Часть 4

Глава 4. Слово Воздух в особняке Малфоев снова приобрёл привычную прохладу и запах воска, дорогого дерева и едва уловимых цветочных нот. Тишина здесь была иной — не звенящей и настороженной, как в Бель-Эрме, а бархатной, полновластной, подчёркнутой лишь мерными тиканьями напольных часов где-то в глубине залов. Дом залечил раны, нанесённые грубым вторжением. Стены, казалось, выдохнули с облегчением, вернувшись под неоспоримую власть своей хозяйки. Кассиопея сидела в своём высоком детском стуле, встроенном в обеденный стол, с которого теперь было удобнее наблюдать за происходящим. Перед ней на тонкой фарфоровой тарелочке лежало фруктовое пюре. Она методично, с видом дегустатора, ковыряла в нём маленькой серебряной ложечкой, пытаясь определить состав, хотя движения выходили неуклюжими. «Груша... Нет, кажется, мушмула... И точно, щепотка ванили. Неплохо». Нарцисса сидела напротив. Она не ела. Перед ней стояла лишь чашка с чёрным чаем, от которой поднимался лёгкий пар. Она наблюдала. Её немигающий взгляд, пронзительный, аналитический взгляд, который заставлял нервничать даже закалённых авроров, был теперь прикован к дочери. В нём не было привычной ледяной отстранённости. Было сосредоточенное, почти хирургическое внимание, смешанное с тёплым, материнским любопытством. Она отхлебнула чаю и поставила чашку на блюдце с тихим, идеально отточенным звоном. — Мими говорила, ты проявила характер, — начала она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая, игривая нотка. — Отвергла тыквенное пюре. Со словами. Очень чёткими словами. Касси перестала ковырять в пюре и подняла на мать свой фиолетовый взгляд. «Ну началось», — пронеслось у неё в голове. — «Нет», — повторила Нарцисса, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Очень властно для такого маленького создания. И «мама». Мими слышала. И «еда». И «пол». Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Касси чувствовала себя лабораторным образцом под микроскопом гения. Причём гения, который явно был от этого в восторге. — Но я, — продолжила Нарцисса, и её голос стал тише, интимнее, бархатнее — я не слышала. И это большое упущение. Я должна это исправить. Она мягко щёлкнула пальцами. С тихим, почти неслышным хлопком появился Добби, держащий на маленьком серебряном подносе крошечную фарфоровую чашечку и такую же ложечку. — Спасибо, Добби, — Нарцисса взяла поднос, и домовик исчез. Она поставила чашечку перед Касси. Внутри плескалась тёмная, ароматная жидкость. Запах был божественным, волнующим и до боли знакомым взрослой части сознания Касси — горький шоколад, сильно разбавленный молоком и чем-то ванильным. — Я не сторонница баловать детей сладостями, — сказала Нарцисса, её тон стал наставительным, словно она обращалась не к младенцу, а к равной себе собеседнице, но в глазах был отголосок озорства. — Но по особым случаям... маленькие уступки допустимы. Твой отец... — она на мгновение запнулась, но тут же восстановила безупречное самообладание, — твой отец обожал его в детстве. Она зачерпнула ложечку шоколада и протянула её Касси. Аромат ударил в нос, вызывая слюноотделение и давно забытое чувство предвкушения. В этом теле, привыкшем к пресным пюре и молоку, это был взрыв вкусовой памяти. Но ложка остановилась в сантиметре от её губ. Нарцисса не двигалась. Она просто смотрела на дочь с безмолвным, но совершенно очевидным вопросом в глазах. Вся её поза, от поднятой брови до замершей руки, кричала об одном: «Я жду». «Вот же хитрая мадам, — с почтительным восхищением подумала Касси. — Настоящий мастер манипуляции, даже с ребенком. Никакого принуждения, никакого сюсюканья. Чистой воды обмен: ты мне — слово, я тебе — запретный плод. И всё это с элегантностью королевы, раздающей аудиенции». Она понимала, что её молчаливое противостояние с тыквой и последующая вербальная победа не остались незамеченными. Нарцисса выстроила целую теорию. Она решила, что её дочь — не просто ранний развитый ребёнок. Она увидела в ней существо с интеллектом, волей и… чувством юмора. Существо, которое можно не заставить, а соблазнить к сотрудничеству. И самое дурацкое, что это работало. Касси смотрела на этот маленький бассейн шоколадного рая и чувствовала, как её детская воля тает, как мороженое на солнце. Она могла бы просто сказать «мама». Просто так. Она уже говорила это домовикам. Но Нарцисса превратила это в ритуал. В игру. «Ладно, мамочка, — мысленно вздохнула она. — Ты меня поймала. Ты играешь в эту игру по своим правилам. Что ж, я тоже могу играть». Она подняла взгляд на мать, на её прекрасное, непроницаемое лицо, в котором лишь тень ожидания выдавала её настоящий интерес. Затем её фиолетовые глаза медленно перевели на ложку с шоколадом. Она демонстративно облизнула губы — жест, который в её исполнении выглядел и комично, и невероятно осознанно. Нарцисса замерла. Даже её дыхание, казалось, остановилось. Касси открыла рот. Но не для того, чтобы принять лакомство. — Ма-ма, — произнесла она чётко и ясно. И тут же, не дав матери опомниться от первого слова, её маленькая рука уверенно потянулась не к ложке, а к самой чашке. Её пальцы обхватили тонкую фарфоровую ручку с удивительной для её возраста ловкостью. Она поднесла чашку ко рту и сделала маленький, но уверенный глоток тёплого шоколада. Эффект был мгновенным и потрясающим. Ледяная маска Нарциссы треснула, разлетевшись на тысячу осколков. Её глаза, обычно холодные, как зимнее море, расширились, наполнившись таким изумлением, такой чистой, незамутнённой радостью и гордостью, что Касси на секунду забыла о шоколаде. Она видела эту женщину яростной, испуганной, уставшей, холодной. Но такой — беззащитной от счастья — она видела её впервые. На её идеально скульптурных губах расцвела самая настоящая, широкая, сияющая улыбка. Она не сдержала низкого, восхищённого смешка. Именно этот смешок и стал роковым. Неожиданный, глубокий и искренний звук заставил Касси вздрогнуть. Её концентрация, всё её взрослое «я», с таким трудом управлявшее непослушными детскими мышцами, дрогнуло на мгновение. Маленькие пальцы, так уверенно державшие фарфоровую чашу, внезапно ослабели. Чашечка выскользнула, перевернулась в воздухе и с душераздирающе чистым звоном разбилась о край стола. Тёмно-коричневая жидкость брызнула во все стороны, заляпав белоснежную скатерть, её платьице и даже щёку Нарциссы. Триумфальное вознесение рухнуло в одно мгновение. «Чёрт возьми, блядь, к чёрту этот дурацкий фарфор и эти никчёмных детские конечности» — пронеслось в её голове. Но её речевой аппарат, только что столь чётко выговоривший «ма-ма», был не приспособлен для такого потока скверны. Вместо этого из её уст вырвался нечленораздельный, полный чистейшей досады лепет: — Гха-бля-ко-ша! Тва-ма-до-о-ол! Она сидела, вся в шоколаде, сжав крошечные кулачки, её фиолетовые глаза полыхали обвинением на осколки фарфора, будто силой воли желая их склеить. Со стороны Нарциссы раздался не сдержанный вздох, не укоризненное замечание. Из её горла вырвался короткий, удивлённый звук, который тут же перерос в настоящий, громкий, безудержный смех. Он был низким, мелодичным и абсолютно искренним. Она смеялась, закрыв глаза, откинув голову назад, и её строгое, прекрасное лицо стало вдруг удивительно молодым и живым. Она смеялась так, что смахнула слезу с ресниц, не обращая внимания на каплю шоколада на своей щеке. — О, боги, — выдохнула она наконец, всё ещё покачивая головой и пытаясь унять смех. — Прости, моя льдинка, прости. Я не над тобой. Это просто... ты была так величественна! И так внезапно... разгневана! Этот взгляд! Прямо как у твоего деда, когда у него слетала шляпа на дуэли! — Добби, — позвала Нарцисса, всё ещё улыбаясь, и домовик тут же материализовался с тряпкой и щёткой. — Убери, пожалуйста. И принеси ещё одну чашку. И для маленького господина тоже. Она подошла к Касси, её движения были по-прежнему грациозными, но теперь в них сквозила лёгкость. Она не стала сразу вытирать её, а просто коснулась её испачканной щеки кончиками пальцев. — Не сердись, — сказала она мягко. — Это всего лишь чашка. Их много. А тот момент, когда ты посмотрела на эти осколки... он бесценен. Ты настоящая Блэк. Вспышка настоящего, ничем не разбавленного характера. Новая чашка с шоколадом появилась на столе. На этот раз Нарцисса не стала испытывать судьбу, и сама поднесла её к губам Касси, позволив сделать ещё один глоток. Касси пила, всё ещё слегка надувшись, но теперь её досада была направлена не на разлитый шоколад, а внутрь себя. На эти предательские, непослушные пальцы, подведшие её в самый ответственный момент. На эту жалкую мышечную слабость, которая сводила на нет все её титанические усилия по контролю. На свою резкую реакцию из-за простой оплошности. Она делала глоток за глотком, сконцентрировавшись на процессе, как будто от точности движений её губ зависела судьба вселенной. Нарцисса кормила её с почти церемониальной медлительностью, наслаждаясь каждым моментом. Она задерживала ложку на секунду дольше необходимого, её взгляд скользил по лицу дочери, ловя каждую эмоцию. И Касси, поймав этот взгляд, этот немой вопрос, смешанный с надеждой и восхищением, внезапно осознала простую вещь. Её мать жаждала не просто еды. Она ждала дальнейшей реакции. Итак, после очередного глотка, когда ложка снова замедлила свой ход, Касси сознательно расслабила надутые губы. Она подняла взгляд на Нарциссу и произнесла: — Ма-ма. Е-щё. Нарцисса замерла. Радость, промелькнувшая на её лице ранее, теперь сменилась на удовлетворение. Она медленно, почти благоговейно, зачерпнула ещё шоколада. Касси проглотила и, прежде чем ложка успела отдалиться, добавила, тыча пальчиком в свою тарелку с пюре: — Яб-ло-ко. Затем её взгляд упал на Драко, который усердно размазывал шоколад по подбородку. — Бра-тик. Она не сыпала словами, как из рога изобилия. Она дозировала их, как драгоценности, вкладывая в каждый максимум смысла и чёткости. Это была не болтовня младенца. Это был осознанный отчет. Демонстрация. «Я вижу мир. Я называю его. И я делюсь этим с тобой. На». Нарцисса больше не смеялась. Она слушала с таким напряжённым, таким благодарным вниманием, будто ловила каждую ноту редчайшей симфонии. Её глаза сияли не ярким смехом, а ровным, тёплым светом, как два серых озера в лучах заката. — Да, — прошептала она в ответ, её голос был тихим и немного хриплым от сдерживаемых эмоций. — Это яблоко. А это твой брат. Драко. Она не бросалась обнимать её или захлёбываться восторгами. Она просто... признавала. Принимала этот дар с той же царственной грацией, с какой его преподносили. Нарцисса покачала головой и тихо посмеялась, низкий, бархатный смех, полный невероятного умиления. Её взгляд скользнул с дочери на сына, который в этот момент с энтузиазмом, достойным лучшего применения, измазывал свой идеальный мальчишеский подбородок тёмными разводами. — Да, моя радость, — произнесла она, и в её голосе звучала лёгкая, игривая ирония, смешанная с безграничной нежностью. — Это твой братик. И, судя по всему, он наслаждается своим шоколадом несколько… иначе. Прошло несколько дней. Острые углы восторга и изумления сгладились, превратившись в ровное, тёплое сияние постоянного удивления. Но привычка, которую Нарцисса выработала в тот памятный день, никуда не делась. Напротив, она укоренилась, стала частью нового ритма жизни особняка. Касси, чьё восприятие было куда острее, чем у любого другого младенца, заметила это первой. Их мать, обычно столь сдержанная и наблюдательная, теперь словно не могла удержаться. Она стала… комментировать. Проговаривать. Настойчиво, методично, с мягкой, но неумолимой настойчивостью. Она делала это не как суровая гувернантка, заставляющая зубрить азбуку, а скорее как экскурсовод в собственном доме, посвящающий их во все тайны мироздания через названия простых вещей. Вот сейчас они сидели в будуаре на мягком ковре, усыпанном подушками. Нарцисса, отложив в сторону свежий выпуск «Пророка», взяла с резного ломберного столика небольшой малиновый мяч. Она протянула его Драко, который тут же потянулся к яркому предмету пухлыми руками. — Мя-чик, — четко, по слогам, произнесла Нарцисса, мягко покатывая шарик по его ладошке. — Мя-чик, Драко. Драко радостно захлопал в ладоши, сжал мяч и тут же потянул его в рот, не проявив ни малейшего интереса к фонетике. Нарцисса не настаивала. Она лишь мягко улыбнулась, забрала мокрый мяч и вытерла его платочком, прежде чем перевести взгляд на Касси. Та сидела, опираясь на подушку, и наблюдала за этим «уроком». «Опять началось, — подумала Касси. — Уже третья попытка за сегодня. Сначала было „лож-ка“ за завтраком, потом „кук-ла“, когда я смотрела на эту жутковатую фарфоровую барышню на камине. А теперь вот мяч». Она анализировала поведение матери с пристрастием учёного. Это не было похоже на обычное родительское рвение. В нём чувствовалась какая-то… целеустремленность. Острая, почти голодная потребность наполнить их пространство речью. «Либо ей смертельно скучно в этих стенах, и мы стали её новым интеллектуальным проектом, — размышляла Касси, глядя, как мать поправляет складку на её платьице. — Либо она за то время, что нас не было, так соскучилась, что теперь не может насытиться нашим присутствием. Или же… Или же она просто хочет, чтобы у них был словарный запас больше. Чтобы они быстрее заговорили, быстрее стали её собеседниками, а не просто тихими, милыми обитателями колыбелей. Чтобы в этом огромном, слишком тихом доме наконец-то раздались детские голоса, и она могла бы не просто угадывать их желания по плачу или выражению лиц, а слышать их.» Нарцисса поймала её пристальный взгляд и улыбнулась. Она взяла с подноса, стоящего рядом, персик — идеальный, бархатистый, источающий сладкий аромат. — Смо-три, Касси, — сказала она, держа фрукт так, чтобы на него падал свет от камина. — Пер-сик. Сол-нце. Слад-кий. Касси смотрела то на персик, то на лицо матери. Внутренне она закатила глаза. «Персик. Да, мама, я знаю, что это персик. Я знаю, что он сладкий. Я даже знаю, как выглядит дерево, на котором он растет, и имя садовника, который его вырастил», — пронеслось у неё в голове с лёгкой долей сарказма. Но внешне она лишь чётко, почти механически повторила: — Пер-сик. Нарцисса просияла. Её улыбка стала ещё шире, а в глазах вспыхнул тот самый огонёк удовлетворения, которого она, казалось, и ждала. Она нежно, почти невесомо хлопнула Касси по щеке кончиками пальцев — жест одобрения, ласковый и немного снисходительный. Затем она тут же повернулась к Драко, который с упоением мусолил край шелковой подушки. — Слышишь, Драко? — её голос приобрёл лёгкий, подбадривающий оттенок. — Сестра сказала «персик». Умница. Повтори за сестрой. Пер-сик. Драко поднял на мать сонные, ничего не выражающие глаза, сунул в рот кулачок и радостно загудел. «Вот и началось», — мысленно вздохнула Касси, наблюдая за этой сценой. Её внутренний взрослый аналитик тут же включился, оценивая потенциальные риски. «Пока это мило. Невинное материнское поощрение. Но если это войдёт в систему, в постоянную привычку… «Смотри, Драко, как Касси делает», «Повторяй за сестрой», «Касси уже сказала, а ты?»… Это верный путь к тому, чтобы у него развился либо комплекс неполноценности, либо жгучее соперничество. А мне потом с этим жить и расхлёбывать». Она посмотрела на брата, который сейчас больше интересовался вкусом собственной руки, чем лингвистическими успехами сестры. Пока он был слишком мал, чтобы что-то понимать. Пока это было просто звуком, не несущим никакой сравнительной нагрузки. «Пока это нормально», — заключила она про себя, с лёгкой снисходительностью к материнскому рвению. «Незначительно. Просто её способ быть ближе, быть нужной. Проецировать на нас свои ожидания. С этим можно жить.» Прошло ещё какое-то время, наполненное мягким светом, мерным тиканьем часов и настойчивым, мелодичным голосом Нарциссы, называющим мир по частям. И усилия её, наконец, начали приносить плоды, выходящие за рамки успехов одной лишь Касси. Драко заговорил. Это были, конечно, не чёткие, выверенные слоги его сестры, а скорее счастливое, неразборчивое бормотание, в котором, однако, уже можно было уловить смысл. «Ма-ма-ма» стало его любимым фонетическим упражнением, особенно когда он видел Нарциссу. «Ба-ба» — при виде особенно блестящей ложки. И однажды, к восторгу всей семьи, когда в будуар залетела яркая бабочка, вырезанная из бумаги заклинанием для развлечения детей, он уверенно, тыча в неё пухлым пальчиком, произнёс: «Ба-ба!» Нарцисса в тот момент замерла с таким выражением лица, будто стала свидетельницей величайшего чуда, а не простого детского лепета. Она подхватила сына на руки и закружила с ним, её смех звенел, как хрустальные колокольчики, смешиваясь с его довольным гулением. Касси, наблюдая за этим, не могла сдержать внутренней улыбки. Её опасения насчёт соперничества пока казались беспочвенными — Драко осваивал речь с радостным энтузиазмом, подражая не столько сестре, сколько матери, и его успехи лишь умножали общую атмосферу счастья в доме. Этот мирный, почти идиллический отрезок времени стал их новой хрупкой реальностью. Дом, казалось, напитался детскими голосами и снова стал жилым, тёплым, а не просто безупречно отреставрированным музеем. Всё изменилось одним мгновением, с тихим звуком, знакомым каждому волшебнику. В окно гостиной, где Нарцисса читала детям, сидя у камина, с глухим стуком ударилась сова. Тощая, перепачканная дорожной грязью министерская птица. Она раздражённо заклекотала, сунув клюв в щель между рамами, и просунула внутрь лапку с привязанным к ней свитком пергамента. Лёгкая улыбка мгновенно сошла с лица Нарциссы. Вся её поза, ещё секунду назад расслабленная и мягкая, вдруг стала собранной и острой. Она плавно поднялась, её движения вновь обрели ту змеиную грацию, которая была ей свойственна в моменты опасности. Она подошла к окну, распахнула его. Холодный воздух ворвался в тёплую комнату. Сова, получив свободу, тут же улетела, не дожидаясь ответа. Нарцисса сняла с её лапки свиток, не глядя на него. Она уже всё поняла. Касси, сидевшая на ковре, наблюдала за матерью. Она не знала, что именно было в том письме, но ледяная волна, исходившая теперь от Нарциссы, была красноречивее любых слов. По тому, как сжались её безупречно очерченные губы, как взгляд стал отстранённым и остекленевшим, Касси догадалась — это из Министерства. И судя по всему, там речь шла об отце. Те несколько недель относительного спокойствия были не просто передышкой. Они были затишьем, которое Нарцисса использовала по максимуму. Касси теперь понимала смысл её частых отлучек в кабинет, шелеста пергамента по ночам, тихих, но оживлённых разговоров с внезапно появившимися визитёрами в плащах с капюшонами, чьи лица она не видела. Мать не сидела сложа руки. Она вела свою тихую войну, плела сети, писала письма, вызывала старые долги, использовала всё влияние имени Малфой и Блэк, чтобы как-то вызволить мужа. И теперь пришёл ответ. Нарцисса стояла у окна, сжимая в руке свиток, не разворачивая его. Она медленно повернулась к детям, осмотрев их. — Мими, — её голос прозвучал ровно. — Отведи детей в детскую. И займись ими. Мне нужно поработать. Касси, лёжа на ковре и наблюдая за бессмысленной, но весёлой вознёй Драко с плюшевым грифоном, почувствовала острую досаду. Самое интересное — напряжение в позе матери, ледяной тон её голоса, зловещий свиток в её руке — всё это происходило сейчас, а она была обречена валяться здесь. “Ну конечно, самое главное — и нас упрячут в детскую. Ежу понятно, что она пойдёт на этот суд. К мужу. Можно же было взять нас с собой, разыграть трогательную сцену с сиротками у позора отца, вызвать хоть каплю сострадания у этих судей. Любопытно же. Конечно, нет. Их даже на улицу, в закрытый внутренний дворик, выпускали с огромными предосторожностями. Выносить их в свет, на публичный суд над Пожирателем Смерти, где будет куча дядек и тёток, многие из которых смотрят на семью Малфой без капли доброжелательности… Это было бы безумием. Они были не козырями, а уязвимыми местами. Мишенями.” С громким вздохом, в котором была вся глубина её фрустрации, Касси перевернулась на живот и, отталкиваясь неуклюжими ручками, поднялась на четвереньки. Её взгляд упал на разбросанные неподалёку игрушки. Не просто куклы и мячики. Настоящие магические игрушки, созданные, видимо, лучшими мастерами. Она доползла до массивного деревянного конструктора. Детали были крупными, идеально отшлифованными, пахли можжевельником и чем-то ещё. Схватив первую попавшуюся деталь — изогнутый кусок, похожий на шею, — она попыталась вставить её в основу. Не тут-то было. Детали подходили только определённым образом. Касси нахмурилась, вся её взрослая гордость была задета. Неужели я не справлюсь с дурацким детским конструктором? Она повертела деталь, примерила. Раздался тихий щелчок, и как только деталь встала на своё место, по дереву пробежали крошечные, похожие на искорки статического электричества, золотые всполохи. Касси вздрогнула от неожиданности, а потом… увлеклась. “О, так вот как оно,”— с интересом подумала она, хватая следующую деталь — на этот раз крыло. Это было сложно. Её пальцы не слушались, дрожали, но её мозг, её упрямство работали на полную катушку. Она методично подбирала части, вставляла их. С каждым верным движением конструктор отвечал ей маленькой магической вспышкой, словно одобряя её старания. Это было невероятно приятно — чувствовать мгновенную обратную связь, видеть результат своих усилий. Рядом валялась детская книжка. Касси толкнула её локтем. Страницы перелистнулись, и картинки на них ожили: нарисованный котёнок лениво потянулся, а бабочка вспорхнула с цветка и закружилась над страницей, оставляя за собой серебристый след. Касси на мгновение застыла, заворожённая. Она смотрела на летающую бабочку и на почти собранного деревянного дракона, у которого уже светились глаза-самоцветы. Игрушки-то, надо признать, интересные, — с неохотным уважением признала она. — Не то, что какие-нибудь погремушки. Она вставила последнюю деталь — рог на голову дракону. Конструктор вспыхнул ярким, но не ослепляющим золотым светом. Деревянные части окончательно слились в единое целое. И тогда маленький дракончик ожил. Он затрепетал крыльями, поднялся на лапках, с тихим щелчком челюстей взмыл в воздух и принял неторопливо кружить над головой своей создательницы, оставляя за собой мерцающий, теплый след. Касси сидела, запрокинув голову, и смотрела на это проявление магии, такое простое и такое прекрасное. На её лице застыло выражение не детского восторга, а скорее глубокого профессионального интереса и удовлетворения.