Глава 3

ГЕРМИОНА Утро в Норе в день отъезда в школу всегда напоминало бурю, но в этот раз оно развернулось с особым напором, словно дом ждал этого момента весь год и хотел выплеснуть вперед сразу всю накопленную энергию. Сначала в кладовке что-то грохнуло так, что стены дрогнули, и раздался оглушительный визг, затем — звон посуды, торопливые шаги, чья-то возмущённая тирада, и вскоре огромное количество маленьких, разноцветных ящиков, по которым было невозможно понять, кому и что принадлежит, оказались разбросаны по полу. Джордж, появившийся из-за угла, держал вид глубоко невиновный, но блеск в глазах сразу выдавал его причастность ко всему хаосу. Гарри пытался поймать механизмообразный шар, который Джордж назвал «кворлом нового поколения», и который, похоже, был запрограммирован на бегство при первой же возможности. Джинни, наблюдая со стороны, закатывала глаза и в полголоса комментировала, что Гарри не должен так серьезно относиться к попыткам кворла завоевать свободу и что у него есть куда более приятные вещи, на которые стоит тратить энергию. В качестве доказательства она мягко взяла его за ворот мантии и потянула вниз, чтобы поцеловать. Гермиона стояла рядом со столом, держа кружку с чаем, и в тот момент ей показалось, что мир перед ней расплылся на два слоя: внешний — живой, смешной, хаотичный, как всегда, и внутренний — тихий, сдержанный, наполненный ожиданием. Она видела привычный хаос Норы, но каждый звук, каждое движение отзывались внутри неё странным, тёплым и в то же время тревожным эхом. Дом шумел, смешивал запахи хлеба, поджаренного бекона, пыли, старых свитеров и магии, и всё это вместе, обычно вызывающее у неё умиротворение, сегодня словно давило своей полнотой. Она чувствовала себя частью этого мира, но одновременно наблюдала за ним чуть со стороны — как человек, который знает, что в следующую минуту всё изменится. Рон появился в дверном проёме, слегка растрёпанный, держащий в руках мантии, которые он, по всей видимости, пытался сложить, но они сопротивлялись столь отчаянно, что казались живыми. Он выглядел взволнованным, но делал вид уверенного в себе, стараясь казаться взрослым, заботливым, надёжным — тем, кем, как ему казалось, должен быть для неё. Он подошёл к Гермионе, наклонился, чтобы поцеловать её в висок, и произнёс с жалобной интонацией, которую старался скрыть шутливостью: — Мне, кажется, нужна помощь. Эти вещи точно на меня злятся. Она улыбнулась, принимая у него часть мантии, и в этот момент ей вдруг стало до боли ясно: он старается. Он действительно старается быть рядом, быть важным, быть тем, кто поддерживает. Но всё, что происходило вокруг, — начиная от хаоса Норы, заканчивая звоном старых будильников и полётами заколдованных ложек над котлом — давало ей понять, что внутри неё образовалось пространство, в которое никто в доме не мог попасть. Не потому что она не хотела впускать. А потому что это пространство появилось само — между прошлым и будущим. Собираясь, она ловила себя на том, что рука машинально проверяет, лежит ли дневник в её сумке. Он был там. Она знала. Но всё равно касалась его, словно этот тонкий предмет внезапно стал чем-то вроде якоря. Кто ты? И почему мне интересны твои ответы? Чтобы прогнать эту мысль, она углубилась в дела — помогала Молли с поделёнными между всеми сумками, сворачивала списки, проверяла, не забыли ли Гарри перчатки для полётов, обсуждала с Джинни расписание, и делала всё это машинально, почти автоматически, чтобы занять голову. Но мысли всё равно возвращались туда, куда не приглашали. Когда они стояли на Платформе 9¾, вся семья распласталась в шумной волне разговоров и объятий. Гермиона чувствовала, как поднимается в ней страх — не панический, не острый, а глубокий, вязкий, накопленный за годы. Война закончилась, но память не исчезла. Каждый взгляд на каменные стены станции, каждое движение магии вокруг, каждый смех или возглас напоминали о том, что школа — место, где она была собой и одновременно потеряла себя. И возвращение туда означало столкновение с тем, что она не успела пережить до конца. Рядом Гарри обнимал Джинни — так, как будто держит частичку будущего. Она смотрела на них, и внутри светилось чувство: вот так выглядит спокойная любовь, уверенная, ровная, без скачков и тревог. Они шептались, немного смеялись, время от времени касались друг друга пальцами. Гермиона внезапно почувствовала, что наблюдать за ними — это как смотреть на что-то целостное, собранное, правильно составленное по форме. Она вспомнила их вчерашнее с Роном свидание. Вспомнила его улыбки. Его слова. Его попытки идти рядом. Она любила его. Это было правдой. Но любовь — не всегда значит совпадение скоростей. Рон подошёл ближе и взял её за руку, словно чувствуя её мысли. Он стиснул пальцы крепче, чем обычно. Она ответила — мягко, привычно. И в этот момент пространство перед ними словно рассеялось. Драко Малфой появился не так, как другие. Не стремительно, не демонстративно, а слишком уверенно и слишком спокойно для того, кто возвращается в школу, где его имя — почти приговор. Он шёл так, будто вокруг него существовала только пустота, и только он решал, кого в эту пустоту впускать. В строгом графитовом костюме, идеально сидящем на плечах, с прямой осанкой и тяжёлым, ровным шагом, он выглядел как наследник старого рода, который маскирует тревогу холодной безукоризненностью. Люди вокруг заметили его почти одновременно. Кто-то отступил. Кто-то прошептал что-то резкое. Другие смотрели с настороженностью. Всё внимание, которое Гермиона так боялась получить сама, сейчас переместилось на Малфоя — и это внезапно облегчило ей дыхание. Но лишь на секунду. Потому что он перевёл взгляд — ровный, спокойный, ледяной — в её сторону. Их глаза встретились. Коротко. Но достаточно, чтобы она ощутила, как сердце дернулось — не от страха перед ним, а от того, как легко воспоминания могут всплыть на поверхность. Она отвернулась первой, и её ладонь в руке Рона похолодела. В вагоне Гермиона села рядом с Роном, напротив Гарри и Джинни, которые тихо обсуждали предстоящий сезон квиддича. За окнами мелькали поля, туман поднимался над дальними лесами, и всё вокруг — поезд, магия, разговоры — медленно втягивало её в состояние перехода. Она раскрыла сундук, достала дневник. Рон заметил это движение, приподнял бровь. — Ты снова со списками? — Не совсем, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Просто проверяю одну вещь. Он пожал плечами и увлёкся разговором с Гарри. Она раскрыла дневник. Страница была чистой, ровной — словно ждала её. Она медленно, почти нерешительно, написала: «Ты когда-нибудь чувствовал, что люди вокруг смотрят слишком громко?» Чернила впитались, и спустя мгновение проявилось: «Люди всегда смотрят. Вопрос в том, кто позволяет этому что-то значить.» Слова ударили точнее, чем она ожидала. Она смотрела на страницу и почти слышала интонацию — ровную, уверенную, немного уставшую. «Иногда мне хочется стать невидимой. Хотя бы на минуту.» На этот раз ответ пришёл не сразу. Интересно — он задумался или колебался? «Если хочешь быть невидимой — нужно перестать бояться взглядов. Люди смотрят только на тех, кто сам даёт им повод.» Она вздохнула. Он видел глубже, чем был обязан видеть. И это немного пугало. «А ты?» Пауза тянулась настолько долго, что она поставила перо, не понимая — он игнорирует или подбирает слова. «Я привык. Если мир перестанет смотреть — значит, я стал меньше, чем должен.» Гермиона прижала дневник к груди, закрыла глаза. Слова чужого человека, которого она не знала, отражали то, что она никогда бы не позволила себе произнести вслух. В конце пути она вновь открыла дневник и написала всего одно: «Мне… страшно.» Ответ пришёл короткий, но острый: «Тогда не показывай этого никому.» Она подняла голову, и через окно увидела Хогвартс — тёмный, величественный, изменившийся и всё же такой же. И впервые за всё лето её дыхание чуть выровнялось. ДРАКО Поезд был слишком шумным для того, кто привык к тишине Малфой-мэнора. Драко сидел в купе, погружённый в свои мысли, наблюдая, как за окном мелькают поля, леса, редкие фермы. Он выглядел так, будто часть мэнора поехала с ним — ровная спина, аккуратно сложенные перчатки на колене, взгляд, направленный сквозь стекло куда-то дальше, чем тянулась дорога. Рядом, вальяжно развалившись на сиденье, словно это не поезд, а личный будуар, расположился Блейз Забини — всё такой же безупречно одетый, лениво улыбающийся, с блеском самодовольства, который ему удавалось носить как дорогой аксессуар. Он рассказывал о своих летних приключениях с таким видом, будто пересказывает хроники императора. — …и, представь себе, Драко, — говорил он, закладывая руки за голову, — она даже не знала, что я волшебник. Сначала. Серьёзно. Глаза огромные, губы — тоже, магглорожденная, но какая… — он выразительно приподнял брови. — И это было только начало. Каникулы удались, я считаю. — Ты считаешь удачей всё, что движется, — бросил Драко холодно, не отрывая взгляда от окна. — Неправда, — возразил Блейз театрально. — Иногда успех неподвижен. Главное — выбрать правильную позу. Драко медленно повернул голову и посмотрел на него так, что даже Блейз на секунду задумался. — Восхищён твоей сосредоточенностью, — продолжил Забини, как будто ничего не заметил. — Но, честно, твои каникулы звучат… уныло. Мэнор, родители, постановление Министерства, опека… — он покачал головой. — Драко, это же пора, когда мы должны развлекаться! Жизнь после войны. Нужно… наслаждаться. — Не всем достаточно поверхностных удовольствий, чтобы считать жизнь состоявшейся, Забини, — сухо сказал Драко. — А зря, — Блейз вздохнул. — Очень расслабляет. Драко едва заметно скривил губы. — Расслабление — слабость. — Нет, — поправил Блейз, — расслабление — искусство. Слабость — не уметь его себе позволить. Он сказал это легко, со смехом в голосе. Но в этой фразе было больше смысла, чем Блейз сам осознавал. Драко снова посмотрел в окно. Он слушал — но не вслушивался. А когда разговор затихал, мысли всё равно возвращались туда, куда он строго запрещал себе их направлять. К дневнику. К словам, которые он не собирался перечитывать, но всё равно помнил. К чужой фразе «мне страшно» — непритворной, честной, острой. Кто ты такая, что задаёшь вопросы, на которые я отвечаю? И почему я вообще отвечаю? Блейз снова заговорил — на этот раз о девушке, которая «оказалась дочерью какого-то значительного министерского чиновника», и о том, какой «интересный опыт» оказался этот роман. — Забини, — наконец сказал Драко ледяным тоном, — ты когда-нибудь думал о чём-то более… существенном, чем форма чьих-то губ? Блейз театрально положил руку на сердце. — Разумеется. Иногда я размышляю о форме талии. И о ногах. Очень глубокие философские размышления. Драко подавил желание закатить глаза. Даже он — со всей своей сдержанностью — иногда уставал от этого блеска Забини. — Ладно-ладно, — поднял руки Блейз. — Не буду трогать твой монашеский покой. Но, если честно, Драко… — он вдруг стал немного серьезнее, — ты выглядишь так, будто везёшь на себе всё Министерство. И половину их постановлений. Расслабь плечи, иначе у тебя они к тридцати станут как у старого директора Хогвартса. Драко вздохнул — не от усталости, а от раздражения. — Я в норме. — Конечно, — ухмыльнулся Блейз. — Ты всегда в норме. Проблема в том, что «твоя норма» для других выглядит как «я готов взорвать ближайший коридор, но вежливо спрашиваю, где это можно сделать». На секунду Драко подумал, что стоит выгнать его из купе. Но привычная, странная комфортность присутствия Забини удержала от этого. Разговор затих, и поезд погрузился в ритмичный стук колёс. Хогвартс приближался. Возвращение становилось реальностью. Драко снова открыл дневник — так, словно это было действие мимолётное, незначительное. Но Блейз, конечно, заметил. — Это что-то секретное? — протянул он, вытягивая шею. — Записки поклонниц? Или ты начал вести дневник? Мой дорогой Малфой, это серьёзный шаг. — Забини, — Драко даже не поднял глаз, — если ты попытаешься заглянуть внутрь, я выброшу тебя из окна. Без магии. Вручную. — Испугал, — хмыкнул Блейз, — но я запомню. Значит, там действительно что-то… занимательное. Именно это Драко и хотел избежать. Но дневник — уже был в руках. Слова — уже проявились. И он снова читал то, что не должен был читать. И отвечал на то, на что не должен был отвечать. Когда же поезд начал замедляться, и первые башни Хогвартса всплыли из тумана, Блейз бросил на него взгляд: — Готов к новому году? Или ты собираешься проходить по коридорам, как патруль Министерства, проверяющий дисциплину? — Я собираюсь быть Малфоем, — холодно сказал Драко, застёгивая манжету. — Этого достаточно. Блейз улыбнулся — на этот раз слегка, по-дружески. — Да, — сказал он, — этого более чем достаточно. Поезд остановился. Драко поднялся — высокий, безупречный, собранный — и впервые за всё лето почувствовал, что ступает туда, где его будут видеть слишком пристально. Но уже был готов. И, конечно, не собирался показывать, что внутри у него дрогнуло хоть что-то.