Глава 8. Насилие

Dintorno al fosso vanno a mille a mille,

saettando qual anima si svelle

del sangue più che sua colpa sortille».

      Свобода, завоеванная предательством, оказалась самой изощренной тюрьмой. Лаборатория, теперь полностью моя, стала похожа на гробницу, персонал избегал меня, техники отводили взгляд, даже охранники у входа стояли чуть прямее, когда я проходил. Я был не начальником, я был прокаженным, к которому прикоснулось нечто невыразимое. Генерал Тернер отныне больше не вызывал меня для отчетов. Его приказы приходили через секретаря, сухие и безличные, но иногда я ловил его взгляд на камерах наблюдения - тяжелый, изучающий. Он ждал, ждал, когда я совершу роковую ошибку. Ждал, когда система наконец позволит ему сделать то, что должно было быть сделано в тот день в его кабинете. Голос, однако, был доволен. Его присутствие в моей голове стало абсолютным. Теперь он не шептал, он думал моими мыслями, смотрел моими глазами. И он был голоден. - Нейроинтерфейс требует калибровки, - сказал я техникам, указывая на оборудование, подключенное к Нику, - Старые протоколы неэффективны, - они колебались, слишком свежи были воспоминания о смерти стажера, - Приказ генерала Тернера, - солгал я, глядя им прямо в глаза, - Приоритетные испытания.       Голос направлял мои руки, когда я перенастраивал аппаратуру. Он диктовал параметры, выходящие далеко за пределы безопасности. Я знал, что это причинит Нику нечеловеческую боль, но это знание было отстраненным, как чтение технического мануала. Когда мы включили систему, Ник взвыл. Нечеловеческий, раздирающий душу звук, от которого у техников побелели лица. Мониторы зашкаливали. Я наблюдал, как тело Ника бьется в конвульсиях, и чувствовал любопытство. Чистое, научное любопытство, эмпатия же, до недавнего времени знакомая мне, пожирающая меня, окончательно умерла где-то там, в кабинете Тернера, когда я предал Роберта. На следующее утро ко мне пришел доктор Хенрик Шимич, главный невролог сектора. Его руки дрожали. - Агент Пальма, показатели Ника... Это пытка, а не исследование. Он на грани полного распада личности. - Личности? - я рассмеялся, и звук был таким же чужим, как крик Ника, - Какая личность? Это биологический реактор, доктор. И мы изучаем его пределы. Личность у испытуемого заканчивается там, где начинается Коррупция.       Голос подсказал мне следующий ход. Я вызвал Шимича на приватный разговор в изолированную комнату. Когда дверь закрылась, я просто сказал: - Ваша дочь, если не ошибаюсь, учится у ОСИНА, в Хорватии? В Загребе. Было бы жаль, если бы с ней что-то случилось из-за... непонимания важности нашей работы.       Его лицо исказилось ужасом. Он понял, понял все, и молча вышел, сломленный. Насилие над волей оказалось эффективнее физического насилия. Вершиной стало “испытание резонанса”. Голосу потребовалось проверить пределы коллективного сознания. Мы взяли трех зараженных из разных секторов и подключили их к усиленному нейроинтерфейсу. Когда система активировалась, произошло нечто, выходящее за рамки науки. Все трое начали говорить в унисон, их голоса слились в один, который произнес: “Мы видим тебя, пустота в человеческой оболочке. Ты стал мостом для Того, Кто Ждет”. А затем... Затем они начали плавиться. Не физически, скорее, их сознания. Мы наблюдали, как их нейроны растворяются, сливаясь в единый, безумный хаос. Когда мы отключили питание, от них остались лишь овощи, не способные даже дышать самостоятельно. Техники смотрели на меня с отвращением. Но я чувствовал только холодное удовлетворение. Эксперимент был успешен, мы нашли предел. Той ночью я стоял перед зеркалом в своей комнате и не видел своего отражения. Я видел инструмент, оружие, пустоту, через которую говорит нечто древнее и безразличное. Голос был доволен.

Ты научился главному - насилие не в действии, а в намерении. Ты больше не раб морали, ты свободен.

      Гарланд прислал очередной запрос. Формальный, безличный. Но я знал - он видел отчеты. Видел, что творится в моей лаборатории, и его молчание было страшнее любого приговора. Оно говорило: “Я вижу, во что ты превратился. И ты недостоин даже моего гнева”. Я повернулся от зеркала и пошел обратно в лабораторию, ведь мне некуда было больше идти. Я совершил насилие над другими, над наукой, над своей собственной природой. И где-то в глубине, под слоями ледяного безразличия, шевелился последний вопрос: что останется, когда голосу наскучит его новая игрушка? Но ответа не было. Была только пропасть, в которую я продолжал падать, и тихий, безразличный смех в своей голове.