Глава IV: Trauma

2111 год. 22 января.  Холод, впивающийся в кости острыми иглами, но неспособный пробрать сквозь плотный кокон их счастья. Они шли, сплетясь руками, и смех Расмуса, редкий и настоящий, грел ее куда лучше любого глинтвейна. В его пластиковом стакане — чай, в ее — сладкий, пьяный пар, поднимавшийся от горячего вина с пряностями. У нее сегодня был день рождения. Она смеялась, запрокидывая голову, и ее волосы — огненные, живые, пучок медных проводов, заряженных чистой радостью, — казались единственным источником света в этом тусклом, заснеженном мире. Она слушала его рассказ о новом «знакомом» из Лукового Картеля, о Рихтере, о его странной, фанатичной ненависти к живодерам. — Их всех надо убивать, солнышко, — сказала она просто, сделав маленький глоток и прижимаясь к его плечу. Ее голос был мягким, словно плед, в который хотелось завернуться с головой. — Всех. И живодеров, и педофилов, и маньяков. Вычищать, как заразу. — Полностью согласен, котенок, — ответил Расмус, и его голос, обычно плоский и безэмоциональный, сейчас был теплым и наполненным ей. — Если бы была возможность… я бы сам взялся за это. Без разговоров. Она вздрогнула от порыва ледяного ветра. — Мне холодно, — прошептала она, и в ее глазах читалось не столько признание, сколько забота. Она знала, что он отдаст ей последнее, и боялась этого. — Держи, — он тут же стал снимать свою куртку — тяжелую, пропитанную уличной грязью и запахом металла. — Нет! — ее ответ был резким, почти испуганным. Она отстранила его руку. — Ты же замерзнешь. Я не хочу, чтобы ты болел, мой котенок. Но он был уже в движении. Быстрым, точным жестом он накинул куртку на ее плечи, укутав в ткань, пахнущую им — порохом, холодным потом и чем-то еще, что было сутью Расмуса. Прежде чем она успела снова запротестовать, он развернулся и побежал. Не прочь, а вглубь двора, в лабиринт между серыми пятиэтажками. — Дурак! Вернись! Замерзнешь! — ее крик несся ему вслед, смешанный со смехом и тревогой. Он слышал, как ее легкие шаги застучали по утоптанному снегу позади. Он замер в глухом углу, где сугробы были выше и снег лежал нетронутым, чистым. Она догнала его, запыхавшаяся, с алыми от холода щеками, и ее рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона, были похожи на всплеск пламени в зимней тьме. — На, глупый, — она скинула с себя куртку и натянула ее на него, ее руки поправляли воротник, застегивали молнию с такой нежностью, будто облачали его в царские одежды. Потом она обняла его, прижалась к груди, слушая стук его сердца — неровный и громкий только для нее. — Я не могу, когда тебе плохо. Ты мое солнышко, понимаешь? Ты не должен гаснуть. Они стояли так, вмерзшие в мгновение, в их маленькую вселенную, состоящую из двух сердец, двух дыханий и хрустального мороза в воздухе. И это мгновение разорвал чужой, сиплый голос. — Это мое место. Из тени, от стены гаража, отделился мужик. Лысый, с жидкой, грязной бородкой, в пропитанной потом телогрейке. От него за версту несло перегаром и немытой немочью. Расмус, не разжимая объятий, повернул к нему голову. Его голос стал тонким, как лезвие. — Уходи, алкаш. От тебя воняет за километр. Ты портишь воздух. Мужик осклабился, обнажив почерневшие пни зубов. В его глазах не было пьяного блеска. Был холодный, выверенный расчет. И бездна. — Ошибаешься, пацан. Не алкаш. И вам обоим не повезло. Вы имеете дело с серийным маньяком. А те, кто это узнают… не живут дольше пяти минут. Он действовал с пугающей скоростью. Нож, длинный, с узким клинком, будто материализовался в его руке. Расмус резко оттолкнул девушку за свою спину, прикрывая ее собой. Это был инстинкт. Инстинкт защитить самое дорогое. Маньяк рванулся вперед. Не на нее. На него. Расмус попытался увернуться, но лезвие чиркнуло по его лицу, оставив горящую полосу на щеке. Боль была острой и яркой. Он отлетел к стене, на мгновение ослепленный шоком. И в этот миг маньяк, словно тень, скользнул мимо него. Время замедлилось. Расмус увидел, как его девушка стоит, ее глаза, широко раскрытые, смотрят на него, полные не страха, а ужаса за него. Он увидел, как клинок с коротким, тупым звуком входит в ее грудь. Словно резали плотную ткань. Вопль, который она начала, оборвался, не успев родиться. Она рухнула на снег, алый цвет ее волос слился с алым цветом, растекающимся по белизне. Крик Расмуса был беззвучным. Горло свела судорога. Он попытался встать, оттолкнуться от стены, но ноги не слушались. Маньяк, флегматично вытер клинок о штанину, бросил на него равнодушный взгляд. — Получил, сука? Сдохнешь тут. Рядом с твоей шлюхой. И он ушел. Не спеша. Растворился в темноте дворов, уверенный в своем. Расмус полз. Царапая руками лед, оставляя на снегу мазки собственной крови. Он дополз до нее. Ее глаза были еще открыты, в них застыло удивление. Он трясущимися пальцами прижался к ее шее, ища пульс. Тишина. Холод. Пустота. — Нет… Нет, нет, нет… — его шепот был хриплым, разорванным. Он пытался делать искусственное дыхание, давить на рану, но его тело содрогалось от рыданий, мешающих действовать. Он понимал. Все понимал. Она ушла. Забрала с собой весь свет, все тепло, все его «солнышко» и «котенка». Он обнял ее остывающее тело, прижал к себе, пытаясь согреть своим угасающим теплом. Он лежал так, не зная, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Ночь? Он не чувствовал ни холода, ни боли от раны на лице. Он чувствовал только пустоту, зияющую там, где еще недавно билось ее сердце. Его нашли утром. Прибывшие полицейские и скорая увидели жуткую картину: парень в замерзшей, запекшейся крови, с мертвенной бледностью лица, сжимающий в объятиях тело мертвой девушки с огненно-красными волосами. Его отдирали от нее с силой, его крик, когда ее уносили, был нечеловеческим — полным такого отчаяния и ненависти, что даже видавшие виды оперативники невольно отводили глаза. И тогда, в тот самый миг, когда дверь реанимобиля захлопнулась, увозя от него ее навсегда, в его душе что-то перемололось, сломалось и пересобралось заново. Не из пепла, а из стали, льда и ярости. Он поднял голову, его залитые слезами глаза встретились с безразличным взглядом полицейского инспектора. И он произнес свои слова. Тихо, но так, что слова эти врезались в морозный воздух, будто выбитые на стали. — С этого дня я становлюсь чумой для всего вашего отродья. Буду резать, вешать, сживать со свету каждого ублюдка, посмевшего поднять руку на невинных. Буду охотиться. Будить их ночью, чтобы они видели мою маску перед тем, как издохнуть. И я не остановлюсь, пока не умру. Или пока не кончатся маньяки на этой грешной земле. Клянусь ее памятью. Клянусь ее кровью на этом снегу. — Что ты мать его несешь? Хватит бредить! –сказал кто-то из оперативников… Картинка мылилась, расплывалась, как эти слезы когда-то давно. Расмус сидел на остановке, его плечи слегка вздрагивали. Он смахнул влагу с прорезей маски грубым движением перчатки. Рядом, на ржавой скамейке, сидел Рихтер. Он не смотрел на Расмуса. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в сторону промзоны, где его ждал ангар 12B и его собственная война. Он слышал этот рассказ. От начала до конца. Слышал ту самую клятву, произнесенную когда-то в другом городе, в другой жизни. Он медленно повернул голову. Его глаза, скрытые за очками, были двумя узкими щелями. — Хорошая клятва,— произнес Рихтер, его голос был низким и ровным, как гул трансформатора. — В ней есть сталь. И немного ржавчины. Ржавчина — это хорошо. Она значит, что клятва настоящая.— Давай-ка сядем на автобус: нас ждет великое дело! Точнее жирное…