Часть 5

Глава 5. Возвращение Тени Тишина в Малфой-мэнор была иной, нежели прежде. Касси почувствовала это изменение ещё до того, как услышала звуки. Её детское, но не по годам развитое восприятие уловило смену давления в самом особняке. Стены, которые начали понемногу «выдыхать» под незримым управлением Нарциссы, снова сжались, напряглись. Даже домовики двигались по коридорам быстрее, тише, почти неслышно. Она сидела на толстом ковре в гостиной, методично перебирая кубики с вырезанными рунами. Это было её новое увлечение — она не просто строила башни, а пыталась сопоставлять символы, запоминая их очертания и пытаясь уловить логику. Эти магические игрушки оказались очень занимательными, что даже не стыдно играть с ними. Рядом Драко, подражая ей, с серьёзным видом стучал одним кубиком по-другому, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Нарцисса не читала. Она сидела у камина, неподвижная, как изваяние, уставившись в пламя. В руках она сжимала не книгу, а свою палочку. Просто держала её. Безупречный макияж не мог скрыть теней под глазами и лёгкой бледности. Она ждала. Дверь в гостиную открылась так тихо, что Касси заметила это лишь по полоске света из холла и по тому, как замерла Нарцисса, не меняя позы, но всё её существо внезапно сфокусировалось на входе. В проёме стояла тень Люциуса. Это была не та тень, что заслоняла собой свет, гордая и неоспоримая. Это была согбенная, поникшая фигура. Его плащ был помят, на одном плече виднелся тёмный разрыв, будто от ожога или попадания заклятия. Знаменитые белокурые волосы, всегда уложенные с безупречной точностью, были тусклыми, спутанными, спадали на лоб прядями. Он не смотрел на них. Его взгляд был пустым и устремлённым куда-то в пол у его ног. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его походка была медленной, неуверенной, почти шаркающей. Он прошёл мимо детей, не удостоив их взглядом, и опустился в своё кресло у камина — массивное, тёмное, похожее на трон. Он не сел, а именно рухнул в него, как будто его ноги больше не могли держать тело. В комнате повисло молчание. Даже Драко замолк, уставившись на отца широко раскрытыми глазами. Люциус не двигался. Он просто сидел, уставившись на огонь, но Касси сомневалась, что он вообще что-то видит. Его руки бессильно лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали. Нарцисса не бросилась к нему. Не задала вопросов. Она наблюдала за ним пристальным взглядом. Минута тянулась за минутой. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев. Наконец, Люциус пошевелился. Он не повернул головы, его губы едва дрогнули, и голос, который из них послышался, был низким, хриплым, чужим — лишённым всякого привычного высокомерия и металлических ноток. — Добби. Воздух с тихим хлопком исказился. Домовик, появившись, тут же съёжился, увидев хозяина, и замер в ожидании, весь дрожа. — Виски, — одно слово, выдохнутое в пространство перед собой. — Из погреба. Слева у стены. Добби исчез и почти мгновенно вернулся с подносом. На нём стоял тяжелый хрустальный бокал и графин с тёмно-янтарной жидкостью. Он почтительно поставил поднос на столик рядом с креслом и отпрыгнул назад, как ошпаренный. Люциус медленно, с видимым усилием, поднял руку. Пальцы его дрожали, когда он наливал напиток. Он не отмерял, просто налил почти полный бокал. Поднёс ко губам. Рука дрогнула, и несколько капель пролилось на его испачканный плащ. Он не обратил на это внимания. Сделал один большой, долгий глоток. Затем ещё один. Только после этого некоторое напряжение, казалось, покинуло его плечи. Он откинулся на спинку кресла, всё так же глядя в огонь. Нарцисса продолжала молчать. Она давала ему время. Прошло ещё несколько минут. Люциус допил бокал до дна и снова налил. Только тогда он наконец повернул голову. Его глаза, тусклые и запавшие, скользнули по Нарциссе. В них не было ни злобы, ни благодарности — лишь глубокая, всепоглощающая усталость и что-то ещё… Стыд? Унижение? — Они конфисковали всё, — его голос по-прежнему был хриплым шёпотом, но в нём появились первые признаки чего-то живого — горькой, едкой желчи. — Всё, что не успели… спрятать. Коллекцию. Подарки… от Него. Даже твои украшения, что были в сейфе здесь. Всё по описи. Всё описано и изъято как «вещественные доказательства». Он замолчал, снова глотнул виски. — Отделение магического правопорядка теперь будет ходить по нашему дому, как по своему коридору. С обысками. В любое время. Без предупреждения. Он произнёс это с таким отвращением, будто говорил о том, что особняк загадили нечистотами. — Я на… на поруках, — это слово далось ему особенно тяжело, будто он давился им. — Любое нарушение… любой намёк на связь со старыми… знакомыми… и меня назад. В Азкабан. Навсегда. Он замолк, уставившись на бокал. Его пальцы сжали хрусталь так сильно, что казалось, он вот-вот треснет. — Они смеялись, Нарцисса, — его шёпот стал ещё тише, но приобрёл страшную, ядовитую остроту. — Эти… клерки… эти ничтожные клерки из судебного отдела. Когда зачитывали приговор. Когда описывали моё… моё падение. Они делали вид, что кашляют. Но я видел их глаза. Они смеялись. Над Люциусом Малфоем. Он залпом допил второй бокал и с силой поставил его на поднос. Звякнуло. Тишина снова заполнила комнату. Нарцисса не шелохнулась. Люциус не повернулся к жене, но его голос, совсем тихий, почти шёпот, прорезал тяжёлый воздух. — Спасибо. Это было неброско. Сухо. Но в этом одном слове заключалась целая вселенная признания. Спасибо за то, что вытащила. За то, что вела переговоры, платила взятки, использовала связи. За то, что он не сгнил в каменной клетке. За то, что он вообще мог сейчас сидеть здесь и пить свой виски. Нарцисса кивнула. Едва заметно. Люциус глубоко вздохнул и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя клеймо усталости и позора. Пальцы его снова задрожали. Он сжал их в кулак и опустил на колено. Потом его взгляд, наконец, медленно и неохотно, скользнул по комнате. По Драко, который, забывшись, снова начал стучать кубиками. По Касси, которая сидела неподвижно, наблюдая за ним. Он отвёл взгляд, словно ему было больно смотреть. — Что… — он снова заговорил, и голос его всё ещё был чужим, но теперь в нём пробивалась неуверенность, почти растерянность. — Что здесь происходило? Пока… пока меня не было? Нарцисса слегка наклонила голову. Её голос, когда она наконец заговорила, был ровным, спокойным, деловым. Таким, каким говорят о состоянии поместья или отчетах управляющего. — Нас обыскали. Более одного раза. Не столь грубо, как в первый, но… тщательно. Я проследила, чтобы всё было восстановлено. Дети… — она сделала небольшую паузу, и её взгляд смягчился, глядя на них, — дети были эвакуированы. В Бель-Эрм. Добби справился. Они в безопасности. Люциус кивнул, не глядя на неё. Это он, видимо, уже знал или догадывался. — А ещё… — Нарцисса продолжила, и в её голосе появилась та самая, едва уловимая нотка, которая бывала, когда она говорила о редком, особенном сорте чая или о новом сложном заклинании, — твоя дочь начала говорить. И демонстрировать… признаки магической силы. Люциус замер. Его спина, всё ещё сгорбленная, чуть выпрямилась. Он медленно, очень медленно повернул голову и впервые по-настоящему посмотрел на Кассиопею. Не скользнул взглядом, а именно посмотрел. Его усталые, потухшие глаза сузились. — Говорить? — переспросил он, и в его хриплом голосе пробилась трещина живого интереса, смешанного с недоверием. — И магия? В её возрасте? Детские выбросы... они случаются, но обычно это просто искры, беспорядочные всплески. Ты говоришь о чём-то большем. Он пристально посмотрел на Нарциссу, и в его взгляде читался внезапный, острый вопрос. Он знал её слишком хорошо. Знавал её умение опускать детали, которые считала несущественными или слишком болезненными. — Сильные эмоции, — прошептал он, больше самому себе, и его взгляд стал тяжёлым, изучающим. — Такая сила... она не возникает на пустом месте. Что случилось, Нарцисса? Что ты мне не договариваешь? Нарцисса встретила его взгляд без колебаний, но в её глазах мелькнула тень той самой ярости, что пылала в ней тогда. Холодной, безмолвной ярости. — Один из авроров, — её голос оставался ровным, но каждое слово было отточенным, как лезвие, — во время первого обыска. Он... осмелился взять её на руки. Потревожил её сон. Был груб. Она сделала крошечную паузу, позволяя картине возникнуть в воображении мужа. Грубые руки чужака, её спящая дочь, её собственная беспомощность под заклятием. — Касси проснулась. И... отбросила его. Волной такой силы, что его отшвырнуло в стену. Люциус застыл. Сначала на его измождённом лице не было ничего, кроме пустого изумления. Потом углы его губ дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее. Из его горла вырвался низкий, хриплый, совершенно невесёлый звук. Не смех, а скорее горькое, ядовитое шипение — усмешка человека, который оценил идеальную, пусть и жестокую, поэтическую справедливость. — Отшвырнула аврора, — повторил он, и в его потухших глазах на мгновение вспыхнул огонёк — не умиления, а гордости. — В год. Моя дочь. Он покачал головой, и усмешка так же внезапно сошла с его лица, сменившись чем-то тяжёлым и тёмным. Он опустил взгляд на свои дрожащие руки, сжатые в кулаки на коленях. — Прости, — это слово прозвучало тихо, но с такой внезапной силой, что даже Касси вздрогнула. Он говорил не только жене. Он извинялся перед домом, перед детьми, перед самим собой. — Прости, что тебе пришлось через это пройти одной. Что моего... моего отсутствия хватило, чтобы в наш дом пришли эти... шакалы. Чтобы они смели... трогать моих детей. Чтобы тебе пришлось одной с этим справляться. Он поднял на Нарциссу взгляд, и в нём, сквозь усталость и унижение, читалась неподдельная, жгучая благодарность. И стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд за то, что не смог защитить. Потом его глаза снова медленно перешли на Касси. — Сильная, — констатировал он снова, на этот раз тихо и почти с нежностью. — Настоящая Малфой. Или Блэк. Неважно. Сильная. Он откинулся на спинку кресла, словно этот короткий разговор отнял у него последние силы. Его взгляд блуждал по комнате, пока не упал на Драко, который, наконец, устав от кубиков, мирно посапывал, уткнувшись лицом в мягкий ворс ковра. — А он? — спросил Люциус, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую Касси никогда раньше не слышала. — Драко? Он... тоже? Нарцисса мягко улыбнулась, глядя на спящего сына. — Он спал, — сказала она просто. — Крепко спал всю ту... суматоху. Проснулся уже позже, в безопасности. Люциус кивнул, и на его лице промелькнула сложная гамма чувств — облегчение, что наследник не пострадал, и в то же время тень чего-то ещё, может быть, лёгкого разочарования, что он не продемонстрировал той же мощи, что и его сестра. Но он быстро отогнал эту мысль, словно стыдясь её. — Хорошо, — пробормотал он. Люциус сидел неподвижно, его взгляд был прикован к огню, словно в языках пламени он пытался разглядеть очертания своего нового, обедневшего будущего. Потом он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулся к Нарциссе. Его рука, всё ещё чуть заметно дрожа, потянулась через пространство, разделявшее их кресла, и накрыла её изящные пальцы, сжимавшие палочку. Нарцисса не отдернула руки. Она позволила ему сделать это. Он не смотрел на неё. Его глаза были опущены на её руку. Он поднёс её к своим губам и замер на мгновение, просто чувствуя под ними прохладу её кожи. Потом его губы коснулись её костяшек — не страстно, не нежно, а с какой-то бездонной, немой благодарностью и… извинением. Он прижался щекой к её руке, закрыв глаза, и в этой мгновенной, беззащитной гримасе на его измождённом лице читалась вся глубина его падения и вся ценность того, что у него всё ещё оставалось. Это длилось всего несколько секунд. Потом он опустил её руку, но не отпустил её сразу, а лишь ослабил хватку, как будто черпая в этом прикосновении силы. Касси, наблюдавшая за этой немой сценой украдкой, сквозь ресницы, мысленно выдохнула. “Ну, вроде живой. Не так плохо, как могло бы быть после Азкабана. Унижен, сломлен, но не сломлен окончательно. Ядро личности цело. И главное — он не злится на мать. А благодарит. Значит, есть шанс, что он не превратится в озлобленного монстра и не начнёт вымещать злость на нас.” Она с почти физическим облегчением отвернулась от взрослых и их сложных, тихих драм. Её внимание вернулось к кубикам. Она потянулась за очередным кубиком, её маленькие пальцы уверенно обхватили гладкое дерево. И, не глядя в сторону кресла, просто констатируя факт, громко и чётко бросила в наступающую темноту комнаты: — Па-па. Люциус вздрогнул, как от удара током. Его плечи непроизвольно дёрнулись, а пальцы, лежавшие на руке Нарциссы, судорожно сжались. Он медленно, очень медленно повернул голову и уставился на дочь широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, недоверие и та самая, ещё не осознанная до конца, гордость, что прорывалась в нём ранее. Нарцисса позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Она не сказала ни слова. Просто наблюдала. Люциус сглотнул. Его горло явно пересохло. — Да, — хрипло выдохнул он в ответ, и это было всё, на что он оказался способен. — Папа. Касси же, удовлетворившись тем, что установила контакт и подтвердила его возвращение в семейную систему, тут же потеряла к нему всякий интерес. Взрослые же продолжали жить в своём, куда более сложном мире. Прошел день, потом два. Напряжение в особняке постепенно смягчилось, сменившись новой, осторожной рутиной. Люциус больше не был тенью, но и прежним высокомерным аристократом он не стал. Он стал тише, мрачнее, его взгляд чаще всего был устремлён внутрь себя, в прошлое, которое его предало, и в будущее, которое казалось тусклым. Он проводил много времени в своём кабинете, восстанавливая связи, просчитывая ущерб, пытаясь понять, как теперь существовать в этом новом, враждебном мире. Однажды вечером, когда дети уже были уложены в своих кроватках (Касси лишь притворялась спящей, её ум бодрствовал, переваривая впечатления дня), в каминном зале с грохотом вспыхнуло зелёное пламя. Из него выпал свежий номер «Ежедневного пророка». Нарцисса, сидевшая с книгой, вздрогнула. Она уже привыкла к тому, что новости редко бывали хорошими. Она медленно подняла газету, развернула её. И застыла. Касси, наблюдая со своего места, увидела, как идеальная осанка матери внезапно сломалась. Плечи Нарциссы ссутулились, будто под невидимым грузом. Она не издала ни звука, но пальцы её, сжимавшие газету, побелели. Потом одна рука медленно поднялась ко лбу, кончики пальцев впились в виски, принявшись массировать их с такой силой, что, казалось, она пытается вдавить себе в череп какую-то невыносимую боль. Люциус, сидевший напротив с бокалом вина, нахмурился. — Дорогая? Что там? Она не ответила сразу. Она опустила газету, и Касси увидела её лицо. Оно было пепельно-бледным, а в глазах стояло такое недоумение и такая глубокая, личная боль, каких Касси ещё не видела. — Белла, — выдохнула Нарцисса, и её голос прозвучал сдавленно, хрипло. — Беллу судят. Официально. Предъявили обвинение... в пытки над Фрэнком и Алисой Долгопупс. Применение непростительных заклятий. Люциус отставил бокал. Его лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное — не печаль, а скорее расчётливый ужас перед тем, как это отразится на них самих. — Это... предсказуемо, — произнёс он осторожно. — Она была одной из самых... заметных. — Пытки, Люциус! — голос Нарциссы внезапно сорвался на крик, полный отчаяния и гнева. Она вскочила с кресла, сжимая газету. — Несчастных, сломленных людей! Они уже были не в себе! Зачем?! Для чего?! Она прошлась по комнате, её движения были резкими, порывистыми. — Этого не должно было случиться. Не с ней. Не с моей сестрой. Она остановилась у камина, упёршись руками в каменную полку, и опустила голову. — Ты не понимаешь... Она всегда... всегда защищала нас. Меня и Андромеду. От матери, от отца... Их безумных амбиций, их холодной жестокости. Она вставала между нами и их гневом. В Хогвартсе... за нами присматривала. Да, она была жёсткой. Резкой. Но... жестокой? Нет. Только если нужно было защитить. Только тогда. Нарцисса обернулась к мужу, и на её глазах блестели непролитые слёзы ярости и боли. — А эта... эта преданность Ему... Я никогда не могла этого понять. Он не был семьёй. Он даже не был чистокровным, если копнуть глубже! Он был... инструментом. Средством для достижения цели для таких, как мы. Но для неё... Она говорила о нём с каким-то исступлённым огнём в глазах. Как о божестве. Я пыталась спрашивать... Она отмахивалась, говорила что-то о силе, о величии... Это было непонятно. Ненормально. И это её сгубило. Это превратило мою сестру, которая могла быть свирепой, но не бессмысленно жестокой, в... в монстра. В ту, кто пытает. Она с силой провела рукой по лицу, смахивая слёзы, и её голос упал до шёпота, полного горького недоумения. — Как? Как это произошло? Что с ней сделал этот человек? Что он нашёл в ней такого, что смог так извратить, вывернуть наизнанку? Она не ждала ответа от Люциуса. Она спрашивала у огня, у теней, у самой себя. Это была боль не только от потери сестры, но и от крушения фундаментального понимания человека, которого она, как ей казалось, знала лучше всего. Касси, притворяясь спящей, лежала в своей кроватке и впитывала каждое слово. “Беллатрисса Лестрейндж. Умная. Очень умная, судя по всему. И явно не безбашенная психопатка изначально, если верить маме. Так что же случилось?” — её мысли текли быстро, отстранённо. Резкая, радикальная смена поведения... Идеализация объекта, слепая вера... Иррациональная жестокость, направленная на тех, кто раньше, вроде бы, не был главным врагом... “Хмммммм,”— мысленно протянула она, и в её сознании всплыли термины из психологии и психиатрии прошлой жизни. “Это очень похоже на... манипуляцию. Глубокую, тотальную манипуляцию сознанием. Промывку мозгов. Но магия... Магия тут всё усложняет. Вместо гипноза и изоляции — Империус? Но нет... Или... что-то другое? Одержимость? Она мысленно покачала головой. Слишком мистично. Не верю. Всё проще и страшнее. Он, Безносый, наверняка был харизматичным психопатом. Смог найти её слабые места. Может, она и вправду влюбилась? А он сыграл на этом, решив сделать из неё идеальное орудие? Вытравил из неё всё человеческое, оставив только фанатичную преданность и жажду насилия. Сколько лет то “тете” Белле? Если маме сейчас... ну, на вид лет двадцать пять-тридцать. Значит, Белла старше, может, на пять-семь лет... То есть, на момент пыток Долгопупсов— лет тридцать пять, не больше. В самом расцвете сил. И ума. От этой мысли стало ещё страшнее. Не глупая, ведомая девчонка, а зрелая, умная женщина попала в эту ловушку. А Долгопупсы? — Касси вспомнила скудные обрывки знаний. Они ж вроде чистокровные, старый род. Как-то это противоречит тому, за что она, идеалистка чистоты крови, вроде бы выступала. Ну да, они были на противоположной стороне, но всё-таки... Значит, дело не в идеологии. Или не только в ней. Дело в тотальном отрицании всего, что не — Он. Любой, кто против, уже не человек. А значит, с ним можно делать что угодно. Логика любого тоталитарного культа. И тут её медицинская часть насторожилась. А можно ли их спасти? Долгопупсов? — в её сознании всплыли образы аппаратов ИВЛ, нейролептиков, электрошоковой терапии... и тут же растворились, столкнувшись с реальностью магического мира. Тут всё иначе. Здесь есть заклятья, повреждающие саму душу, разум. Не физический мозг, а то, что делает личность личностью. Если их разум разрушен магией... Возможно, только мощное вмешательство на том же уровне... Но кто и как это сделает? И сделает ли? Странно всё это, — заключила она про себя. Очень странно. И очень, очень неправильно. Надо будет разобраться. Когда-нибудь.