10.

Мне было удивительно легко находиться в этой толпе, растворяться в ритме, позволять телу двигаться так, словно оно само знало, куда. Алкоголь приятно жёг кровь, лёгкость в плечах и коленях становилась почти воздушной, и я ловила себя на том, что улыбаюсь. Пьяная свобода делала шаги мягче, дыхание — короче, а мысли — тише. Иногда я чувствовала, как чужие ладони скользят по рукам или талии, но каждый раз быстро останавливала нежежелательный контакт. Раздражало — да, но, к удивлению, парни оказывались понятливыми, отступали без лишних попыток. И это только добавляло ощущение контроля, будто я в центре своего собственного маленького вихря. Когда дыхание сбилось окончательно, а ноги стали мягкими, я выбралась из танцующей массы и вернулась к столику. Никого, кроме Каина. Я скользнула взглядом по залу: Ян у стойки, разговаривает с какой-то девушкой; Давид и Одри растворились в танце; Пилеон и Анхея, вероятно, уже сбежали куда-то; Анна, Ноа, Кира, Ластер, заливались смехом играя в алкогольные игры. Каин протянул мне стакан. Я взяла его настороженно, будто он мог подсунуть мне яд — и при этом прекрасно зная, что это не так. Но жажда оказалась сильнее подозрений. — Фу, это что, вода? — спросила я, посмотрев на него так, будто он совершил преступление. Каин ухмыльнулся ярко, почти торжествующе — он явно ждал именно такой реакции. Скользнув взглядом по столу, я заметила стакан брата с янтарной жидкостью — без сомнения, виски, и, судя по запаху, дорогой. У него всегда был отличный вкус в алкоголе. Я без раздумий опрокинула остатки залпом, чувствуя, как тепло мгновенно расходится по груди. — Пошли покурим, хочу выйти на свежий воздух, — выдала я раньше, чем успела подумать. Каин приподнял бровь, на секунду уголки губ дрогнули в самодовольной ухмылке, и я почти пожалела, что сказала это вслух. Но он быстро сменил выражение лица на более мягкое — даже сделал мне жест, предлагая руку. Я лишь хитро улыбнулась и проигнорировала его галантность. Он и не ждал другого. Эти глаза в красном неоне… снова светятся алым, опасным, слишком притягательным. Каждый раз мне чудовищно сложно отвести от него взгляд. Я чуть не сказала вслух как красивы его глаза, но успела вовремя остановить свой пьяный язык. Мы вышли на улицу и отошли в более укромное место. Ночная свежесть задела кожу, словно холодные пальцы, и на мгновение отрезвила. Я глубоко вдохнула, наслаждаясь тишиной, которая звенела после клубного грохота. В ушах всё ещё гудело от музыки, но теперь это было почти приятно — слабое эхо прошедшего ритма. Мне нравилась эта ночь. Честно. Впервые за долгое время я чувствовала себя легко. Свободно. Я присела, согнув ноги в коленях, Каин мягко, но настойчиво опустил мои ноги ближе к земле. Я уже хотела возмутиться, даже взглянула на него со злобой, но остановилась, ведь поняла причину: в таком положении юбка открывала слишком много подробностей моего тела. Он не видел, но кто-то напротив — вполне мог бы. Каин достал привычный для себя косяк. Когда он щёлкнул зажигалкой, огонёк на мгновение осветил его лицо — расслабленное, уверенное, почти лениво красивое. И почему-то именно в этот момент он показался мне до безумия притягательным. — Можно мне тоже, пожалуйста? — аккуратно спросила я. Я помнила все наши прошлые разговоры и знала: если попытаюсь вырвать косяк из его рук, он либо упрётся, либо превратит это в очередную игру. А спрашивать… было странно тихо и правильно. Каин покрутил самокрутку между пальцами, будто взвешивая решение. Его взгляд скользнул ко мне, ленивый, опасно внимательный. Он глубоко затянулся, медленно выпустил дым, и только после этого поднёс косяк к моим губам. Я повторила его затяжку, стараясь взять так же глубоко. Мои губы едва коснулись его пальцев — случайно, но ощущение получилось почти интимным. Мягким. Медленным. Слишком тихим, чтобы моё сердце вело себя так шумно. — Каин… это всего лишь моя вторая вечеринка, — сказала я чуть слышно, будто боясь нарушить хрупкость момента. — А ты снова стоишь в стороне. Я всегда думала, что тусовки — это твоя стихия. — А кто ещё будет за тобой, дурой, присматривать? — ответил он. «Дурой» прозвучало не обидно — скорее, странно нежно, почти… тепло. — Значит, присматриваешь за мной? Почему? — я ловила его взгляд, когда он снова поднёс косяк к моим губам. — Почему на самом деле? Причина ведь не только в Яне. Каин усмехнулся, чуть наклонил голову. — Похоже, я должен назвать «цену» за такой вопрос, — передразнил он Малека с такой точностью, что я хмыкнула и толкнула его плечом. Его глаза блеснули. Для него это был вызов. Начало игры. — Ну? Насколько сильно ты хочешь знать ответ? От усталости и лёгкого шума в ушах я позволила себе опустить голову ему на плечо. Он не отстранился — наоборот, напрягся на секунду, будто удивился… а потом придвинулся ближе, чтобы мне было удобнее. — Назови свою цену, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. Он ждал этих слов. Он буквально ими жил — я видела это по тому, как уголки его губ медленно поднялись. — Честность за честность, — произнёс он, делая новую затяжку. — Ответ за ответ. Я закатила глаза — звучало чересчур просто. Скучно даже. — По рукам, — я протянула руку, и он уверенно вложил свою в мою. Его пальцы были тёплыми, крепкими. — Хорошенько подумай, Каин. Такой возможности больше не будет, — добавила я, чуть прищурившись. Но в его взгляде читалось: «Это мы ещё посмотрим». Мы задержали рукопожатие дольше, чем нужно. И на секунду мне захотелось переплести пальцы. Глупость. Алкоголь и трава — не более. — Что ты на самом деле чувствуешь и думаешь о Малеке? — наконец спросил он. Я приподняла голову не на долго и посмотрела на него. Этого я точно не ожидала. Я была уверена, он спросит что-то банальное: о первой любви, о позоре, о сексе — ну, что-то подростково-стандартное. Но Малек? Почему именно он? — Это два вопроса в одном, — заметила я. — Хотя… впрочем, как и мой. Чтобы собраться с мыслями, я вновь чуть потерлась щекой о его плечо, вдыхая его парфюм. Такой терпкий, дурманящий, вызывающий. Каин, наверное, в тихом шоке от моей тактильности, но не двинулся ни на сантиметр. — Честно… я в смятении. — слова сами путаются, будто боятся выйти наружу. — Я до конца не понимаю, кто такой Малек. Рядом с ним я чувствую себя какой-то мелкой, незначительной. И всё же я вижу: он заинтересован мной. Только это скорее похоже на интерес врача к пациенту, за которым он наблюдает ради какого-то своего эксперимента. Он ясно дал понять: ответы знает, но не назовёт — не потому что не может, а потому что хочет, чтобы я извелась в догадках и сама дошла до «правды». Я не боюсь его, в нём нет прямой угрозы… но он пугает. Пугает той силой, которая чувствуется за каждым его словом, этим возвышением, будто он стоит на ступень выше и только притворяется, что мы равны. — Я выдохнула, будто освобождаясь от тяжести. — Ты ему доверяешь? — после долгой паузы осторожно спросил Каин и посмотрел на меня как-то слишком тепло, почти нежно, как будто боялся услышать мой ответ. — Настолько, насколько он позволяет себе верить. Ни больше, ни меньше, — ответила я. Он хотел услышать именно это, и я понимала, насколько для него важны мои слова. — Теперь твоя очередь. Отвечай. Каин медленно опустил голову на мою, словно ему тяжело давалась искренность, словно сам жест — попытка ухватиться за хоть какое-то спокойствие. Может, таким образом он пытался согреть себя моим теплом, тем самым теплом, что сейчас будто заполняло пространство между нами. — Лэйн, ты замечала, как на тебя смотрят окружающие? — его голос стал непривычно тихим. Я покачала головой: нет. — А я замечал, — продолжил он. — Каждый грязный, пошлый, пожирающий взгляд. И, возможно, я просто не хочу, чтобы ты коснулась этого мира, а тем более чтобы стала частью всей этой грязи. Я хотел верить, что ты все еще та «мышка», но я ошибался. Ты изменилась… это видят все, и именно этим могут попытаться воспользоваться. Да, по большей части — из-за Яна, который как-то слишком сильно тебе доверяет. Но дело не только в нём. Сейчас, будто… что-то во мне тоже изменилось. Мне искренне хочется, чтобы с тобой всё было в порядке. Я приподняла голову — и тут же столкнулась с его взглядом. Мы оказались настолько близко, что чувствовали дыхание друг друга, тёплое, прерывистое. От этой близости мой пульс сбился с ритма: то замедлялся, то вдруг начинал так стремительно стучать, что в ушах звенело. — Ты не ответил на вопрос, — проговорила я, скользя взглядом по его лицу, по линии скул, по дрожащей тени ресниц. — Почему на самом деле ты меня оберегаешь? — повторила я почти шёпотом, так тихо, что слова коснулись его губ. В его глазах мелькнула борьба — внутренняя, тяжёлая. Будто он стоял на грани: шаг вперёд означал признать то, от чего он столько времени отмахивался. И всё же он не позволил себе нарушить нашу сделку. Он должен ответить — и ответит. Непроизвольно уголки моих губ предательски тянутся вверх. — Потому что мне не всё равно, — наконец сказал он. — Это ты хотела услышать? Он тоже усмехнулся, но в его улыбке было что-то горькое, будто слова, вырвавшиеся наружу, были признанием не мне — ему самому. Признанием в том, что он давно пытался спрятать. Но груз с его плеч определённо упал. — Ответ засчитан, — сказала я. Мы оба улыбались, как накуренные дураки, но в этой нелепой улыбке было больше правды, чем во всех наших прежних словах.

Тем временем:

Давид и Одри не сразу заметили, что их друзья куда-то разбрелись. Они были слишком увлечены друг другом, слишком погружены в собственную тихую, но цепкую притягательность. Сначала они просто закрывали глаза на отсутствие остальных, ожидая, что Лэйн вот-вот появится из толпы. Но время шло, люди вокруг менялись, музыка переходила от одной мелодии к другой — а Лэйн всё не было. Волнение подступало, и пара решила сделать вид, будто им нужно отдохнуть от танцев — так было проще оправдать свою растущую тревогу. Они вышли на улицу, ведь в зале нашли всех, кроме Лэйн и Каина. И это было… слишком подозрительно. — Ведьмочка, я говорил тебе, какая ты красивая? — Давид откинулся спиной к холодной стене здания и мягко притянул девушку за талию. — Каждый день, Давид, — Одри не сопротивлялась, хотя обычно держала его на некотором расстоянии. Её всегда пугала мысль, что рядом с ним можно утонуть — полностью, безвозвратно. Ведь рядом с ним было так странно и тяжело держать контроль, будто его присутствие растворяло её собственные границы. — Я готов говорить это гораздо чаще, — он смотрел на неё глазами влюблённого человека, и этим сводил её с ума. Он знал, что рано или поздно она сдастся. И она знала это тоже. — Давид… — в голосе Одри впервые за вечер дрогнула неуверенность. Она попыталась отстраниться, и в тот же момент отвела взгляд. — Ммм? — отозвался он, всё ещё зачарованный её близостью. Но в ту же секунду почувствовал, как её тело, ещё минуту назад мягкое и податливое, внезапно стало жёстким, словно каменным. — Одри? Теперь это было уже не кокетство и не игра. Её глаза расширились, зрачки сузились, дыхание перехватило — что-то заставило её внутренности холодеть. Сердце ударило резко, громко. Одри смотрела мимо него, не мигая. И Давид, почувствовав, как ледяная волна передалась и ему, медленно повернулся. — Твою мать! — зло выпалил Давид. Он уже не мог сдерживать кипевшее внутри раздражение. Они с Одри столько раз успокаивали своих друзей, выслушивали бесконечные жалобы о «невыносимости» друг друга. Иногда Одри даже видела слёзы на глазах подруги — до того тяжело ей было. И теперь эта картина: Лейн, уютно устроившаяся на плече Каина, и Каин, положивший голову ей на макушку… Всё это выглядело как удар в спину. Как будто их на протяжении долгого времени обманывали, скрывая что-то важное, водя вокруг пальца. Это было обидно. Обидно до горечи. — Давно это продолжается? — спросил он, не сводя взгляда с пары. — Не знаю, — искренне ответила Одри, чувствуя, как в ней самой поднимается странная, щемящая тревога. Давид буквально закипал. Он переживал, что, возможно, Малек был причиной каких-то перемен, что Лейн что-то чувствовала к нему, а Каин будто специально подначивал, подталкивал… А на деле — вот они, обнимаются, как будто всегда принадлежали друг другу. Но разум к Одри возвращался куда быстрее. Она судорожно пыталась разложить всё по полочкам. То, что они видят сейчас, — может быть всего лишь невинным жестом, случайностью. Иллюзией, созданной в их головах. Они ведь ничего не знают наверняка. Когда Давид резко шагнул в сторону друзей, намереваясь подойти ближе, Одри быстро перехватила его за руку и почти силой притянула обратно. — Давид, не вмешивайся, — тихо, но настойчиво произнесла она. Он посмотрел на неё так, будто она сошла с ума. В его взгляде металась обида, злость и недоверие. Но он всё же остановился. Одри мягко коснулась его шеи, её ладонь была тёплой и успокаивающей, словно пытаясь вернуть его в реальность. — И мы ничего им не скажем. Другим — тем более. Пусть сами всё нам расскажут, когда будут готовы. — Что? Нет. Я узнаю у него правду. Если надо, выбью из него эту правду, — Давид напрягся, пытаясь вырваться из её удерживающего прикосновения. Он едва сдерживал желание броситься вперёд. Одри аккуратно подцепила его подбородок пальцами, заставляя его посмотреть на неё и сосредоточиться. Её глаза были спокойны, но в них блестела твёрдость. — Нет, — повторила она, чуть усилив хватку. — Это их дело. Они сами должны сначала разобраться в том, что между ними происходит. А когда разберутся — сами всё расскажут. Не надо подглядывать, мы будто копаемся в чужом нижнем белье. Она почувствовала, как Давид всё ещё косится в сторону друзей, пытаясь уловить каждое их движение. — Эй, — мягко добавила она, — он же твой лучший друг. А она — одна из самых близких подруг. Разве не должен ты наоборот радоваться за них? Её слова словно прошли сквозь него — медленно, но верно. Злость не исчезла полностью, но стала оседать, уступая место тяжелой, непрошеной растерянности — Вот именно, он мой лучший друг, — прошипел Давид, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — И я знаю его лучше всех. Он сломает её. Разобьёт к чёрту! Одри видела, как он на грани. Видела, как в нём кипит ярость и страх, переплетённые в узел. Чтобы отвлечь и успокоить его, она шагнула ближе… слишком близко. Но это было не только ради того, чтобы остановить его. Она сама давно хотела оказаться на этом расстоянии — когда их дыхания смешиваются, когда между ними остаётся лишь тонкая, почти неосязаемая грань. Её губы коснулись его едва-едва, мягко, осторожно, как будто проверяя, не оттолкнёт ли он её. У Давида перехватило дыхание. Он сходил с ума от её близости, от того, что это наконец происходит. Но всё же он отстранил её — не резко, а так, будто боролся сам с собой, удерживая желание в руках. Хотя, стоит признать… не слишком сильно удерживал. — Никогда не думал, что буду тебя останавливать, ведьмочка, — выдохнул он, не отпуская девушку далеко, держа её за плечи так, чтобы она не отпрянула. — Но ты что… правда поддерживаешь их… союз? Он нахмурился, но тут же поднял ладонь. — Хотя, стой. Не отвечай. Он понял это почти внезапно: их мнения расходятся, и если сейчас он снова позволит ей уйти снова, момент будет потерян. А он слишком долго ждал — слишком долго мечтал прикоснуться к ней по-настоящему. Поэтому он притянул её к себе так резко и уверенно, что между ними не осталось ни малейшего расстояния. Ни миллиметра воздуха. И поцеловал. Не робко, не осторожно, а с той страстью, которую копил в себе месяцами. Поцелуй был горячим, хмельным, обжигающим — и оттого ещё более сладким. Его ладонь скользнула к её шее, пальцы аккуратно вплетаясь в её кожу, будто он боялся, что она попробует сбежать. Снова. Когда им наконец пришлось оторваться друг от друга, когда воздух закончился и лёгкие зажглись огнём, он сделал шаг назад. Одри была возмущена… но лишь немного. Потому что больше всего она была ошеломлена тем, как сильно хотела его сама. Хотела давно. Хотела именно так. — Всё, — сказал он хриплым голосом, едва переводя дыхание. — Теперь продолжай. Одри выпрямилась, но не отстранилась. Напротив — позволила себе остаться близко, почти касаясь его. Она знала, что действует на него, и сейчас использовала это намеренно, аккуратно, но уверенно — чтобы привести его мысли в порядок. — Да, — прошептала она, слегка улыбнувшись уголком губ, — я поддерживаю… как ты выразился… этот «союз». Она смотрела прямо ему в глаза, и в её взгляде было не только обаяние — там было спокойствие. Разум. Твёрдость. То, чего ему самому сейчас отчаянно не хватало. — Посмотри на них… — Они сидели всё в той же позе, но теперь рука Каина мягко лежала на плечах девушки, словно он инстинктивно стремился укрыть её от холода. — Каин для неё либо величайшая ошибка, либо единственно верный путь. Она — нежность, тишина, доброта. В ней есть та редкая мягкость, что способна подарить человеку покой, исцеление и смысл. А он… он — огонь, который вспыхивает от одного дыхания. Он пробуждает в ней силы, о существовании которых она раньше и не догадывалась. С ним она оживает, горит, двигается вперёд. Они — два сосуда, наполняющиеся друг другом. И либо однажды они достигнут той тонкой грани, где их противоположности станут равновесием, где огонь согреет нежность, а нежность укротит огонь… либо их чаши переполнятся так сильно, что будут хлестать через край ненавистью, на которую способны только те, кто когда-то любил слишком ярко. Давид тихо сглотнул. Его взгляд был уже не таким острым, не таким колючим. Гнев, что бушевал в нём минуту назад, растаял, словно его накрыла волна осознания. — А если… это их «величайшая ошибка»? — спросил он куда мягче, чем раньше. Одри подошла ближе и обняла его. Давид чуть вздрогнул, будто не ожидал, но сразу обмяк в её руках. То, как он переживал за друзей — как искренне, по-настоящему — только сильнее трогало её сердце. Она знала: если бы не она, Каин сейчас имел бы сломанную челюсть, Лэйн — обиду на всю жизнь, а Давид бы уже читал лекцию на тему «как надо жить». — Пусть, — прошептала Одри, прижимаясь к его груди. — Пусть это будет их ошибка… если это ошибка. Но это будет их путь. Их выбор. А мы — будем рядом. Что бы ни произошло. Она подняла глаза, глядя в его лицо. — И мы не будем выбирать сторону. Ни его, ни её. Мы будем с ними обоими. Вместе. А не против них. Давид медленно, очень мягко обнял её в ответ. Словно боялся сжать слишком сильно. Он вдохнул аромат её волос — тёплый, родной — и впервые за весь вечер позволил себе выдохнуть. Настояще.

От лица Лэйн:

Мы сидели с Каином — накуренные, слегка пьяные — и это было удивительно приятно. Такая странная, мягкая волна комфорта накрывала нас обоих, будто весь мир вокруг на мгновение остановился, выровнялся, перестал требовать, шуметь, давить. Мы просто… существовали рядом. Дышали одним воздухом, переглядывались, делились смешными историями, и в этой простоте было что-то болезненно красивое. Мы говорили обо всём подряд — о школе, о людях, о вещах, которые давно должны были забыться, но по какой-то причине всё ещё жили в нас. Смеялись над мелочами, будто снова были подростками, которым ничего не страшно. И каждый раз, когда Каин смеялся — легко, искренне — где-то глубоко внутри у меня что-то откликалось, как струна. — Ну нет, это задира Кэсси, она была абсолютно ужасна, — сказала я, вспоминая школьные годы, и в груди кольнуло странным смешением ностальгии, раздражения и чего-то тёплого, почти нежного. — Не так уж и ужасна, — возразил Каин. Его голос звучал мягко, почти снисходительно, будто он смотрел на неё через лёгкую дымку прошлого, без злости, без обид. Кэсси была его первой официальной «девушкой», и было видно, что воспоминания о ней потускнели, сгладились. — С неё сыпались блёстки, — фыркнула я. — А от розового аж глаза болели! Про её недалёкость я вообще молчу. — Я рассмеялась, и от воспоминаний стало немного теплее, хотя и нелепо. Каин тоже рассмеялся — низко, свободно, так, что этот звук будто прямо под кожу проник. — Зато красивая и всё при ней, — ухмыльнулся он, бросив на меня взгляд, словно проверяя, заведусь ли я с полоборота. — Не заставляй меня разочаровываться в тебе ещё сильнее, Каин. Ты не настолько глуп и банален, чтобы влюбляться в таких, — сказала я строго, хотя уголки губ предательски дрогнули. Он уловил это, конечно же, и его усмешка стала ещё шире — будто я озвучила то, что он давно знал. — Эй, кто сказал, что я был влюблён? — протянул он. — И вообще… а сама-то? Тот придурок, футболист Уильям? Его рука легко, почти случайно, скользнула по моему плечу, и от этого простого прикосновения тепло разлилось по всему телу, как спирт. — Он, между прочим, был умный и… красивый, — пробормотала я, пытаясь сохранить остатки достоинства, будто защищая не Уильяма, а собственный вкус. — Лэйн, он вонял псиной и умудрился изменить тебе на весеннем балу, — спокойно напомнил Каин. Я закатила глаза — слишком резко, слишком театрально, чтобы скрыть, что он попал точно в точку. Он был прав. Уильям был ужасен. Хотя да… выглядел он хорошо. В этом прямо стоило признаться, чтобы окончательно закрыть тему. — Один… один, — прошептала я, поднимая вверх указательный палец, будто требуя ещё шанс оправдаться. Мы снова расхохотались — так громко, так по-настоящему, что время на миг растворилось. Казалось, секунды сначала тянулись, как тёплый мёд, а потом исчезали, едва успев появиться. И я вдруг ясно поняла, что не хочу уходить, не хочу, чтобы эта лёгкость рассыпалась. Этот уют, тёплый и почти домашний, будто живой, обнимал нас обоих. И я — впервые за долгое время — поймала себя на мысли, что рядом с Каином мне так хорошо, что становится немного страшно. А значит пора бежать… — Кажется, мне пора… — попыталась встать я, но Каин мягко остановил, положив руку на мою. — Проводить? — спросил он. Его глаза светились такой открытой, почти наивной надеждой, что внутри всё ёкнуло и стало непривычно тепло. — Ты сегодня вел себя почти хорошо, — протянула я, пытаясь сохранить видимость строгости. — Поэтому что ж… пошли. Он вскинул бровь — так выразительно, что мне захотелось рассмеяться — и поднялся, всё ещё не отпуская мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, уверенными, чуть крепче, чем следовало бы, будто он боялся, что я исчезну, если разожмёт руку. Мы шли по узкой улочке, ведущей к женскому корпусу. Воздух был прохладным, пахнул ночной сыростью. Где-то на полпути я всё же аккуратно высвободила руку — слишком уж неловко становилось, будто мы совершали что-то запретное. Каин только хмыкнул, и в этом звуке чувствовалась тень разочарования, которую он даже не пытался скрыть. — Почему «почти»? — внезапно спросил он, и я была ему благодарна за то, что нарушил нарастающее молчание. — Потому что я знаю, что это была иллюзия, Каин, — ответила я слишком обречённо, чем рассчитывала. — Не веришь, что мы можем ладить всегда? — Его голос стал мягче, глубже. — Мы ладим. Просто ты… будто считаешь, что быть друзьями — это слишком скучно, — выдохнула я, выговаривая то, что давно сидело внутри. — Я так не считаю, — сказал он спокойно. — Но… признаюсь, каюсь, выводить тебя на эмоции слишком соблазнительно приятно. Он не скрывал ухмылку — и не скрывал, как ему нравится наблюдать мои реакции. Это было почти жестоко. И всё же то, что он пробуждал во мне — эти огни, эти вспышки, этот странный жар — сводило с ума. И, что самое пугающее, вызывало зависимость. — Это взаимно, Каин, — призналась я без попытки спрятать улыбку. Он явно обрадовался. Его глаза блеснули так, будто это было какое-то странное, извращённое признание в «чувствах», и он наконец услышал то, что хотел давно. Дальше мы шли молча, каждый погружённый в собственные мысли, и тишина между нами была удивительно… спокойной. Комфортной. Настоящей. Мы почти не заметили, как дошли не только до общежития, но и до дверей моей комнаты. И вот мы почти не заметили, как дошли не только до общежития, но и до дверей моей комнаты. Я повернулась корпусом к парню… и не ожидала, что он окажется так близко. Пришлось поднять голову, чтобы встретить его взгляд. Разница в росте казалась ещё более заметной в полумраке коридора. Но признаюсь честно: его наполовину расстёгнутая рубашка привлекала внимание ничуть не меньше. Свет из коридорного окна ложился на его грудь, очерчивая рельефные мышцы, которые ткань почти не скрывала. Дыхание невольно стало тише. — Спасибо… спокойной ночи, Каин, — первая прервала тишину я. Но мой голос был на грани шепота.  — И тебе спокойной ночи, Лэйн, — ответил он чуть громче, но всё же с той самой интимной мягкостью, от которой по коже пробегали мурашки. В полумраке его глаза блестели странно ярко — внимательно, сосредоточенно, будто он смотрел прямо сквозь меня, внутрь, туда, где я прятала мысли, страхи и то, о чём упорно не говорила вслух. Мы стояли неподвижно. Я не знала — секунду или целую вечность. В голове пронеслось: «Никогда не будет слишком много». — Идёшь? — спросил он наконец. — А ты? — я изогнула бровь. Если уйду первой — ему действительно станет легче. Но почему-то мне до жути хотелось помучить его этим секундным напряжением. И всё же, кажется… больше я мучила саму себя. Я медленно потянулась к дверной ручке не отводя взгляда. Его плотный. Жгучий. Будто он касался этим взглядом всей моей кожи сразу. Каин чуть наклонил голову набок — точно хищник, который наблюдает за добычей, собирающейся сделать последний шаг к спасению. В уголке его губ мелькнула тень усмешки — тихой, самоуверенной, будто он знал что-то такое, чему я ещё не дала названия. Я невольно отвела взгляд на злосчастную дверную ручку. Я опустила глаза на миг. Миг — и оказалось, что этого достаточно. Он перехватил моё дыхание так же резко, как и внимание: в одно уверенное, решительное движение его ладонь легла мне на затылок. Горячая. Крепкая. Он развернул моё лицо к себе — грубо, настолько резко, что по позвоночнику прошёл горячий, почти электрический разряд. И ещё секунда — и его губы нашли мои. Поцелуй обрушился, как огонь. Не осторожный, не пробный — а будто он держался, сдерживался слишком долго. Глубокий. Жадный. Опьяняющий. Тёплое дыхание смешалось с моим, кровь гулко ударила в виски. Коридор исчез, стены исчезли, даже воздух вокруг стал чем-то второстепенным. Был только он. И его поцелуй — настойчивый и уверенный, будто он хотел забрать всё, что я так яростно от него скрывала. В первое мгновение я даже не ответила. Просто замерла, ошеломлённая, захваченная в ловушку, как будто время на секунду остановилось, позволив только одному — почувствовать. А затем… я растаяла. Тело само подалось вперёд, к нему — по инстинкту, по какой-то безумной внутренней тяге. Пальцы дрогнули, отпуская дверную ручку, и нашли опору в его мягких белоснежных волосах. Сердце сорвалось, и ответный поцелуй пришёл сам — такой же голодный, как его. В нём было всё: накопившееся напряжение, невыносимая близость последних недель, ночи, в которых я думала о нём больше, чем позволяла себе признать. Его пальцы скользнули глубже в мои волосы, неторопливо, будто утверждая своё право держать меня так близко. Второй рукой он упёрся в стену рядом с моей головой, замкнув пространство вокруг нас. И это не было ловушкой, а чем-то ужасно неправильным, таким, от чего кружилась голова. Воздух между нами был горячим, неровным, насыщенным чем-то, что можно было ощутить кожей. Я слышала его дыхание вперемешку со своим, и от этой близости по телу проходила дрожь — тягучая, сладкая, разливающаяся волнами. Поцелуй стал глубже. Медленнее. Интенсивнее. Как будто в нём было всё, что он не решался сказать. Всё, что мы оба так тщательно прятали. И, кажется, именно в эту секунду я поняла: назад пути уже нет. -Какого… хуя?! - дверь резко распахнулась.