Глава 2. Одержимость

Amor, ch'a nullo amato amar perdona,

mi prese del costui piacer sì forte,

che, come vedi, ancor non m'abbandona.

      Прошел месяц, лаборатория Роберта стала моим новым чистилищем. Стекло, сталь, холодный синий свет мониторов, отсвечивающих в стерильных стенах, зеркалах и его очках. Первые дни я лишь наблюдал, выполняя роль надзирателя, пытаясь сохранить маску солдата. Но вихрь вокруг меня, кажется, начинал закручиваться. - Смотрите, - Роберт указал на график энцефалограммы Ника, его палец коснулся пика мозговой активности, - Он неподвижен, но префронтальная кора и лимбическая система демонстрируют активность, сравнимую с состоянием осознанного сновидения или глубокого катарсиса. Мозг работает на износ, но тело... тело парализовано.       Ник сидел в своей стерильной камере, его пальцы бессознательно выбивали сложный, повторяющийся ритм по безупречно чистому полу. Внезапно его губы шевельнулись, и я услышал тихий, хриплый шепот, который, казалось, прорезал гул вентиляции: “Холодно…”. Но система климат-контроля указывала двадцать три градуса. Роберт не отрывал взгляда от показаний датчиков. - Это не о температуре, Дэниел, - сказал агент Оппенгеймер, будто слушая мой поток мыслей, - Это воспоминание. Или последнее, что он почувствовал... до. Скорее всего.       Я подошел ближе к стеклу, впервые разглядывая его не как «субъект Ник-13», а как человека. Лет двадцати, темные волосы, падающие на глаза, нуждались в стрижке. Руки, обхватившие колени, были исцарапаны старыми ссадинами. Он был похож на того парня из моего отряда, того, что погиб в первую неделю зачисток… До сих пор не могу вспомнить его имени. Об этом я задумался тогда, поэтому спросил: - А как его зовут? Ну, кем он был до… Этого. - Вторая стадия проекта “Пробуждение” для вас, Дэниел, - сказал Роберт, откладывая планшет и смотря на меня поверх очков, - Не привязывайтесь к испытуемому. Не совершайте эту ошибку. Эмпатия здесь непрофессиональна, опасна для вас и для него. - Мне просто интересно, - с тем же спокойствием ответил я, это заставило Оппенгеймера поверить мне, или сделать вид. - Николас. Николас Райт, вроде. Он из Фейетвилла, по крайней мере, так нам сказали, когда отдавали его. Студент-биохимик. Это все, что я могу сказать. Не привязывайтесь к нему, Дэниел. Помните мое слово.       Но на тот момент я уже не мог оторваться. Я начал проводить у стекла часы после смены, заполняя блокнот не служебными отчетами, а личными заметками, записывая все, что удавалось разобрать из его бормотания. Он шептал “Мама”, “Не уходи”, иногда даже “Свет слишком яркий”. И ведь каждое слово было обрывком сломанной жизни, осколком чьего-то “Я”. И с каждым днем та самая солдатская уверенность во мне таяла. Ведь эти люди не были монстрами, они стали жертвами. Жертвами чего - вируса, эксперимента, нас самих - я еще не знал, но был полон решимости выяснить. Роберт, видя мой лихорадочный интерес, начал делиться данными. Сначала осторожно, выдавая лишь официальные сводки. Потом все смелее, показывая сырые данные, гипотезы, которые не вошли в отчеты для начальства. Роберт и его группа продолжали обнаруживать паттерны поведения: когда одному зараженному в другом крыле становилось больно от инъекций, Ник и другие в радиусе километра проявляли признаки стресса - учащенное сердцебиение, всплеск ритмов. Когда один успокаивался - успокаивались и другие. - Коллективный разум, - однажды вечером заключил Роберт, стирая с маркерной доски сложные формулы, которые он оставил после очередной конференции с его группой, - Уже не гипотеза, Дэниел. И не метафора. Нейробиологический факт. Они связаны, как нейроны в гигантском мозге. - Кто же они? - спросил я, не ожидая услышать четкого ответа, глядя на Ника, который в тот момент монотонно раскачивался. - Не они, Дэниел. Оно. Это единый организм, блять, - не выдержал он, с силой швырнув маркер в стол, - А мы тут пытаемся изучать отдельный палец, не понимая, что это - часть целой анатомии! Мы слепы!       В ту ночь я не спал. Лежал в своей бетонной комнате и смотрел в потолок. Сомнений окружили меня с невиданной силой. Вся моя служба, все зачистки... Что, если мы уничтожали не угрозу, а части чего-то целого? Что-то, чего мы не понимали? На следующее утро я пришел в лабораторию до смены, движимый чем-то, что я тогда не понимал. Ник, как обычно, сидел на своем месте. Но когда я подошел к стеклу, он поднял голову. Его глаза, обычно мутные и отсутствующие, были сфокусированы. На мне. В них не было ни просьбы, ни мольбы. Был лишь холодный, безразличный взгляд. Он медленно встал и подошел вплотную к стеклу. Его дыхание затуманило поверхность. Он прижал палец к стеклу и медленно, с нечеловеческой точностью, вывел одно слово: “ПОМОГИ”. Я отшатнулся, сердце заколотилось в груди. Это было не бормотание. Это было осознанное послание. Я громко позвал Роберта, но когда я обернулся, Ник уже сидел на своем месте, уставившись в пол, как будто ничего не произошло. Слово на стекле медленно исчезало. В тот день я окончательно пересек черту. Я больше не был наблюдателем, я стал соучастником, я захотел знать. Я возжелал истины, какой бы ужасной, какой бы разрушительной для моего мира она ни была. Любовь к знанию охватила меня с такой силой, что я уже не мог от нее освободиться. Я не понимал тогда, что это было взаимно. Что по ту сторону стекла на меня смотрело не просто Ник-13, или студент-биохимик Николас Райт из Фейетвилла. И оно не просто ждало. Оно заманивало, затягивало меня, и я, ослепленный жаждой познания, не пытался этому сопротивляться.