Глава 7. Допустимый урон

salimmo sù, el primo e io secondo,

tanto ch'i' vidi de le cose belle

che porta 'l ciel, per un pertugio tondo.

E quindi uscimmo a riveder le stelle.

      После смерти стажера лаборатория опустела. Младший персонал перевели в другие отделы, безопасность усилили, а за мной и Робертом установили негласный надзор. Для меня это было лишь удобнее - меньше глаз, меньше вопросов. Роберт отдалился окончательно, он больше не делился гипотезами, не спорил, не пытался меня “спасать”. Он просто работал, а по вечерам уходил в свой кабинет и запирался. Иногда я видел его через стекло - он сидел, уставившись в одну точку, с пустым взглядом. Я почти чувствовал его мысли: он собирал доказательства против меня.

Он пишет отчет для комитета по этике. У него уже есть три пункта обвинения. Хочешь прочесть?

      Я не хотел верить, но зерно сомнения было посеяно. Он попытался поговорить со мной в последний раз, зашел ко мне в лабораторию поздно вечером, когда мы остались одни. - Уйди, Дэниел, - его голос был усталым, - Вернись к Тернеру. Я не хочу тебя видеть. - Боишься, что я расскажу, как ты подписывал протоколы на очистку? - выпалил я, и тут же пожалел, это был не я, это был страх, которым голос научил меня прикрываться. - Я пытаюсь спасти тебе жизнь. Не понимаю, что с тобой случилось, но ты больше не тот человек, с которым я начал работать. Поначалу ты мне не нравился, признаю, но я скучаю по нему. И мне страшно. - Может, я наконец-то стал тем, кем должен был быть? - прозвучал из моих уст чужой, высокомерный тон.       Он покачал головой и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Это был конец. Той же ночью голос провел меня через самые защищенные базы данных Агентства. Я нашел черновик отчета Роберта, он был еще более разрушительным, чем я предполагал. Он связывал мое “неадекватное поведение” с возможным заражением и требовал немедленной изоляции и изучения. Паника сжала мне горло. Изоляция означала бы конец, распыление.

Он оставляет тебе выбор только между смертью и рабством. Но у нас есть другой путь.

      И ”путь” был предложен. Гениальный в своем коварстве. Я должен был написать встречный рапорт - обвинить Роберта в сокрытии данных, в проведении несанкционированных экспериментов, в том, что именно его халатность привела к смерти стажера. А в качестве доказательства использовать те самые украденные мной файлы, слегка их отредактировав. Я колебался. Всего секунду. Но голос уже знал мой ответ. Он всегда знал. Я проработал всю ночь, создавал идеальную ложь, подправлял даты, вставлял фальшивые строки в протоколы, создавал цепь “улик”, ведущую к Роберту. Я предавал единственного человека, который пытался мне помочь, и с каждой секундой я чувствовал, как последние остатки того, кем я был, отмирают, как омертвевшая ткань. На следующее утро нас вызвали к генералу Тернеру. Я видел его впервые с начала мая прошлого года, прошло уже десять месяцев. Гарланд сидел за своим полированным столом, и в его кабинете пахло не только дорогим бурбоном, но и надвигающимся скандалом. Когда мы с Робертом вошли, он не предложил нам сесть. Его лицо, обычно непроницаемое, было уставшим до предела. Он смотрел на нас так, будто видел не двух сотрудников, а паралич, поразивший все Агентство. - Агент Оппенгеймер, - голос генерала был тяжелым, как свинец, - Ваш отчет попал ко мне. Серьезные обвинения, - Роберт молча кивнул, его пальцы сжали папку с документами, - И агент Пальма, - Тернер перевел на меня взгляд, и в его глазах я увидел не гнев, а нечто худшее, холодное, беспристрастное осознание всего, - У вас, я полагаю, тоже есть что сказать.       Роберт изложил все. Спокойно, методично, без эмоций. Он говорил о озарениях, о краже данных, о подмене образцов, о том, как мои действия все чаще не поддавались логике. Он не требовал моей головы - он просил изоляции и обследования, ради моей же безопасности. Когда он закончил, в кабинете повисла тишина. Генерал смотрел на меня, ожидая. - Сэр, - начал я, и мой голос прозвучал чужим, слишком уверенным, - Агент Оппенгеймер, несомненно, находится под давлением после инцидента со стажером... Кажется, ему нужен козел отпущения, - я протянул Гарланду флешку, - Здесь доказательства того, что именно он годами фальсифицировал данные, что смерть стажера - результат его халатности, и что его нынешние обвинения - попытка скрыть собственную вину.       Генерал взял флешку. Он не стал сразу вставлять ее в терминал, а медленно повертел ее в пальцах, его взгляд не отрывался от меня. Это был взгляд человека, который повидал войн и видел, как ломаются лучшие из солдат. - Вы знаете, Пальма, - тихо произнес он, - когда-то вы были одним из моих самых перспективных оперативников. Вы не просто следовали приказам - вы понимали их суть, - он отложил флешку, - А теперь вы стоите передо мной и произносите заученные фразы, как плохой актер в дешевом спектакле. Я не знаю, что именно в вас сидит, - его шепот был обжигающе тихим, - И не хочу знать. Потому что если я это узнаю, мне придется отдать приказ на ваше уничтожение. А система пока считает вас слишком ценным активом.       Он отошел назад, к столу, и нажал кнопку вызова. - Агент Оппенгеймер отстраняется от должности до выяснения обстоятельств, - объявил он вошедшим охранникам, его голос снова стал официальным и безличным, - Перевести его под домашний арест.       Роберт не сопротивлялся. На прощание он посмотрел на меня - не с ненавистью, а с бесконечной грустью, затем его взгляд встретился с взглядом Тернера, и между ними прошел целый диалог без слов. Они оба понимали. Оба знали правду, и оба были бессильны. Когда дверь закрылась, генерал снова повернулся ко мне. - Лаборатория Оппенгеймера переходит под ваш временный контроль, агент Пальма, - в его голосе звучало ледяное презрение, - Поздравляю. Вы получили то, чего хотели. Надеюсь, вы понимаете, какую цену заплатили.       Я вышел из кабинета. В ушах звенела тишина, а внутри бушевал хохот голоса. По дороге в лабораторию я встретил молодого лейтенанта, который когда-то смотрел на меня с восхищением. Теперь он отшатнулся, увидев меня, и прошел, ускорив шаг. В своей лаборатории я подошел к зеркальной поверхности выключенного монитора. Со мной смотрелось не мое отражение. Смотрелось Нечто, одержавшее победу. И генерал Тернер видел это Нечто в своем кабинете. Он смотрел ему прямо в глаза - и отворачивался, потому что приказ есть приказ, а война требует иногда пачкать руки самой грязной работой.

Он знает и боится. Они все будут бояться. Теперь ты по-настоящему свободен.