Глава III: Last summer

2112, 3 августа, 16:32 Стук в дверь был не громким, но отчетливым. Три ритмичных удара костяшками пальцев — как условный сигнал, лишенный всякой случайности. Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнули замки — один, другой, тяжелый засов. Дверь отъехала на несколько сантиметров, и в щели возник Рихтер. Не в тактическом снаряжении, а в простых черных штанах и такой же черной, обтягивающей футболке. На его лице красовался противогаз ГП-7, старый, с потрескавшимися стеклами очков-триплексов, но тщательно начищенный. Выдыхательный клапан мерно хлопал, издавая шипяще-сосущий звук. За стеклами, в глазницах противогаза, виднелись спокойные, почти скучающие глаза. Он кивнул, отступая назад, пропуская гостя. Расмус переступил порог. Его белая маска и черным биреттом вступили в странный диалог с аскетичным, техногенным убранством жилища Рихтера. Бетонные стены, голый пол, стол-верстак, заваленный инструментом и деталями от оружия. Воздух пах оружейной смазкой, озоном и стерильной пылью. Они поздоровались не словами. Рукопожатием. Быстрым, сильным, сцеплением рук в черных перчатках. Жест мужчин, которые давно перестали доверять словам. Не говоря ни слова, Расмус прошел вглубь комнаты, к единственному предмету, нарушавшему суровый порядок — лежанке у радиатора, где свернулся клубком рыжий кот, тот самый, недавно спасенный. Расмус наклонился, его пальцы в перчатке коснулись шерсти за ухом. Кот, не открывая глаз, глухо заурчал, выгибая спину под его прикосновением. Это был ритуал. Знак того, что в этом мире, полном крови и металла, еще оставались островки чего-то хрупкого и настоящего. — Что случилось? — голос Рихтера из-под противогаза был приглушенным, но четким. Он наблюдал за другом, опершись о косяк. Расмус не сразу ответил. Он еще секунду гладил кота, затем выпрямился и повернулся. Его движения были плавными, но в них читалась усталость, тяжесть, которую не смыть никакой водой. — Положил одного маньяка, — произнес Расмус своим ровным, безэмоциональным голосом. Он полез во внутренний карман своей мешковатой белой рубашки и достал небольшой, потрепанный блокнотик в кожаном переплете. Он открыл его на последней странице. Там, аккуратными столбцами, были нарисованы палочки. Тюремная тайная азбука, счет отбытого срока. Только срок здесь был иной. Срок, отбытый душой. Счет искупленных, по его личному, извращенному счету, грехов. Тридцать палочек. Четыре группы по пять и одна, последняя, недорисованная. Рихтер, не сдвигаясь с места, бросил взгляд на настенный календарь с полуобнаженной девушкой и разводами от чего-то едкого.  — Двенадцатый год. Август. Третье, — произнес он вслух, как хроникер, фиксирующий дату исторического события. Расмус достал из того же кармана короткий карандаш и, не глядя, аккуратно, с нажимом, дорисовал ту самую, тридцать первую палочку. Она замкнула шестую группу из пяти. Шесть групп. Тридцать. И одна. Тридцать одна жизнь, прерванная его рукой. Затем он положил блокнот на верстак и снова полез в карман. На этот раз его пальцы вытащили обычную деревянную зубочистку, чуть помятую. Он положил ее на металлическую поверхность стола рядом с блокнотом. Звук был едва слышным. — Этот долбоеб шел в бар, снимал шлюх и звал их к себе, — голос Расмуса был монотонным, как аудиозапись протокола. — Где их он и закапывал. Я закопал его там же. В лесу за его домом. Рихтер медленно кивнул. Противогаз скрывал его выражение лица, но в глазах мелькнула тень чего-то похожего на удовлетворение. — Я искал о нем информацию, — сказал Рихтер. — И тебе сразу же сказал все, что нашел. Адрес, привычки, про шлюх… За исключением того, как ты с ним расправился. Этого в досье не было. Расмус замер. Его спина, обычно прямая, на мгновение ссутулилась. Он стоял, глядя на зубочистку, и его плечи слегка вздрогнули. Потом он ахнул. Тихо, скорее как стон вырвавшегося воздуха, чем как восклицание. — Деменция, — констатировал Рихтер, его голос не изменил тона. — Продолжает развиваться. Это не нормально, Расмус. Сходи к врачу. — Все в порядке, — тут же отрезал Расмус, его голос впервые за вечер дрогнул, в нем прозвучала резкая, оборонительная нота. Он снова, почти лихорадочно, начал шарить в карманах своих широких штанов, его движения потеряли привычную плавность. — Все… Я просто… Он искал что-то. Его пальцы скользили по ткани, он похлопал себя по бедрам, засунул руки в глубокие карманы. Он искал ту самую зубочистку. Ту, что уже лежала на столе. Рихтер наблюдал за этой немой пантомимой. Затем из-под противогаза раздался короткий, хриплый звук, отдаленно напоминающий смех. — Интересно. Деменция работает у тебя выборочно. Только у тебя дома. На «работе» — звериная ярость и память сапера. А здесь… — он кивнул на беспомощно копошащегося Расмуса, — …ты забываешь, куда только что положил улику с места преступления. Расмус застыл. Его руки медленно опустились. Он посмотрел на Рихтера, и сквозь прорези маски можно было уловить смесь ярости и стыда. Потом он тоже тихо, беззвучно усмехнулся. Звук был сухим, как треск сломанной ветки. — Ладно, заткнулся, — проворчал он. Потом вздохнул, и его голос вновь стал ровным и пустым. — Деньги кончились. Нужно устраиваться на работу. Рихтер склонил голову набок. Противогаз издал легкий скрип. — Onion Kartel, — предложил он просто. — Управляющим в соседнем районе нужны руки. Быстрые и без лишних вопросов. Твои руки... Реакция была мгновенной. Расмус вздрогнул, будто его ударили током. Он резко выпрямился, и его глаза за маской вспыхнули холодным огнем. — Заткнись! — его голос прозвучал резко, металлически, почти как у Рихтера. — Я не притронусь к тому, что убивает людей. К наркоте. Никогда. Тишина в комнате повисла на несколько секунд. И тут Рихтер засмеялся. На этот раз по-настоящему. Громко, раскатисто, его смех, искаженный противогазом, превратился в оглушительный, металлический хохот, который эхом отдавался от голых бетонных стен. Он схватился за столешницу, будто боялся упасть. — А-ха-ха-харгх! — он давился, вытирая несуществующие слезы из глазниц противогаза. — Блядь! Единственный! Единственный такой человек! Знакомый мне! С такими… с такими ебаными двойными стандартами! Ты… ты режешь маньяков, как свиней на бойне! Закапываешь их в лесу! А от наркоты, которая тоже, на минуточку, убивает, брезгливо морщишься, как барышня! Это… это шедевр, Расмус! Просто шедевр! Расмус стоял, сжав кулаки. Его белая маска была непроницаема, но все его тело излучало напряжение. Затем его губы под тканью дрогнули в ухмылке. Широкой, почти безумной. — У каждого свои принципы, — произнес он с ледяным спокойствием. — Я не торгую смертью. Я ее разношу. Персонально. Адресно. Это разные вещи. Рихтер, наконец, успокоился. Его смех стих, перейдя в тихое, довольное похрипывание. — Ладно, ладно, святой отец, — проворчал он. — Тогда лови идею. Без твоих двойных стандартов. Нашел себе новую жертву. Жирный, богатый ублюдок. Живодер. Держит частный приют для животных. А сам… — Рихтер сделал паузу, и его голос стал тише, опаснее, — …сам их мучает. Снимает на видео. Продает богатым извращенцам. Его нужно найти. Расчленить. А его деньги… обнести его дом и анонимно пожертвовать в нормальные приюты. Глаза Расмуса за маской загорелись. В них вспыхнул тот самый холодный, хищный огонек, который появлялся только перед «работой». Он забыл и про деменцию, и про пустые карманы. — Жирная добыча, — прошептал он, и в его ровном голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная, жадная заинтересованность. — В обоих смыслах. Помощь точно не помешает. Особенно с «обносом» дома. У тебя с техникой всегда… туго. Рихтер фыркнул, но не стал спорить. Он лишь кивнул, его противогаз скрипнул в такт. — Договорились. Завтра сверим часы. А сейчас… — он повернулся к своему верстаку и взял в руки разобранный пистолет, — …у меня своя терапия. Чистка стволов успокаивает нервы. В отличие от твоих… прогулок. Расмус кивнул. Он в последний раз провел рукой по шерсти кота, который все так же блаженно урчал, не подозревая о мрачных планах, созревающих над его головой. Затем он развернулся и направился к выходу. Его белая маска и черный бирет скрылись за дверью, оставив Рихтера наедине с его оружием, его противогазом и его тихой, методичной яростью. Два монстра в мире, который они сами для себя создали. Каждый со своими принципами. Каждый со своими демонами. И завтра для кого-то другого наступит последний рассвет.