потерянным, но цеплялся за её лицо как за якорь.       — Я.. я видел кое-что..       — Что?       — Воспоминания.       — Воспоминания? Векны? — её голос стал резче.       — Нет. Свои. С танцплощадки в Старкорте. Сэм замерла, брови поползли вверх.       — Танцплощадка? Старкорт? О чём ты?       — Помнишь тот день, когда ты потянула меня танцевать? Неловкость, быстрая и острая, кольнула её где-то под рёбрами. Она отвела взгляд.       — Ох.. Я была тогда, кажется..       — Немного пьяна, да, — он закончил за неё, и в его голосе вдруг прорвалась слабая, но настоящая улыбка. Она посмотрела на него с удивлением.       — Но почему именно эти воспоминания?       — Потому что это день, когда я посмотрел на тебя не как на друга, а как на девушку. Впервые. Хотя даже не понял этого. Воздух как будто выкачали из пространства вокруг них. Сэм моргнула, пытаясь осмыслить.       — Ты.. что?       — Помнишь, как мы танцевали? Я такой смущённый и неуклюжий, а ты.. такая яркая.. — Она покачала головой, стараясь вызвать в памяти те смутные, залитые алкоголем и музыкой образы.       — Едва помню. И тогда он запел. Тихо, немного фальшивя, но с такой искренностью, что по её спине пробежали мурашки.       — Oh, I cannot explain. Every time, it's the same. Oh, I feel that it's real, take my heart..       — Боже.. Мы правда танцевали под неё?       — Да. — Его глаза не отрывались от её губ. — Ты была первой девочкой, на которую я смотрел так.. Ты была такой красивой.. Но, наверное, я не придал своим мыслям значения, ведь ты была взрослой для меня, и я был слепо увлечён Майком. В его словах была целая вселенная открытий, большая, чем всё, что происходило вокруг. Сэм чувствовала, как земля уходит из-под ног, но на этот раз не от страха.       — Была? — переспросила она, голос стал тише. — А что же сейчас? Уилл приблизился, расстояние между ними сократилось до сантиметров. Его рука поднялась, и он провёл пальцами вдоль её щеки — медленно, почти благоговейно, но уже не как призрак в воспоминании. Кожа касалась кожи.       — А сейчас ты не на танцполе. Но ты всё ещё так красива..       — Боже.. — прошептала девушка, и в её голосе смешались изумление и какая-то щемящая нежность. — Кто из нас последний год был влюблён.. Точно ли я? Потому что мне кажется, что даже я не смотрела на тебя такими глазами, как это делаешь ты сейчас. — Его взгляд стал серьёзным.       — Ты думала когда-нибудь, что будет, когда мне исполнится восемнадцать? Что бы ты сделала тогда? Вопрос повис в воздухе, прямой и неудобный. Сэм вздохнула, глядя куда-то мимо его плеча, в прошлое своих собственных терзаний.       — Думала, что свалю куда подальше, чтобы не видеть тебя и не мучить себя своими чувствами. А иногда думала.. что просто возьму твою руку в свою и сожму чуть сильнее обычного. И дольше. Дольше обычного касания для друзей. Я думала о том, какие на вкус твои губы. Ведь ты любил вишнёвые жевачки. Когда я ела вишню, то невольно возвращалась к этим мыслям. Уилл вдруг засуетился, его руки зашарили по карманам джинсов. Лицо вытянулось в комически-расстроенную гримасу.       — Чёрт.       — Что ты делаешь? — Сэм не могла сдержать лёгкой улыбки.       — Такой момент, а у меня, кажется, нет вишнёвой жвачки. Она рассмеялась. Коротко, звонко, снимая тонкий слой напряжения, что всё ещё висел в воздухе.       — Ты..       — Наглец? — подсказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый, дерзкий огонёк.       — Именно, Уилл Байерс. Именно. Он улыбнулся. И эта улыбка была не детской, не стеснительной. Она была намеренной. Целеустремлённой. Он положил руку ей на затылок, пальцы мягко вцепились в волосы. Взор его был прикован к её губам. И он приблизился. Поцелуй не был робким или вопросительным. Он был глубоким, влажным и на удивление уверенным. В нём был голод — не только физический, но и эмоциональный, жажда подтверждения, что это реально, что он здесь, что она здесь, что они оба выжили, чтобы дойти до этой точки. Сэм на мгновение застыла от неожиданности, а потом ответила с той же отдачей. Её руки поднялись, обвили его шею, притягивая ближе. И тогда она почувствовала, как у неё подкашиваются ноги — не от слабости, а от этого внезапного, всесокрушающего натиска чувств. Уилл почувствовал это. Он улыбнулся прямо в поцелуй, губы его дрогнули от торжества. И его вторая рука, до этого лежавшая на её талии, скользнула ниже, на поясницу, и притянула её к себе. Он держал её не давая упасть, и углубляя поцелуй, как будто хотел через него передать всё, что увидел там, в темноте, и всё, что чувствовал здесь, на свету. В порыве, подхваченный волной нахлынувших чувств, Уилл не просто целовал её — он вёл. Сделав несколько стремительных шагов вперёд, он заставил Сэм отступить, пока её спина мягко не упёрлась в шершавую, прохладную стену радиостанции. Всё произошло так быстро — от нежных признаний до этого внезапного, почти инстинктивного захвата пространства. Дыхание перехватило, и не только от поцелуя. В голове зазвенела тревожная, но тихая нота.       — Прекрати.. Уилл.. — попыталась прошептать Сэм сквозь его губы, слабый протест, почти потерявшийся в гуще ощущений. Но он снова поймал её ртом, глубже, настойчивее, и воля к сопротивлению таяла, как лёд на солнце. Не было желания противостоять — было головокружение, жар и эта оглушающая близость. Но разум, заржавевший и уставший, пытался кричать о необходимости остановиться, взять себя в руки, пока.. Уилл сам прервал поцелуй. Резко, как будто вспомнив что-то. Они стояли, прислонившись к стене, почти соприкасаясь лбами, дыхание сплеталось в коротких, прерывистых облачках на холодном воздухе. Он смотрел на неё, его глаза были тёмными, серьёзными, но теперь в них не было той слепой страсти — была ясность.       — Не хочу выяснять, что между нами сейчас, — проговорил он тихо, но чётко. Его руки всё ещё лежали на её талии, но уже не сжимали, а просто держали. — Хочу просто.. сходить с тобой на свидание. Когда всё это закончится. Сэм, всё ещё пытаясь отдышаться, почувствовала, как по её лицу расползается медленная, неподдельная улыбка.       — Приглашаешь меня на свидание? — переспросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, игривая нотка.       — Надеюсь, что ты согласишься на него.. до моих восемнадцати, — сказал он, и в его тоне была смесь надежды и вызова. Она притворно задумалась, откинув голову на стену.       — Я подумаю, — протянула она, и улыбка стала шире. — Но если мы пойдём на свидание в твои восемнадцать.. — она сделала паузу для драматизма, — то я хочу, чтобы на тебе были короткие шортики. Похожие на те, в которых ты ходил летом 85-го. — Лицо Уилла исказилось в чистейшем, комическом ужасе. Он покраснел до корней волос.       — О, чёрт. Нет.. Нееет.. Только не это..       — А что? — Сэм засмеялась, наслаждаясь его смущением. — Вспоминая сейчас тебя в них.. я думаю, что будь мне лет пятнадцать тогда, я бы приударила за тобой. — Её смех стал звонче. — О, тебе просто повезло, что ты не знал меня в том возрасте. Я была той ещё оторвой. И если бы я, пятнадцатилетняя, увидела бы такого милого мальчика в коротеньких шортах.. — она прищурилась, — то при любой удобной возможности отвешивала бы его заднице хороший, звонкий шлепок.       — Ты невыносимая, — выдавил Уилл, пряча пылающее лицо у неё в плече. Но его плечи слегка вздрагивали от сдерживаемого смеха. Она обняла его, пальцы вновь запутались в его волосах на затылке. Напряжение страсти сменилось другой, тёплой и лёгкой близостью. Ад по-прежнему бушевал вокруг, но здесь, у этой стены, они построили свой крошечный, шаткий мостик в будущее. Будущее, в котором есть место глупым условиям, свиданиям и воспоминаниям о нелепых летних шортах. И это, возможно, было самым сильным оружием против тьмы — не сила, а эта хрупкая, упрямая надежда на нормальную жизнь. Когда-нибудь потом. Уилл, уткнувшийся в её плечо, казалось, искал там спасения от собственного смущения. Его дыхание было тёплым через тонкую ткань её футболки. А потом губы, уже не прячась, сместились чуть выше, к вырезу ворота. Они прикоснулись к обнажённой ключице. Сэм вздрогнула, как от лёгкого удара током. Мурашки побежали по руке, по спине.       — Я передумал, — его голос прозвучал приглушённо, губами по её коже, низко и настойчиво. — Хочу всё-таки кое-что выяснить прямо сейчас. Он оторвался, чтобы посмотреть ей в глаза. В них не было прежней робости или даже той игривой дерзости. Было сосредоточенное, почти тёмное любопытство. И голод. Тот самый, что она сама разожгла в бою и что теперь, после прозрения в воспоминаниях, вышел на свободу. Он не стал ждать ответа. Его рука соскользнула с её талии, ладонь легла ей на бок, большой палец провёл отчётливую, медленную линию по нижнему ребру, прямо под грудью. Жест был интимным, оценивающим, выходящим далеко за рамки дружеских или даже романтических прикосновений. Он ощупывал её. Изучал реакцию.       — Уилл.. — её предупреждение прозвучало слабо, больше похоже на стон. Она знала, что должна остановить это. Сейчас. Пока не поздно. Но её тело, уставшее от страха и жаждущее хоть какого-то подтверждения жизни, отвечало на его прикосновение, выгибаясь едва заметно навстречу.       — Ты же сама сказала, — прошептал он, его губы снова нашли её шею, теперь ниже, в ложбинке у основания горла. Он не целовал, а покусывал, оставляя влажные, горячие следы. — Что думала о моих губах. О том, какие они на вкус. А о чём ещё ты думала, Сэм? — Его голос был соблазном и обвинением одновременно. — Когда смотрела на меня и ждала? Его вторая рука опустилась ниже, на внешнюю сторону её бедра, и сильным, уверенным движением заставила её шире расставить ноги, встав между ними. Он прижался к ней всем телом, и Сэм почувствовала через слои одежды твёрдое, ничем не скрываемое доказательство его возбуждения. Пошло. Прямо. Не оставляющее места для недопонимания. Она зажмурилась, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.       — Думала.. что это неправильно.. — выдохнула она, но её руки, предательски, сами обвили его шею, пальцы впились в волосы.       — А сейчас? — он оторвался, чтобы снова поймать её взгляд. Его лицо было близко, дыхание смешивалось с её. — Сейчас это неправильно? Когда весь мир горит, а мы можем сгореть завтра? Или.. единственное, что правильно — это быть здесь? Чувствовать это? Его вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный. Он не давал ей отмахнуться шуткой. Он требовал ответа. Настоящего. Он наклонился и снова поцеловал её. Но на этот раз поцелуй был другим. Медленным, глубоким, откровенно сексуальным. Его язык требовал входа, и она позволила, ответив тем же, её собственный голод наконец прорвавшись сквозь все запреты. Он стонал прямо у неё во рту, низкий, похотливый звук, который заставил её ёкнуть внизу живота. Когда он снова оторвался, они оба тяжело дышали.       — Я не хочу ждать свидания, — признался он, его лоб прижался к её. — Я хочу знать.. могу ли я заставить тебя забыть обо всём. О Векне, о страхе, о том, что правильно, а что нет. Хотя бы на пять минут. Дай мне эти пять минут, Сэм. Просто.. чтобы почувствовать, что я живой. Что ты живая. И что мы — это мы. Его слова были опасны. Они были искушением. Они были правдой. В его глазах она видела не только желание, но и ту же самую, животную потребность в подтверждении жизни, что грызла и её. Она молчала секунду, две, глядя в эти тёмные, умоляющие глаза. Потом медленно кивнула. Один раз. Это было не разрешение на всё. Это была капитуляция перед неизбежным. Признание, что в этом аду их связь перешла ту грань, за которой уже не было возврата к «просто друзьям». И, возможно, это было единственное, что имело смысл в бессмысленном хаосе. Губы снова нашли её, но теперь поцелуй стал ещё более властным, ещё более требовательным. Его руки двигались по её телу уже без тени неуверенности, заявляя права на то, что так долго было запретной территорией. Это было страстно, пошло, отчаянно и неправильно на столько уровней, что голова шла кругом. И в этом было какое-то дикое, извращённое освобождение. Уилл доминировал пространством, телом, поцелуями. Он прижимал её к стене, его движения были властными, почти жадными. Но Сэм не была пассивной. Её сдача была выбором, и в этом выборе была сила. Когда чужие руки скользнули под её футболку, нащупывая горячую кожу спины, она ответила контрнаступлением. Её руки соскользнули с его шеи. Одна обвила его за талию, прижимая к себе, стирая последние миллиметры. Ладонь легла точно на поясницу, пальцы впились в мышцы, направляя его бёдра, задавая ритм их трения даже сквозь одежду. Она почувствовала, как он вздрогнул и издал приглушённый стон прямо в её рот. Его доминирование дало микротрещину. Вторая её рука опустилась ниже. Скользнула между их тел и накрыла его ширинку ладонью. Через грубую ткань джинсов она ощутила твёрдый, горячий бугор, пульсирующий в такт его учащённому сердцебиению. И сжала. Не сильно, не больно, но твёрдо, с пониманием дела, пальцами обхватывая форму. Уилл оторвался от поцелуя с резким, захлёбывающимся звуком. Его глаза, полные тёмного желания секунду назад, теперь широко распахнулись от шока и невыносимого возбуждения. Вся его напускная, юношеская власть мгновенно испарилась, сменившись полной, беспомощной зависимостью от её прикосновения.       — Блядь.. — выдохнул он хрипло, его лоб упал ей на плечо. Сэм улыбнулась, чувствуя, как он дрожит в её руках. Её губы прикоснулись к его уху.       — Что, Байерс? Кажется, ты что-то хотел выяснить? — её шёпот был густым, насмешливым, полным власти. Она снова слегка сжала ладонь, двигая ею вверх-вниз по сковывающей всё ткани. Он застонал, длинно и бесконтрольно, его пальцы вцепились в её футболку на спине.       — Ты.. ты..       — Я что? — она дразняще провела большим пальцем по самому чувствительному месту, нащупывая головку. — Я просто даю тебе то, чего ты так хочешь. И показываю, кто на самом деле решает, как далеко это зайдёт. Даже если ты прижимаешь меня к стене. Она отпустила хватку, и он чуть не рухнул от разочарования, но её рука на его пояснице крепко удерживала его на месте. Она откинула голову, глядя на его перекошенное от наслаждения и муки лицо.       — Ты сильный мальчик, — прошептала она, повторяя свои слова с базы, но теперь с совершенно иным, дразнящим оттенком. — Можешь взять поцелуй. Можешь прижать. Но вот это.. — она снова, одним ловким движением, накрыла его ладонью, на этот раз растирая круговыми движениями, — это уже моя территория. И я пускаю тебя на неё.. только если ты будешь очень, очень хорошим мальчиком. Уилл сглотнул. Он был полностью в её власти, и это, парадоксально, заводило его ещё сильнее, чем любая его собственная инициатива. Его доминирование было попыткой контроля над хаосом. Её контроль — был обещанием наслаждения в этом хаосе. И он жаждал этого обещания больше всего. Сэм правила балом. Её поцелуй был диктаторским, её руки дирижировали его телом. Но Уилл не был тем, кого можно было просто подчинить и забыть. В его подчинении была ярость. Голод, вывернутый наизнанку, но от этого не менее острый. Когда её язык властно исследовал его рот, а пальцы впивались в его волосы, удерживая голову в нужном положении, его собственные руки, казалось, повиновались. Они лежали на её бёдрах, почти почтительно. Но это была засада. Одним резким, ловким движением, которое она не успела предугадать, его пальцы нашли край её джинсов и ткань белья. Не церемонясь, не прося разрешения, которое она вряд ли дала бы словами, он проскользнул вниз. Прохладный воздух коснулся кожи, а затем — его пальцы. Не один, а два, уверенно, без тени робости, скользнули по уже влажной, горячей плоти, раздвигая складки. Сэм резко прервала поцелуй, оторвавшись с тихим, шипящим вдохом. Её глаза вспыхнули — не только от возмущения, но и от внезапного, шокирующего удовольствия, которое пронзило её, как разряд. Она попыталась отстраниться, но его рука, до этого послушная, вдруг стала железной, удерживая её на месте.       — Байерс.. — это было предупреждение, но оно сорвалось с хрипотцой. Он не испугался. Его взгляд, полный тёмного торжества, встретился с её. Его пальцы исследовали. Средний палец скользнул ниже, к самому входу, нащупав сопротивление, а потом, с нажимом, который заставил её вздрогнуть всем телом, вошёл внутрь. Тепло, теснота, влажная, пульсирующая глубина. Он замер на мгновение, поражённый, а потом начал двигать им — медленно, почти до самого основания, и обратно, в ритме, который был слишком уверенным для неопытности.       — Какая ты мокрая.. — прошептал он, и в его голосе не было детского изумления. Было низкое, знающее удовлетворение. Его большой палец, тем временем, нашёл свою цель — маленький, твёрдый узелок плоти чуть выше. Он прижался к нему, ощущая, как она дёрнулась в его руке. — И вся такая.. горячая. Ты такая же мокрая была, когда рассказывала мне про свои мысли? Когда ждала? Это был удар ниже пояса в прямом и переносном смысле. Он использовал её же откровенность против неё. И это работало. Её тело, предательски, ответило на его прикосновение. Влага стала ещё обильнее, облегчая скольжение его пальца внутри, а низ живота сжался от предвкушения. Сам Уилл был в не лучшем состоянии — его собственное возбуждение было болезненным, давящим на ширинку джинсов. Каждое её движение, каждый её вздох отзывался в нём мучительной пульсацией. Он был до предела заведён, и это делало его движения ещё более отчаянными, более целенаправленными. Она попыталась вернуть контроль, сжав его член через джинсы другой рукой. Но это только заставило его выгнуться, глухо застонать и в ответ глубже ввести палец внутрь неё, изгибая его, нащупывая ту самую, чувствительную точку.       — Ах! — её собственный стон вырвался против воли, резкий и обрывистый. Её ноги чуть подкосились. Уилл прижался губами к её уху, его дыхание было горячим и прерывистым. Его большой палец начал двигаться — маленькие, отточенные круги прямо по её клитору, в то время как палец внутри ускорял ход, входя и выходя с мокрым, неприличным звуком, который они оба слышали.       — Ты говоришь, что решаешь, как далеко зайдём.. — прошептал он, его голос срывался на каждом вдохе. — Но твоё тело.. твоё тело уже всё решило за тебя. Оно хочет. Оно просит. И оно.. такое честное. Сожми меня сильнее.. вот так.. Он был прав. И в этом было самое страшное. Она могла диктовать правила, играть в доминантную, но физиология была беспристрастна. Он нашёл её слабое место — не эмоциональное, а животное — и безжалостно на него давил, доводя до безумия. Сэм закрыла глаза, её лоб упал ему на плечо. Она больше не пыталась отодвинуть его руку. Вместо этого её пальцы, всё ещё сжимавшие его через ткань, начали двигаться в том же неистовом ритме, что задавали его пальцы внутри неё. Она чувствовала, как его член пульсирует у неё в ладони, твёрдый как камень, готовый сорваться с цепи. Это уже не было борьбой за главенство. Это стало порочным, немым соглашением. Гонкой на обоюдное уничтожение.       — Ты.. чёртов.. наглец.. — выдохнула она между короткими, учащёнными вздохами, её бедра начали непроизвольно двигаться навстречу его руке.       — Твой.. — парировал он, кусая её мочку уха, и вогнал в неё уже два пальца, растягивая, заполняя. Его большой палец не прекращал свои виртуозные круги, нажимая чуть сильнее, быстрее. — Твой наглец. И ты это обожаешь. Чувствую, как ты сжимаешься.. Боже, Сэм.. ты.. Он не договорил. Его собственное дыхание стало судорожным. Сквозь туман наслаждения он чувствовал, как контроль ускользает, как напряжение в его паху достигает критической точки, подогреваемое каждым её стоном, каждым сжатием её внутренних мышц вокруг его пальцев. Они оба стояли на краю, и единственное, что их ещё держало, — это взаимное, яростное нежелание сдаться первым. Они достигли края не взрывом, а медленным, мучительным схождением. Не вместе — каждый в своём ритме, но в унисон всеобщего падения. Сэм стиснула зубы, подавив громкий стон в сдавленный хрип, её тело на мгновение окаменело, а потом обмякло, дрожа мелкими судорогами. Уилл, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев, не выдержал и сам. Глухой, сдавленный рёв вырвался у него из груди, он вжался лбом в её плечо, а его бёдра совершили несколько резких, беспомощных толчков в её сжимающую ладонь. Тишина, наступившая после, была густой, липкой и неловкой. Постепенно возвращались звуки — далёкий гул генератора, чьи-то приглушённые голоса из-за стены, их собственное тяжёлое, неровное дыхание. Сэм первой отстранилась. Её движения были медленными, будто сквозь воду. Она вынула его мокрые пальцы из-под своей одежды, не глядя на него, и поправила джинсы. Закрыла глаза, откинув голову и пытаясь отдышаться. Уилл, опершись на стену, смотрел на неё. Его лицо было раскрасневшимся, взгляд — остекленевшим от переизбытка ощущений и остатков шока. Он молча вытер ладонь о своё бедро. Не открывая глаз, девушка порылась в кармане куртки, достала смятую пачку сигарет и зажигалку. Руки её слегка дрожали, когда она поднесла сигарету к губам. Щелчок зажигалки прозвучал невероятно громко в тишине. Она сделала глубокую, долгую затяжку. Уилл наблюдал за ней. За тем, как её грудь поднимается и опускается, за тем, как она прячет лицо в облаке дыма. Потом, не говоря ни слова, он протянул руку. Сэм посмотрела на его протянутую руку, потом на его лицо. Молча, она передала ему сигарету. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он никогда раньше не курил. Но сейчас он поднёс фильтр к губам и сделал осторожную, уверенную затяжку. Дым обжёг ему горло, он закашлялся. Вторую он сделал уже ровнее, выпуская дым тонкой струйкой, глядя куда-то в сторону, в темноту.       — Я больше не останусь с тобой наедине, Байерс, — наконец проговорила Сэм, её голос был хриплым от дыма и недавнего напряжения. В нём звучала усталая, самоироничная шутка. — Иначе меня точно посадят. Уилл передал ей обратно сигарету, уголок его рта дрогнул.       — Посадят? — переспросил он, и его голос был тихим. — А кто будет главным свидетелем обвинения? Ведь, кажется, я — соучастник. Она фыркнула, выдыхая дым. Их взгляды встретились. В них не было стыда. Была усталость. Было странное, обоюдное понимание того, что только что произошло. И была тень той самой, страшной близости, которую они только что разделили — близости, которая была больше, чем секс, и опаснее, чем простая влюблённость.       — Соучастник, — повторила она, кивая. — Точно. Значит, молчим в тряпочку. И держимся подальше от тёмных углов.       — И от коротких шорт, — добавил он совершенно серьёзно, и это было так нелепо в контексте всего, что между ними только что случилось, что она не сдержала короткого, хриплого смеха. Он улыбнулся в ответ, слабо, но искренне. Они стояли, прислонившись к стенам, как два уцелевших солдата после боя, делящие последнюю сигарету перед тем, как снова нырнуть в ад. Ничего не было решено. Ничего не было исправлено. Но какая-то грань была пересечена безвозвратно. И теперь им предстояло идти дальше, неся это знание в себе — как тяжкий груз и как единственную, сомнительную надежду на то, что в этом рушащемся мире есть что-то, что принадлежит только им. Даже если это «что-то» было грязным, неправильным и могло сломать их обоих.