Глава 3.

      27 июня 1985       Лето в Хоукинсе всегда начиналось одинаково — мучительным, вязким жаром, запахом нагретого асфальта и гулом кондиционеров, что не справлялись с душным воздухом. Но в этот год всё ощущалось иначе. Ещё вчера казалось, что мы все застряли в ноябре — в холоде, страхе и грохоте закрывающихся врат. А теперь… всё стало тише. Медленнее. Нормальнее, насколько Хоукинс вообще может быть нормальным городом. И я вместе с ним.       После того, как Оди закрыла врата, мы вдруг стали похожи на обычных подростков. Мы ходили в школу, жаловались на домашки, смотрели кино в домике в лесу. И впервые за долгое время страх перестал быть фоном, на котором живёшь.       Иногда я просыпалась утром и удивлялась тишине. Не было ни чужого дыхания в стенах, ни вибрации невидимых шагов под землёй, ни тревоги, что в воздухе вот-вот снова что-то надорвётся.       Стив… Стив всё ещё смотрел на Нэнси так, будто не до конца понял, как потерял её. И мне надоело ждать, когда он перестанет любить ту, кто давно пошла дальше. Мне надоело чувствовать себя запасным вариантом в собственной голове.       Так что Билли стал удобным выходом — резким, ярким, свободным. Макс однажды сказала мне тихо, почти благодарно: — Не знаю как, но благодаря тебе он стал… нормальным. Ну… относительно.       Остальные друзья были куда менее дипломатичны. Майк скривился: — Он маньяк. Это медицинский факт.        Лукас мрачно заметил: — Он бы меня убил, если бы мог. И я должен это забыть, потому что ты его… типа… любишь?       Дастин тогда трагично развёл руками: — Чарли, ты умная. Ты видела его? Он… не твой уровень. Он даже не уровень твоего пола.       Я только холодно ответила: — Вы не обязаны его любить. Но обязаны уважать мой выбор.       И этим закрыла тему.       Тот день в домике стал переломным. Мы помирились, конечно. Как всегда. Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул, сменившись привычной страстью, а потом — и нежностью. Но что-то сломалось во мне. Домик в лесу, наше убежище, стал осквернён. Не его действиями, а моими мыслями. Я больше не могла видеть эти голые стены, не вспоминая, как предала его здесь, пусть даже в своём воображении. Поэтому мы больше не занимались там ничем греховным. Домик снова стал местом, где мои друзья и я смотрели фильмы и играли в настолки, как я и хотела. Он стал просто постройкой из дерева и стекла. Наше же греховное место переместилось в машину Билли.       Его пахнущий кожей и дешёвым освежителем воздуха Камаро стал нашим храмом. Заднее сиденье, тесное и неудобное, стало нашим алтарем. Мы встречались почти четыре раза в неделю. Он приезжал под мой дом, я выбегала, и мы уезжали в темноту, к безлюдным парковкам или на смотровую площадку над городом. И каждый раз, когда он затягивал меня на заднее сиденье, когда его руки начинали срывать с меня одежду, а его губы жадно искали мои, я уходила в себя.       Я научилась это делать. Я закрывала глаза, и в тот момент, когда он входил в меня, я заменяла его. Резкий, болезненный толчок Билли превращался в моём воображении в медленное, нежное проникновение Стива. Его тяжёлое, сбитое дыхание над моим ухом сменялось тихим, срывающимся стоном Стива. Руки, которые сжимали мои бёдра, оставляя синяки, становились пальцами, которые осторожно гладили мою кожу, словно я была из фарфора.        Я стала виртуозом этого самообмана. Я чувствовала, как Билли двигается внутри меня, быстрый и жёсткий, всегда на грани, но я видела перед собой лицо Стива — спокойное, доброе, с лёгкой улыбкой. Я шептала имя Билли, когда оргазм сжимал меня в своих тисках, но в моей голове я кричала имя Стива. Это была наша маленькая тайна. Моя и призрачного Стива. Билли ничего не замечал. Он думал, что я просто стала более страстной, более отзывчивой. Он был доволен, не подозревая, что спит с девушкой которая представляет в его объятиях другого.        Иногда мне становилось страшно от своей лживости. Я лежала рядом с ним после, слушала, как его сердце успокаивается, и чувствовала отвращение к себе. К тому, как я использую его тело, чтобы утолить голод по другому парню. Но я не могла остановиться. Это было похоже на наркотик. Каждый раз, когда он входил в меня, я получала двойную дозу: физическое удовлетворение от Билли и эмоциональное — от воображаемого Стива.        Так и продолжалось всё время, что мы встречались. Наша история превратилась в цикл: ссора, страстное примирение в машине, моё умиротворение с образом Стива в голове и тихое отвращение к себе поутру. Я жила двойной жизнью, и никто об этом не знал. Особенно Билли. Он был уверен, что я его, что я принадлежу только ему. А я принадлежала призраку, которого создала в своём сердце, и использовала реального человека, чтобы быть с ним.       Когда вчера дверь машины захлопнулась, я осталась одна на тёплой улице, вдыхая ночной воздух. Билли уехал, унося с собой запах своего одеколона, дыма и моего греха. Я стояла и смотрела на его красные фонари, пока они не растворились в темноте, и только тогда позволила себе почувствовать то, что скрывала всё это время.        Ненависть. Густая, липкая, как смола. Она поднималась из желудка горькой волной, обжигая горло. Я медленно пошла к двери дома, и каждый шаг отдавался в голове одним и тем же словом: «мерзко». Мне было мерзко от себя. От его прикосновений, которые всё ещё ощущались на моей коже. От вкуса его губ, который, казалось, въелся в мой язык. От того, как моё тело предало меня, ответив ему с жадностью, пока мой разум был занят другим.        Я зашла в дом, и тишина ударила в уши, как кулак. В зеркале в прихожей я увидела свое отражение. Потрескавшаяся помада на губах, взъерошенные волосы, в глазах — пустота. Я посмотрела на эту незнакомку и почувствовала физическое отвращение. Это была не я. Эта девочка была лгуньей и предательницей.       Я пошла в ванную и включила душ, выставив воду на самую горячую, какую только могла вытерпеть. Я стояла под обжигающими струями, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения, его присутствие. Я тёрла кожу мочалкой до боли, до красных полос, надеясь содрать верхний слой, тот, что соприкасался с ним, тот, что предал меня. Но вода не помогала. Грязь была не на коже. Она была внутри.        Я опустилась на дно ванны, обхватив колени, и позволила горячей воде стучать по спине. И тут я поняла. Мне было мерзко не от того, что я сплю с Билли. Мне было мерзко от того, как я это делаю. Я превратила его в куклу, в инструмент для удовлетворения своей больной фантазии. Каждый раз, когда он входил в меня, я мысленно изменяла ему с Стивом. Я использовала его тело, чтобы представлять другого. Это было хуже, чем просто измена. Это было осквернение. И его, и меня.        Слёзы смешались с душем, и я рычала в шуме воды от бессильной ярости на саму себя. Как я могла так низко пасть? Как я могла превратить его любовь, пусть и яростную и собственническую, в такой грязный фарс? Он думал, что мы сражаемся и миримся, что наша страсть — это огонь между нами. А я просто использовала его огонь, чтобы согреть образ другого парня в своём холодном сердце. И кто теперь более ужасен? Тот старый Билли, что избивал людей за неправильное мнение, или я, которая, вроде как, осуждала его, а в то же время делала ещё хуже. Я ненавидела себя за эту слабость. За то, что мне не хватило смелости порвать с Билли или, наоборот, признаться ему в своих чувствах к Стиву. Я выбрала самый подлый и трусливый путь — жить в иллюзии, используя живого человека как ширму для своих грёз.        Я встала из ванны, укуталась в полотенце и снова посмотрела в зеркало. Та же самая девочка смотрела на меня. Но теперь я знала её. Я знала, что за её пустыми глазами лежит пропасть. И я ненавидела её всем своим существом.

***

       Тем временем Оди и Майк были такими… несоответствующими самим себе, что в какой-то момент я просто смирилась.       Девочка, которая когда-то не различала «да» и «нет», теперь целовалась с Майком так уверенно, будто делала это всю жизнь. И да — после шести вечера Хоппер запрещал ей гулять, поэтому они почти жили у нас дома. Иногда я ловила себя на мысли, что Майку стоит уже платить аренду.       Что до Стива… Он и Билли закончили школу. В городе открылся новый торговый центр — Старкорт Молл, огромный, блестящий, слишком яркий для Хоукинса. В нём было всё: магазины, кафе, фуд-корт, кинотеатр с липкими рядами кресел, мерцающий неоновыми вывесками этаж игровых автоматов.       Стив работал в кафе мороженого «Scoops Ahoy». Форма была ужасной — бело-синяя, с нелепой шапочкой. Но он носил её с удивительным смирением. Билли же устроился спасателем в бассейн. И, честно говоря, выглядел там так, будто это его личная сцена.       И вот так — из хаоса, крови и паранормальной войны — мы вошли в лето. Лето, в котором никто уже не бегал за чудовищами.        Лето, в котором, казалось, можно было просто жить.        Но я знала одно: в Хоукинсе тишина никогда не бывает настоящей.

***

       28 июня 1984       Солнце висело низко и расплавляло асфальт так, будто Хоукинс превратился в огромную сковородку. Мы с Билли сидели в его машине, и воздух внутри казался ещё горячее, чем снаружи. Его рука лёгкая, но настойчивая, лежала у меня на талии, а мои пальцы слегка запутались в его волосах. Мы целовались так, будто время могло ненадолго остановиться.        Я мельком глянула на часы. — Мне нужно идти, — выдохнула я, отрываясь от него.        Билли тихо фыркнул, прижимая меня обратно. — Тебе что, часы дороже меня? — Не начинай. Мы же завтра увидимся. — Завтра — это слишком долго, — пробурчал он, будто большой сердитый кот. — Переживёшь, — улыбнулась я.        Мы ещё минуту перебрасывались мелкими уколами — лёгкими, привычными. Потом я всё-таки выскользнула из машины. Он проводил меня взглядом, зависнув на руле, будто собирался вернуться и снова утащить меня к себе. А мне хотелось как можно скорее убежать от него.       Дом встретил тишиной. В гостиной был включён телевизор, но экран пусто мигал, а вокруг никого. Странно, но привычно — Хоппер редко успевает выключить технику.        Я поднялась наверх и застала Хоппера возле комнаты Оди. Он медленно подходил, как детектив, выслеживающий преступника, и заглянул внутрь. — Эй! — рявкнул он.       Через секунду хлопнула дверь, и его голос прогремел на весь дом: — ТРИ ДЮЙМА МИНИМУМ!        Я закатила глаза так сильно, что почти увидела собственный мозг. — Боже, пап…        Он не услышал — или сделал вид, что не услышал.       Я прошла в свою комнату, быстро переоделась: синие джинсовые шорты, короткий красный топ, волосы расчёсанные и стянутые заколкой. Лето — это когда можно не думать ни о чём, кроме удобства.        Когда вышла в коридор, дверь Оди уже была открыта, и Майк стоял там, красный, как помидор. — Мы опаздываем, — выдохнул он, будто это я виновата. — Конечно. Когда ты целуешься каждые две секунды, часы идут быстрее, — хмыкнула я.        Мы спустились вниз, вышли на улицу, сели на велосипеды и покатили по знакомой дороге. Ветер приятно бил в лицо. — Ты правда считаешь, что мы из-за меня опаздываем? — бурчал Майк, педалируя. — Нет. Я считаю, что мы из-за тебя опаздываем ВСЕГДА. Ты целовался с Оди так, будто это последний день на Земле. — И что? — Майк задрал подбородок. — Хочу проводить время со своей девушкой. — Ага, а мне кажется, ты уже почти у нас живёшь. — Очень смешно, Чарли. — Это был факт. Я не виновата.       Он хмыкнул, но я видела, что ему щекотнуло гордость. Старкорт вырос перед нами огромным блестящим кораблём. У входа стояли толпы — кто с покупками, кто с мороженым, кто просто пришёл проветриться в кондиционерах.       Мы слезли с велосипедов — и увидели Лукаса, Макс и Уилла. — Вы опоздали. Опять, — сказал Лукас. — Мы всё пропустим! — заволновался Уилл. — Если бы кое-кто не чмокался 24/7, — протянула я, — мы бы приходили вовремя. — Хватит ныть, — фыркнул Майк. — А то точно опоздаем. Погнали!        Мы зашли внутрь. Лукас, конечно же, передразнил: — «Хватит ныть, а то опоздаем», — вытянул он губы. — Хорош болтать! — отрезал Майк. — Да, ты ведь был очень занят, — протянул Лукас. — Не гунди, Лукас. — «Ах, Оди, вот бы целовать тебя вечно», — изображал Лукас. — «А друзья пусть подождут». — Хватит, — вставила Макс и толкнула его локтем. — Но это факт, — подмигнула я. — Скоро Майк у нас жить начнёт. — Что смешного в том, что я хочу времени с девушкой?! — взвился Майк. — Моя девушка проводит время с нами, — сказал Лукас, указывая на Макс.       И тут вся стая словно набросилась на Майка с аргументами. Мне даже стало его жалко.       Однако стоило мне усмехнуться, как Лукас резко повернулся ко мне, будто только что вспомнил новую цель. — Да ладно тебе, Чарли, — протянул он. — Ты тоже не лучше. Ты разве не пропадаешь с Билли?        Уилл вскинул палец: — Да! Она всегда говорит: «я быстренько», а потом её нет два часа! — Ну? — протянул Майк, щурясь. — Мы вообще тебя больше не увидим? Или Билли теперь выдаёт пропуск на встречи? — Майк, — простонала Макс, — не начинай. — Что? Я просто спрашиваю! — Майк поднял руки в притворной невинности. — Мы все заметили. Раньше Чарли хотя бы появлялась на время, а теперь… — он многозначительно махнул рукой. — Её ветром уносит в сторону Камаро.       Лукас хмыкнул: — Слушай, Майк, а может, проблема в том, что ты так пытаешься себя защитить? — Я не защищаюсь! — слишком громко сказал он, и несколько человек обернулось.       Я медленно подняла взгляд от пола. В такие моменты в груди появляется странное чувство — смесь раздражения и какого-то холодного стыда, будто меня застали за преступлением. Хотя, если подумать, что именно я нарушила? Я же не исчезала на недели. — Ребята, — выдохнула я, складывая руки на груди, — я хотя бы за временем слежу. В отличие от некоторых.       Сказала — и посмотрела прямо на Майка. Он заморгал. Лукас фыркнул. Макс покатила глазами. Уилл опустил голову, но уголки губ дрогнули — он улыбался. — Это сейчас снова камень в мой огород? — осторожно спросил Майк. — Не камень, — ответила я. — Маленькая декоративная глыба. Чтобы ты понял намёк.        Секунда тишины — и ребята разом рассмеялись. Даже Майк, пусть и сквозь закушенную губу. И всё было бы нормально, если бы на этом разговор закончился. Но, естественно, нет. — Просто… — начал Уилл тихо, подбирая слова, — мы переживаем.        Он всегда говорил так — аккуратно, мягко, будто боится случайно порезать воздух. — Ты изменилась. Не в плохом смысле. Просто… будто у тебя голова где-то не здесь.       Я хотела возразить, но Макс вдруг кивнула: — Это правда. Ты… сияешь, что ли. Но иногда — будто тебя выключает на минуту. Мы же видим.       Я попыталась усмехнуться, но вышло как-то косо. — Всё нормально. Честно. Просто… я привыкла, что мы с Билли… ну… — я замялась, — существуем параллельно. А сейчас — как будто всё перепутано. Даже Старкорт закрыл половину мелких магазинов, улица стала пустая… и я тоже чувствую, что многое становится… другим.        Ребята переглянулись. Не с осуждением — с настороженным любопытством.       Лукас закинул руки за голову, прищурился: — Ладно. Но если ты однажды не придёшь потому что Билли «забыл, который час» — мы тебя лично вытянем. — А если не выйдет — я, — ухмыльнулась Макс. — И я, — скромно добавил Уилл.        Лукас поднял руку как тост: — За то, чтобы Чарли всё ещё помнила, что у неё есть друзья. И Майк тоже.       Я стукнула его в бок.       Мы спускались по эскалатору, пробивались через толпу. Некоторые неохотно уступали дорогу, других приходилось почти расступать. — Осторожнее, задроты! — раздался знакомый детский голос.       Эрика, младшая сестра Лукаса. Сидела в окружении подружек, ела мороженое так величественно, будто это корона. — Тебе не пора баиньки? — приподнял бровь Лукас. — А тебе не пора сдохнуть? — невинно улыбнулась она. — Психичка! — Дегенерат! — Чмошница! — Выпердыш!       Мы с Макс синхронно взяли Лукаса под локти. — Очень по-взрослому, — сказала Макс. — Да, просто образцовый старший брат, — добавила я.       Мы наконец дошли до «Scoops Ahoy». За кассой стояла Робин — моя одноклассница. Мы не дружили, но на математике частенько сидели вместе. Она подняла глаза и, увидев Майка, закатила их.        Майк нажал на колокольчик. — Эй, дурень, — сказала Робин. — Твои детки с мамой пришли.       Я моргнула. Мама? Детки? А Стив — папа? Что, простите?        И тут сзади неё открылось окошко, и оттуда высунулся Стив. — Опять? Вы издеваетесь? — простонал он.       Я не удержалась от улыбки. Стив провёл нас через запасной выход в служебный коридор — так мы уже раз сто попадали в кино бесплатно. — Давайте, быстрее, — торопил он. — Клянусь, если об этом узнают… — Нам всем конец, — в унисон ответили мы.        Я обернулась к нему: — Не бурчи, Стив.       Он посмотрел на меня непонимающе, но я уже повернулась и пошла за остальными.       Мы вышли в узкий коридор кинотеатра. Майк выглянул первым. — Чисто.       Мы прошли в кинозал, где уже шёл «День мертвецов». Свет от экрана отражался на людях, которые, кажется, пришли сюда ради громких взрывов, а не ради сюжета.        Мы нашли свободные места и устроились. — Видишь, Лукас, успели, — гордо сказал Майк. — Мы пропустили анонс, — буркнул тот. — Успели же, зануда, — оттолкнула его Макс.        Мы начали смотреть. И вдруг экран погас. Зал загудел. Кто-то свистнул. Кто-то заорал. — Что за хрень? — прошептала я.       Я вдруг поймала странное ощущение. Как будто лето накрыло нас слишком идеально, чтобы быть правдой.        Свет от экрана снова залил зал, и вокруг меня закружились вспышки взрывов, рёв зомби и пахучий попкорн. Майк с Макс смеялись, Лукас что-то ворчал. Жизнь продолжалась. А я сидела как вкопанная, и в ушах не было ни звуков фильма, ни гула толпы. В ушах стояла оглушительная тишина, и в этой тишине отчетливо звучал мой собственный голос, говоривший то, что я боялась признать даже себе.       Всё это было ложью. Это идеальное лето, эти поездки в машине, эти бурные примирения — всё это было красивой обложкой над гнилой книгой. Я смотрела на своих друзей, на их простые, искренние эмоции, и чувствовала себя инопланетянкой. Они жили. А я разыгрывала спектакль, где была и режиссером, и главной героиней, и самой ярой критикой. И спектакль этот назался «Как я себя ненавижу».        Я больше так не могла. Не могла каждое утро просыпаться с ощущением тошноты. Не могла смотреть на своё отражение и видеть предательницу. Не могла каждый раз, когда Билли касался меня, чувствовать, как кусочек моей души отмирает. Эта игра перестала быть даже игрой. Она стала пыткой. Я думала, что использую его, но на самом деле он разрушал меня, превращая в ничтожество, которое смотрит в зеркало и не узнает себя.        И в этот момент, под безразличный вой киношных монстров, я приняла решение. Оно пришло не как озарение, а как простое, ясное освобождение. Завтра. Завтра я всё закончу. Я больше не буду его обманывать. Не буду использовать его тело, чтобы ласкать призрака другого. Не буду превращать нашу любовь, пусть даже больную и несовершенную, в свалку моих комплексов и страхов. Я перестану считать себя ничтожеством. Для этого мне нужно было сделать только один шаг. Шаг, от которого до сих пор стыла в ужасе. Шаг, который сейчас казался единственным спасением.       Я расстанусь с Билли. Я не знала, как. Я не знала, что скажу. Я знала только, что это будет последняя ночь, когда я лгу ему. Последняя ночь, когда я лгу самой себе. Экран мерцал, но я уже не видела его. Я видела только завтрашнее утро. И впервые за долгое время в моей груди не было ни гнева, ни страсти, ни отвращения. Была тихая, холодная решимость.