2.Аудит чувств

Тишина в кабинете была густой и тяжёлой, как расплавленное золото. Маммон стоял, отвернувшись к окну, его могучие плечи были напряжены до боли. Он сказал это. Признал, что боится её потерять. Для Владыки Жадности это было равносильно капитуляции. Катарина не ушла. Она стояла на том же месте, чувствуя, как дрожь в её руке, оставшаяся после стычки с наёмниками Левиафана, медленно утихает, сменяясь странным, щемящим спокойствием. Его ярость была не гневом хозяина на испорченный актив. Это была ярость… защитника. Десять минут, — тихо сказала она, нарушая молчание. Он не обернулся. Что?— его голос прозвучал приглушённо. Вы когда-то дали мне десять минут вашего времени. Теперь моя очередь. Она не стала ждать разрешения. Она подошла к его рабочему столу, отодвинула кипы пергаментов и села на край, нарушая все мыслимые и немыслимые протоколы. Он наконец повернулся, его бровь поползла вверх в немом вопросе. Вы боитесь пустоты, — повторила она его слова, глядя на него прямо. — А я боюсь стать просто строкой в вашем отчёте. Блестящим, но расходным материалом. Сегодня вы назвали меня самым ценным активом. Но активы со временем амортизируются, их списывают или заменяют на более эффективные. Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его броню. Я не хочу быть активом, Маммон. Даже самым ценным. Чего же вы хотите?— спросил он, и в его голосе не было привычной снисходительности. Был интерес. Я хочу быть… неустойкой, — нашла она наконец нужное слово. — Той самой, что прописана мелким шрифтом в самом главном вашем договоре. Непредвиденные издержки. Статья, которую нельзя спрогнозировать, нельзя избежать и которую приходится платить снова и снова, потому что иначе — крах всей системы. Она видела, как в его голове что-то щёлкнуло. Он понял метафору. Он, великий бухгалтер Ада, чья жизнь была расписана по статьям доходов и расходов. Неустойка, — медленно проговорил он, пробуя это слово на вкус. Оно было горьким и пьянящим. — Постоянная, раздражающая, не поддающаяся логике статья расходов. И без которой ваша империя станет всего лишь грудой золота, не имеющей ценности, — закончила она. Он подошёл к ней так близко, что демон почувствовала исходящее от него тепло. Вы требуете слишком многого. Я лишь называю цену. Ту самую, что вы сами только что озвучили. Цену вашего страха. Он изучал её лицо, ища следы манипуляции и игры. Но видел лишь ту же стальную решимость, что и в первую их встречу. И что же я получу за выплату этой… неустойки? Вы получите меня, — ответила Катарина. — Не как актив. Не как партнёра. А как статью в вашем балансе, которую вы будете ненавидеть и ценить одновременно. Которая будет стоить вам бессонных ночей, незапланированных трат и… — она коснулась пальцами его груди, прямо над тем местом, где должно было биться сердце, …и которая будет приносить единственную прибыль, не измеряемую в душах или золоте. Он схватил её запястье, но не чтобы отбросить, а чтобы прижать её ладонь крепче. Вы играете с огнём, девушка. Я родилась в нём, Владыка. Или вы уже забыли? Он знал, что должен оттолкнуть её. Восстановить дистанцию. Вернуть всё к холодному расчёту. Но её слова, её наглая, блестящая метафора «неустойки» попала прямо в цель. Она предлагала ему нечто, чего не было в его бухгалтерских книгах — хаос. Жизнь. Хорошо, — прошипел он, его дыхание смешалось с её. — Вы получите вашу неустойку. Но знайте… я буду взыскивать её с вас по полной ставке. Каждую секунду. Каждую минуту. Вы пожалеете, что вообще заговорили об этом. В его глазах горела не жадность к богатству. Горела жадность к ней. К её дерзости, её уму, её жизни. Я на это и рассчитывала, — лишь улыбнулась она в ответ. Их первый поцелуй был не нежным, не страстным. Он был… скреплением новой сделки. Договора, в котором не было пункта о разрыве. Только бесконечная, ежедневно растущая неустойка за право обладать друг другом. И когда он наконец отпустил её губы, он прошептал прямо в них: С завтрашнего дня вы сообщаете мне о каждом шаге. Это — первое условие. И вы, — парировала она, — будете говорить мне, чего боитесь. Это — моё. Они не стали любовниками в ту ночь. Они стали чём-то большим — двумя сторонами одного опасного, нерентабельного и самого ценного в их жизни контракта. Контракта, где главной валютой была не информация и не власть, а взаимная, добровольная уязвимость. И Маммон с удивлением понял, что эта сделка… не обещает прибыли. Но обещает нечто, что стоило дороже.