Глава 4: Мир где ее нет

Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, влажного холода, который заставлял зубы стучать в такт бешено колотившемуся сердцу. Потом — боль. Разлитая по всему телу, будто её разорвали на части и кое-как слепили заново. Ариана медленно открыла глаза. Над ней было низкое свинцовое небо, с которого моросил назойливый осенний дождь. Она лежала на спине в рыхлой, мокрой хвойной подстилке. «Где я?» — пронеслось в голове первое ясное ощущение. Это было не Насыпное нагорье, не Годриковая Впадина и не знакомые окрестности Хогвартса. Она с трудом приподнялась на локте, и мир закружился. Голова раскалывалась. «Пещера... Сфера... Вспышка...» Обрывки памяти врезались в сознание, словно осколки стекла. «Винда... Арон... Их испуганные лица... Предательство...» Боль от этого воспоминания была острее физической. Заставив себя подняться на ноги, она огляделась. Лес... Он был похож на Запретный. Такие же гигантские сосны, тот же запах влажной земли и хвои. Но что-то было не так. Очертания деревьев, склон холма — всё было слегка смещено, искажено, будто она смотрела на знакомый пейзаж через кривое стекло. Знакомой тропинки, по которой они часто ходили с Аберфортом, не было. На её месте рос густой папоротник. Тревога, холодным и липким комком, подступила к горлу. Она провела рукой по груди, по бедру. Не школьные мантии. На ней было простое тёмное шерстяное платье и лёгкий плащ из грубой ткани — чужие, потрёпанные вещи. «Чья это одежда? Откуда она?» Её пальцы наткнулись на знакомый выступ на поясе. Палочка. Твёрдая, гладкая вишнёвая древесина. Она сжала её, и маленькая волна облегчения смыла часть паники. Хотя бы это осталось с ней. Вдалеке, в просвете между деревьями, она увидела крыши. Хогсмид. Слава Салазару. Она не была где-то на краю света. Мысль о «Кабаньей голове» и Аберфорте стала единственным маяком в нарастающем хаосе. Брат. Единственный, кто всегда был на её стороне. Он выслушает. Он поймет этот бред про Сферу и предательство. Он поможет собрать осколки мира воедино. Она побрела к деревне, спотыкаясь о невидимые корни. Чем ближе она подходила, тем сильнее сжималось сердце. «Что-то не так. Всё не так». Флюгер на «Трёх Металах» был другой, не тот кованый грифон, а какой-то незнакомый дракон. Вывеска «Дэрвиш и Бэнгз» выглядела слишком новой, яркой, будто её повесили только вчера. И атмосфера... Воздух был не просто осенним, он был густым, тяжёлым, пропитанным не сыростью, а чем-то другим. Страхом. Магия висела не невидимой игривой пыльцой, а плотным, гнетущим покрывалом, словно весь мир затаил дыхание в ожидании катастрофы. Она толкнула тяжёлую, потрескавшуюся дверь «Кабаньей головы», надеясь укрыться внутри от этого давящего чувства. Запах ударил в нос — кислый эль, немытые тела, жареный жир и пыль. Но не уютный, знакомый запах, а затхлый и тяжёлый. В таверне царила неестественная, звенящая тишина. Горстка мрачных, небритых мужчин сидела по углам, не разговаривая, уставившись в свои кружки. Когда она вошла, на неё поднялось несколько пар глаз. В них не было ни любопытства, ни приветствия — лишь усталая настороженность и глубокая, безразличная апатия. «Словно я призрак, нарушивший их траур», — мелькнула странная, пугающая мысль. За стойкой, спиной к ней, стоял Аберфорт. Его широкие, знакомые плечи в грязном фартуке были ссутулены, голова опущена. Он что-то оттирал тряпкой с таким яростным усердием, будто хотел стереть с поверхности стойки саму память. И его волосы... в густой тёмной гриве, которую она помнила, было непривычно много седины, пробивавшейся висками и на макушке. Сердце Арианы сжалось от предчувствия. Она сделала шаг вперёд. — Аберфорт? — её голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Он обернулся. И в этот миг Ариана почувствовала, как пол окончательно уходит у неё из-под ног. Это было лицо её брата. Но будто вырезанное из старого, потрескавшегося дуба. Глубокие морщины, которых она не помнила, прорезали лоб и щёки, заломы у рта говорили о годах, прожитых в горькой тоске. Но хуже всего были глаза. Карие, как у неё, но без единой алой искры. Глаза, в которых не осталось ни капли былого упрямого задора, ни тёплой, грубоватой заботы. Лишь пустота и старая, незаживающая рана, уставившаяся на неё без всякого узнавания. — Мисс, — его голос был грубым, сиплым и абсолютно безразличным, будто он обращался к очередной помехе, занесшей с улицы грязь. — Заказывай или проваливай. Не загораживай проход. Дезориентация сменилась леденящим, животным ужасом. «Он не узнаёт меня. Он СМОТРИТ на меня и не узнаёт». — Аберфорт, это я, — выдохнула она, делая шаг вперёд, её пальцы впились в шершавое дерево стойки. — Ариана. Эффект был мгновенным и ужасающим. Его лицо исказилось. Пустота в глазах сменилась диким, первобытным страхом и чистейшей яростью. Он отшатнулся от стойки, будто от привидения, его рука инстинктивно сгребла пустую бутылку из-под огненного виски. Похоже, он даже забыл, что он волшебник, и был готов защищаться чисто физически, как загнанный зверь. — Кто ты?! — его крик, хриплый и полный неподдельного, дребезжащего ужаса, прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине таверны. Он не смотрел на посетителей, всё его существо было сконцентрировано на ней, на этом кошмаре, воплотившемся в плоть. — Кто тебя прислал?! Какая это мерзкая, чёрная шутка?! — Это не шутка! Посмотри на меня! — в её голосе зазвучала паника, граничащая с истерикой. Она чувствовала себя сумасшедшей. Почему он не видит? Почему? И тогда его взгляд, наконец, сфокусировался. Не на чертах её лица, не на знакомом разрезе губ или форме носа. Он уставился на её глаза. На эти проклятые, наследуемые от отца глаза с алыми искрами. Он смотрел на них, и его собственное лицо выцвело, стало пепельно-серым, маска гнева рухнула, обнажив немой, всепоглощающий ужас. Он увидел в них то, что боялся увидеть больше всего на свете. — Нет... — он прошептал, и его рука с бутылкой задрожала. Голос сорвался на шёпот, полный неизбывной муки. — Не может быть... Это наваждение... Чёрная магия... Моя сестра... Ариана... она мертва. Она УМЕРЛА. Убирайся! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! Его слова обрушились на неё, как удар дубиной по голове. «Мертва? Умерла?» Это было безумием! Она стояла здесь, живая! Она дышала, она чувствовала боль в содранной ладони, она помнила каждый день своей жизни! — Но я же здесь! Я жива! — почти закричала она, отчаяние поднималось комом в горле, давящим и горячим. Она оглянулась на других посетителей, ища поддержки, понимания, хоть какого-то намёка на здравый смысл, но встретила лишь отстранённые, холодные, пустые взгляды. Никто не шелохнулся. Никто не вступился. Они смотрели на эту сцену, как на давно знакомый, но от этого не менее неприятный спектакль. В этот момент боковая дверь за стойкой, ведущая в жилые покои, приоткрылась. Оттуда вышел Альбус Дамблдор. Он не появился из ниоткуда — он был здесь, вероятно, всё это время. Его лицо, состаренное горем и неподдельной скорбью, было серьёзным, но на нём не было и тени удивления. Он не смотрел на Аберфорта или посетителей. Его пронзительные голубые глаза, казалось, притянулись к ней магнитом с того момента, как он переступил порог. Он подошёл медленно, его мантии бесшумно скользили по грязному полу. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по её простой, промокшей, чужой одежде, по бледному, искажённому страхом и непониманием лицу, и наконец остановился на её глазах. На алых крапинках, которые он не видел с того дня, как его настоящая сестра перестала дышать. И в его глазах, этих обычно таких ясных и спокойных глазах, что-то дрогнуло. Не просто удивление. Глубокий, болезненный шок. Тень давно похороненной, запретной надежды, смешанной с невероятной, знакомой болью. Не повышая голоса, обращаясь только к Аберфорту, он тихо, но твёрдо сказал: — Аберфорт. Оставь. Успокойся. Давай разберёмся без сцен. Затем его взгляд, полный невысказанных вопросов и тяжёлого предчувствия, снова вернулся к Ариане. — Пройдем, — это не было просьбой. Это был приказ, облечённый в вежливую форму. Он повернулся и направился к той же боковой двери. Аберфорт, всё ещё бледный как полотно, сжал кулаки. Бутылка с глухим стуком покатилась по стойке. Он бросил на Альбуса взгляд, полный немого обвинения и ярости, но, скрипя зубами, молча последовал за ним. Ариана, чувствуя себя парализованной, её ноги стали ватными, пошла за ними, вглубь лабиринта этого нового, враждебного мира. *** Комната, в которую они вошли, была маленькой и аскетичной. Грубый камин, пара потертых кресел, полки с немудреными запасами. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о доме. Альбус закрыл дверь и жестом палочки произнес: «Муфлиато!» Воздух сгустился, и звуки из таверны мгновенно исчезли, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Он не предложил ей сесть. Аберфорт прислонился к притолоке, скрестив руки на груди. Его поза была глухой, неприступной стеной. Минуту, показавшуюся вечностью, царила тишина. Альбус изучал ее. Его взгляд был холодным, безжалостно-аналитическим, лишенным былой теплоты. Он видел промокшую, простую одежду, бледность, испуг в глазах — но не делал никаких поспешных выводов. — Ты назвала имя моей сестры, — наконец заговорил он. Его голос был ровным, как отполированное лезвие. — Объясни. Кто ты и зачем пришла. — Я... это я, — выдохнула Ариана, чувствуя, как слова звучат безнадежно и нелепо. — Ариана. — Ариана Дамблдор мертва, — отрезал Аберфорт с другого конца комнаты. Его голос был низким и плоским, без колебаний, будто он констатировал закон мироздания. — Мы похоронили ее. Я помню каждый момент того дня. Не оскверняй ее память. Боль от его слов была острее любого заклинания. Ариана зажмурилась. — Я не знаю, что здесь произошло, — сказала она, обращаясь больше к Альбусу, в котором все еще тлела искра разума. — В моем мире... я жива. Мы жили в Насыпном нагорье. Когда мне было три года... мальчики-маглы... — она сглотнула, чувствуя, как сжимается горло от старой, детской боли, — ...они увидели, как я колдую в саду. Потребовали повторить. Я не смогла... не понимала... они избили меня. С моей магией что-то случилось... Отец... Персиваль... он нашел их и убил. Его упрятали в Азкабан, где он и умер. Аберфорт резко выдохнул, отвернувшись к стене. Его плечи напряглись. Альбус же не дрогнул, лишь его пальцы слегка сжали палочку. — Мы с мамой... с Кендрой... переехали в Годрикову Впадину. Прятались. А потом... когда мне было шесть... — ее голос дрогнул, стал тише, — ...случился выброс. Непреднамеренный. И мама... мама погибла. Аберфорт сдавленно крякнул, уткнувшись лбом в предплечье. Альбус закрыл глаза на мгновение, и на его лице промелькнула тень той вечной, незаживающей вины. — Тогда вы... вы с Аберфортом забрали меня. Перевезли в Хогсмид, стали жить здесь, в «Кабаньей голове». Ты, Альбус, только начал преподавать в Хогвартсе, но находил время... учил меня контролировать магию, успокаивать ее внутри. Говорил, что главное — концентрация и не бояться самой себя. И... — она сделала глубокий вдох, — ...и к одиннадцати годам выбросы прекратились. Когда пришло письмо из Хогвартса... ты был против, Альбус. Боялся. А Аберфорт... он настаивал. Вы поссорились из-за меня... так сильно, что чуть не убили друг друга. А я... я встала между вами и применила «Протего». Свой первый щит. И ты, Альбус, увидев это, согласился меня отпустить. Она умолкла, переводя дух. Эта история, ее история, звучала такой реальной, такой выстраданной. Она ждала. Альбус смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря. Он знал каждую из этих деталей. Каждую. До того рокового дня, когда их реальность разошлась с ее. — И куда же тебя определила Распределяющая Шляпа? — спросил он, и его голос был тихим, но пронизывающим до костей. — В этой... твоей реальности. Ловушка. Острейшая и безжалостная. Правда о Слизерине, о змее на ее гербе, о зеленых и серебряных цветах — все это разбилось бы о стену его недоверия. «Слизерин? Сестра? Невозможно. Он никогда не поверит». — В Когтевране, — выдохнула она, опустив взгляд, чувствуя, как горит лицо от лжи и бессилия. Аберфорт фыркнул, коротко и цинично. «Ложь», — говорил этот звук. Альбус же не проронил ни звука. Она не видела его выражения, но почувствовала, как его взгляд, будто раскаленный металл, стал тяжелее и острее. Он понял. Он уловил фальшь. Но не стал это озвучивать. Не сейчас. — Продолжай, — просто сказал он, и в этом было что-то пугающее. И она рассказала. Сбивчиво, путаясь в деталях, она описала годы поисков Сферы Древней Магии, свою троицу с Виндой Розье и Ароном Лестрейндж. Она говорила о Гриндевальде, о желании найти силу, чтобы остановить его, пока ее брат выжидает. Она опустила эксперименты и кражу ингредиентов, но когда речь дошла до финала, голос ее стал тверже и холоднее. — Мы нашли гробницу. Ритуал требовал... жертвы. Винда и Арон... они струсили в последний момент. А я... я уже зашла слишком далеко, чтобы отступать. — Она посмотрела прямо на Альбуса, и в ее глазах с алыми искрами не было ни тени раскаяния. — Я сделала то, что было необходимо. Моя кровь открыла печать. И в тот миг, когда Сфера уже проявлялась... появился ты. Мой Альбус. Со мной были только мои предавшие друзья. Ты ничего не видел. Ты только успел направить на меня палочку. А я... я схватила Сферу. Был взрыв... и вот я здесь. Она умолкла, сознательно опустив самую страшную часть — холодное решение, убийство гоблина. Пусть они думают, что это был просто магический взрыв. Пусть думают, что я просто отчаянная девчонка, а не расчетливая убийца. — Факты? — с горькой усмешкой повторил Аберфорт, отталкиваясь от косяка. — Ты называешь фактами бредни о каких-то сферах и прыжках между мирами? Она описала наше детство, Альбус! Детство, о котором знают лишь мы двое! Это мог выудить любой искусный легилимент! Альбус не ответил ему. Вместо этого он медленно обвел палочкой вокруг Арианы, шепча сложные, незнакомые ей заклинания. Воздух заструился, и она почувствовала, как невидимые щупальца магии скользят по ее ауре, проникая внутрь. Ее собственная магия, обычно послушный инструмент, встревоженно забилась, почуяв чужое вторжение. Но что-то еще — тот самый холодный, древний шлейф от Сферы — осталось невозмутимым, как глубины океана. — Магическое ядро стабильно, — пробормотал Альбус, все еще вглядываясь в невидимые глазу токи энергии. — Но вокруг него... шлейф. Остатки чего-то древнего, чужеродного. Такого я никогда не видел. Это не ложь, Аберфорт. Это... аномалия. — Аномалия! — язвительно фыркнул Аберфорт. — Отличное слово для того, что может оказаться бомбой, подброшенной Гриндевальдом! Альбус проигнорировал его. Он достал из складок мантии маленький флакон и налил прозрачную жидкость в простой деревянный кубок. — Веритасерум, — пояснил он, протягивая кубок Ариане. Его взгляд был тяжелым и неумолимым. — Ты утверждаешь, что веришь в правдивость своих слов. Выпей. Руки Арианы дрожали, когда она взяла кубок. Жидкость была безвкусной, холодной. Она сделала глоток, чувствуя, как эликсир обжигающим потоком спускается в желудок. — Ты веришь, что ты Ариана Дамблдор? — спросил Альбус, его голос прозвучал громко в натянутой тишине комнаты. — Да, — прошептала она, сжимая кубок так, что костяшки пальцев побелели. Ничего не произошло. Эликсир не вызвал ни судорог, ни пены у рта. Она не изменилась в лице. Она просто стояла, держа в руках пустой кубок, и смотрела на них. Аберфорт сдавленно выдохнул. — Она могла быть под Обливиэйтом... или это Самозаклинание... — Возможно, — согласился Альбус, но его взгляд становился все более пронзительным. Он подошел ближе. — Наша мать, — сказал он, и его голос внезапно смягчился. — Кендра. Какую колыбельную она пела тебе, когда ты не могла уснуть после... после тех мальчиков? Сердце Арианы сжалось. Воспоминание, давно похороненное под слоями холодной расчетливости и воли к выживанию, всплыло с мучительной яркостью. Она снова почувствовала тепло материнских рук, запах ее платья, бархатную темноту спальни в Годриковой Впадине. — "Лунный олень... бежит по снегу... — она запела тихо, голос срывался на неуверенном, детском шепоте. — Уносит прочь... всю боль и негу... Спят эльфы в траве, феи в цветах... Никто не обидит больше нас..." Она не смогла продолжить. Комок встал в горле. Аберфорт отшатнулся к стене, будто его ударили. Его лицо побелело, а в глазах, обычно таких пустых, вспыхнула сырая, неприкрытая боль. — Этого... этого не может знать никто... — его голос сорвался. — Никто, кроме... — Кроме нас, — закончил Альбус. Его собственное лицо было бледным. Он смотрел на Ариану с совершенно новым выражением — смесью потрясенной, почти болезненной надежды и леденящего душу ужаса. — Эту колыбельную мама сочинила сама. Она никогда не записывала ее. И после ее смерти... мы никогда о ней не вспоминали. Никогда. В комнате повисла тишина, еще более тягостная, чем все предыдущие. Даже Аберфорт замолчал, его сопротивление, наконец, дало трещину перед этим неоспоримым, пугающим доказательством.