Глава 3. Будни в санатории, или Хроники одного очень нервного дня

Если бы у этого санатория был гороскоп, он бы начинался так: «Сегодня звёзды рекомендуют вам оставаться в постели, не дышать в сторону пациентов и молиться Мерлину, чтобы смена закончилась до того, как у вас начнёт дёргаться глаз». Нормальность покинула это место в первый же день. Она вылезла в окно, оставив на подоконнике записку: «Вы все ебанутые, я в Азкабан — там спокойнее». С тех пор её никто не видел, и, честно говоря, никто не скучал. Утро, которое началось с крика и продолжилось кошмаром Мадам Попс вошла в холл ровно в семь утра. Она была трезва, но этот факт угнетал её больше всего. Трезвость в этом месте была противопоказанием к выживанию. Она глубоко затянулась сигаретой (магической, с успокоительным дымом), сделала три глубоких затяжки и один очень долгий выдох, в котором, казалось, вышла часть её души. Затем она задала сакраментальный вопрос, который звучал каждое блядское утро: — Где Поттер? Вопрос повис в воздухе, как неприличный звук. Гермиона нервно дёрнула себя за волосок. Рон, сидя на полу, натирал корону какой-то ядовито пахнущей мазью и явно был под кайфом от её испарений. Малфой стоял в углу и делал вид, что его здесь нет, но его уши предательски краснели каждый раз, когда Гермиона делала пометку в блокноте. Тео завтракал таблетками, которые он называл «Радужные хлопья для мозга». Одна из них светилась в темноте и, кажется, тихо пела гимн Хогвартса фальцетом. — Мы… э-э-э… — Гермиона замялась, потому что врать она не умела. — Мы предполагали, что он у вас. Или в стене. Он вчера говорил, что хочет слиться с архитектурой. — С архитектурой? — переспросила Попс. — Он сказал, что кирпичи не задают вопросов, — мрачно добавил Малфой. — И не ведут досье. В отличие от некоторых. И в этот момент раздался ГРОХОТ. Характерный, ни с чем не сравнимый звук падения человеческого тела, которое настиг приступ обожания. — Пэнси упала, — констатировала Попс, даже не обернувшись. — Значит, Поттер жив и где-то рядом. Это наша единственная система оповещения. Поиски заняли два часа. За это время Блейз успел трижды умереть от вымышленных болезней, Рон издал четыре королевских указа (включая запрет на «подозрительно красивую ходьбу», явно направленный против Малфоя), а Тео успел синтезировать новое вещество, которое он назвал «Смех сквозь слёзы», и опробовать его на себе. Теперь он сидел в углу и одновременно рыдал и хохотал, утверждая, что «это катарсис». Гарри нашли в оранжерее. Это была не просто оранжерея — это был его личный храм. С тех пор как Пэнси начала падать от каждого его вздоха, Гарри открыл для себя мир растений. Растения не падали. Растения не плакали. Растения просто были. Он лежал на грядке, обнимая огромный лист Монстеры, и что-то шептал ей на ухо (или что там у неё вместо уха). — Гарри! — осторожно позвала Гермиона, пробираясь между горшками. — Мы тебя обыскались! Гарри приоткрыл один глаз, и в этом глазу было столько страдания, что даже Малфой на секунду проникся. — Тсссс, — прошипел он. — Она спит. И она устала. — Кто — она? — спросил Рон, который застрял короной в ветвях. — Монстера. У неё был тяжёлый день. На неё капнул конденсат. Она перенервничала. Монстера, будто подтверждая его слова, печально качнула листьями. Один из них погладил Гарри по голове. Это выглядело настолько интимно, что всем стало неловко. — Поттер в отношениях с растением, — констатировал Малфой с таким лицом, будто это было лучшее, что он видел в своей жизни. — Я ждал этого двадцать лет. Моя жизнь прожита не зря. — Я не в отношениях! — Гарри попытался встать, но ветка Монстеры мягко, но настойчиво вернула его на место. — У нас… духовная связь! — Он ещё и спорит с нами, пока его лапает растение, — прошептала Гермиона, и в её голосе был священный ужас. Именно в этот момент в оранжерею ворвалась Пэнси. Она каким-то звериным чутьём нашла Гарри. Увидев его, лежащего в объятиях другого… существа, она издала звук, который был смесью оперного сопрано и сирены воздушной тревоги, и рухнула лицом в горшок с геранью. Гарри мгновенно спрятался за Монстеру. — Не подходите! Особенно Пэнси! Я не хочу, чтобы она умирала! Опять! — Она не умирает, Гарри, — устало сказала Попс. — Это её способ выражать любовь. Очень… неудобный способ. — Вчера она упала, когда я сказал слово «лук»! — закричал Гарри. — Я просто говорил про суп! А она решила, что это метафора наших отношений! — Метафора была прекрасна, — донёсся приглушённый голос Пэнси из герани. — Лук заставляет плакать. Ты заставляешь меня плакать. Это судьба. Гарри перелез через подоконник и побежал. Монстера проводила его долгим печальным взглядом. Королевство кривых страз и больных фантазий Рон Уизли в это утро был особенно невыносим. Его корона обросла новыми стразами, приклеенными на клей, который источал запах, способный убить мелкое животное на расстоянии. Скипетр был модернизирован: теперь к швабре был примотан скотчем ещё и ёршик для унитаза, что, по мнению Рона, символизировало «чистоту королевской власти над нечистью». — ПОДДАННЫЕ! — взревел он, входя в столовую. — Ваш король желает завтракать! — Это стул, Рон, — сказала Гермиона, не отрываясь от блокнота. — МОЙ СТУЛ! — Он не твой! — В МОЁМ КОРОЛЕВСТВЕ ВСЁ МОЁ! — Рон топнул ногой. — Этот стул! Этот стол! Эта каша! И кстати, о каше… — он заглянул в тарелку Гермионы, — она тоже моя. Отдай. — Рон, у тебя своя есть. — Королю нужно две! Он уже собирался издать указ о национализации всего овса в Шотландии, когда его взгляд упал на Малфоя, который сидел в углу и пытался есть булочку с видом оскорблённого аристократа. — Подданные! — снова заорал Рон. — Слушайте королевский указ! Малфой приговаривается к домашнему аресту за подозрительную красоту! Особенно его уши! Они слишком симметричны для честного человека! Драко подавился булочкой. Крошка вылетела у него изо рта и приземлилась прямо на блокнот Гермионы. Она тут же зарисовала траекторию крошки и подписала: «Биологическая атака? Возможно, зашифрованное послание». — МОИ УШИ?! — взревел Малфой. — Опять мои уши?! Уизли, у тебя у самого уши — как два пельменя, которые проиграли драку! — ОСКОРБЛЕНИЕ КОРОЛЯ! — Рон стукнул скипетром по столу. — Штраф! Ты должен мне… э-э-э… свою булочку! — Я скорее скормлю её Поттеру в качестве снотворного! Пока они орали, Гермиона, сидя напротив Малфоя, вела свой бесконечный протокол наблюдения. Она делала вид, что читает книгу «Паранойя как образ жизни», но на самом деле её глаза буравили Драко. «08:43 — Малфой моргнул левым глазом. Правый остался открыт. Это асимметричное моргание. Подозрительно. Возможно, подаёт сигнал сообщнику в окне». «08:44 — почёсывает щёку. Щека — близко к уху. Ухо — объект моего научного интереса. Совпадение? Не думаю». «08:45 — отвернулся. Скрывает лицо. Лицо — зеркало души. Его душа темна, как и его намерения». — Грейнджер! — не выдержал Малфой, резко оборачиваясь. — Я СЛЫШУ, как ты думаешь! Это звучит как скрежет несмазанных шестерёнок паранойи! Если я ещё раз увижу, что ты записываешь моё моргание… — Ты слишком бурно реагируешь, — спокойно сказала она, делая новую запись. — Это… интересно. — Я НЕ ИНТЕРЕСНЫЙ! — Записано. Блейз Забини и его бесконечная война с биологией В другом конце комнаты происходила драма иного масштаба. Блейз Забини, бледный как поганка, тряс рукой перед лицом мадам Попс. — ДОКТОР! — орал он. — У МЕНЯ ПАЛЕЦ ХОЛОДНЫЙ! ЭТО НЕКРОЗ! ГАНГРЕНА! КОНЕЦ! Попс, не открывая глаз, сделала глоток чая. Чай был на восемьдесят процентов валерьянкой. — Блейз, это сквозняк. — СКВОЗНЯК?! — его глаза расширились до размера блюдец. — Сквозняк — это предвестник смерти! Я читал! В брошюре! Она лежала в магловской аптеке между слабительным и презервативами! Там чёрным по белому: «Холодный палец — звонок с того света»! — Это была реклама грелок для рук, Блейз. — НЕТ! ЭТО БЫЛО ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ! — он упал на колени. — У меня отмирают конечности! Сначала палец, потом рука, потом вся правая сторона! Я стану половиной человека! Полу-Забини! Я не переживу этого! — Ладно, — сдалась Попс. — Давай возьмём анализы. — АНАЛИЗЫ?! — Блейз побледнел так, что стал практически прозрачным. — Она сказала «анализы»! Вы слышали?! Это значит, что я реально умираю! Если бы я был здоров, она бы не стала брать анализы! Это конец! Пишите завещание! Я оставлю свою коллекцию антисептиков Тео, он единственный, кто понимает ценность стерильности! — Я не понимаю ценность стерильности, — жизнерадостно отозвался Тео, засовывая в рот таблетку, которую только что уронил на пол. — Но антисептики вкусные. Блейз рухнул на пол, прижимая к груди холодный мизинец, и начал читать молитву на латыни. Латынь он знал плохо, поэтому молитва плавно перетекла в список ингредиентов дезинфицирующего зелья. Вечерние откровения или Драма в палате Малфоя Вечером Драко сидел в своей палате и смотрел на свою руку. На то место, где когда-то были два пальца. Это был его ежевечерний ритуал. Он садился перед зеркалом, клал руку на стол и смотрел. Не просто смотрел — он вглядывался в пустоту, будто надеялся, что недостающие части материализуются обратно от одного его аристократического негодования. — Я… не идеален, — прошептал он трагическим шёпотом, достойным сцены театра. — Лорд Малфой — неполный комплект. Это… это брак. Я бракованный аристократ. Дверь без стука распахнулась, и вошёл Тео. Он всегда входил без стука, потому что считал, что стук — это форма агрессии. — Бро, ты чего? — он плюхнулся на кровать. — Опять смотришь на свои пальцы? — Их НЕТ, Тео! — взорвался Драко. — Нет! Они были, а теперь их нет! Это как если бы у тебя отобрали половину волшебной палочки! — У меня нет волшебной палочки, — философски заметил Тео. — Я колдую руками и химией. Но я тебя понимаю. Ты хочешь, чтобы я нарисовал тебе новые? У меня есть маркеры. Могу нарисовать светящиеся. Или в горошек. — КАКОЙ, К МЕРЛИНУ, ГОРОШЕК?! В комнату просочился Блейз, закутанный в одеяло, как в кокон. Он всё ещё переживал из-за холодного мизинца и теперь ходил, завернувшись во всё, что мог найти. — Я слышал крик, — прошамкал он. — Ты звал на помощь? — Я не звал! Я страдаю! — О, страдание — это моя специализация, — оживился Блейз. — Хочешь, я одолжу тебе свои пальцы? Ну, в смысле, морально. Буду твоим пальцевым донором. Духовным. — Ты хоть понимаешь, как это звучит?! — Драко, — Блейз сел на пол, запахнув одеяло, как мантию, — я три года живу с уверенностью, что мой левый желудочек работает на пять процентов хуже правого. Я знаю, что такое чувствовать себя неполноценным. Но ты — Малфой. Ты можешь превратить недостаток в преимущество. Закажи себе протезы. Золотые. С бриллиантами. С функцией фонарика. Представь: ты заходишь в тёмную комнату, поднимаешь руку, и — БАХ! — свет! — Я не хочу быть фонариком, Забини! Я хочу свои пальцы обратно! — А хочешь, — Тео заговорщицки понизил голос, — я могу сварить зелье, которое отращивает конечности? У меня почти получилось. На мышах. Правда, у одной выросло не то, что мы ожидали. Но она была счастлива. Драко застонал и упал лицом в подушку. — Я ухожу в депрессию, — глухо сказал он. — Куда именно? — уточнил Тео. — В ДЕПРЕССИЮ! — Это далеко? Нам с тобой? Именно в этот момент из-за двери донёсся тихий скрип пера. Гермиона, которая стояла там уже полчаса, лихорадочно записывала: «20:14 — Малфой признался в ущербности. Упомянул депрессию. Возможно, депрессия — кодовое название новой организации Пожирателей Смерти. Проверить. Забини предложил ему свои пальцы. Морально. Подозрительная щедрость — возможно, сообщники. Нотт варит зелья на мышах. Мыши под подозрением». — ГРЕЙНДЖЕР!!! — взревел Малфой, услышав скрип. — Я СЛЫШУ ТВОЙ БЛОКНОТ! — Это не блокнот! — крикнула она из-за двери. — Это… э-э-э… половица скрипит! — Половица не пишет с такой скоростью! — Ты не знаешь особенностей этого здания! Она убежала, но перед этим успела сделать ещё одну запись: «Малфой способен идентифицировать звук моего блокнота. Уровень угрозы: критический». Ночь в санатории или Бессонница как стиль жизни Санаторий ночью не спал. Он жил своей, особенной, абсолютно безумной жизнью. Пэнси падала в обморок каждые четыре минуты. Она просыпалась от того, что Гарри снился ей слишком прекрасным, вскакивала, делала три шага и снова падала. Это был её личный фитнес. Рон в своей палате короновал отражение в зеркале. Он провёл полную церемонию, с гимном (который он сочинил сам, мотив был взят из песни про пудинг) и возложением короны на своё же отражение. Блейз лежал в кровати, обложенный термометрами, и записывал показатели. «02:00 — палец всё ещё холодный. 02:15 — палец теплеет. ЭТО ЕЩЁ ХУЖЕ! Резкие перепады температуры — признак летального исхода!» Тео сидел в лаборатории и пытался подружить два разных зелья. Зелья дружить не хотели, поэтому они дымились и плевались. «Ничего, — бормотал Тео, — вы просто не узнали друг друга получше». Гермиона в своей комнате дополняла Схему. Огромная, на всю стену, она уже напоминала карту боевых действий. Красные нити тянулись от фотографий Малфоя к списку его «преступлений». Новые пункты: «Предложил свои пальцы Забини — сговор», «Страдает депрессией — возможно, репетирует тёмный ритуал», «Слышит мой блокнот — развил сверхспособности». Гарри сбежал обратно в оранжерею. Он сидел в темноте, обнимая Монстеру, и тихо говорил ей: — Ты единственная, кто меня понимаешь. Ты не падаешь. Ты не ведёшь досье. Ты не объявляешь себя королевой. Ты просто… растение. Монстера ласково похлопала его по плечу листом. — И ты не кричишь на меня за уши, — добавил он. Мадам Попс сидела в своём кабинете, запершись на все замки. Перед ней стояла чашка чая, который был на девяносто процентов валерьянкой, на пять процентов — огневиски, и на пять процентов — надеждой на отпуск. Она смотрела в одну точку и тихо повторяла: — Они адаптируются. Они обязательно адаптируются. Или я уволюсь. Что наступит раньше — примета не знаю. Чай в чашке тихо булькнул в знак солидарности. Кажется, он тоже начал проявлять эмпатию. И всё это происходило одновременно, в один и тот же момент, под одной крышей. Санаторий гудел, как улей, полный пчёл-психопатов.