Глава X: Долгожданная встреча

2112, 27 августа Квартира, которую выбил для него Рихтер, была хорошей. Слишком хорошей для того, кто привык жить в тени выгребных ям. Здесь были чистые стены, мягкий ковер и окна, которые не выходили на кирпичную кладку . Но для Расмуса это была всего лишь еще одна клетка, просто более комфортабельная. Он сидел на краю широкой кровати, ссутулившись, словно старик под грузом невидимого мешка. Его руки — те самые руки, что вчера держали ножовку и банку с кислотой — теперь покоились на теплой шкуре. Слева, положив тяжелую голову ему на бедро, лежал спасенный доберман. Его шрамы затягивались, но в глазах все еще жила настороженность. Справа, свернувшись рыжим клубком, спал кот — тот самый, из-за которого началась война с «Добрым Сердцем» . Расмус гладил их. Медленно. Ритмично. Его пальцы, длинные и бледные, зарывались в шерсть, ища там… прощение? Тепло? «Мы чудовища, Рихтер?» — этот вопрос, заданный в машине, эхом бился о стенки его черепа. Он закрыл глаза. Темнота под веками мгновенно наполнилась образами. Вот его первое убийство. «Крот». . Он помнил вес Маузера в руке . Помнил грохот выстрела в тесной комнате. Это было… чисто. Быстро. Пуля — и конец. Грязь убрана. Справедливость восстановлена. Он чувствовал себя хирургом, вырезающим опухоль. А теперь? Воспоминания сменились другими картинками. Жирный босс в особняке. Ржавая ложка в глазу доктора Вульфа. Пальцы Громилы, падающие на пол один за другим под скрежет ножовки. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми, вымытыми с щеткой до красноты, но ему казалось, что под ногтями все еще запеклась чужая кровь. — Я должен был быть защитником, — прошептал он в тишину комнаты. — Санитаром. А стал… мясником. Почему ему это нравилось? Почему, когда он лил кислоту или ломал кости, он чувствовал не отвращение, а темный, электрический экстаз? Разве он не становится тем же самым злом, с которым поклялся бороться на окровавленном снегу? . Зверь внутри него, тот, что проснулся после смерти любимой, больше не довольствовался быстрой смертью врагов. Он требовал агонии. Он требовал театра боли. Расмус вздрогнул. Доберман поднял голову, лизнул его в щеку. — Тише, — Расмус аккуратно, с невероятной нежностью убрал кота с коленей, положив его на подушку. Кот недовольно муркнул, но не проснулся. Расмус встал. Он посмотрел на животных. В его синих глазах стояли слезы, которые никогда не прольются. — Я люблю только вас, — сказал он тихо, и голос его дрожал. — Тебя, рыжий. Тебя, пес. Всех зверушек, которых мы вытащили. И… её. Он посмотрел на пустую стену, но видел там огненно-рыжие волосы на белом снегу . — Больше никого. Люди — это грязь. И я… я тоже грязь. Он подошел к шкафу. Ритуал облачения. Это помогало заглушить мысли. Белая рубашка — саван для души . Черный галстук — удавка памяти . Широкие черные штаны . Он надел маску. Грубая белая ткань скрыла лицо, оставив только глаза — два озера застывшей боли . Черный бирет завершил образ . Теперь в зеркале отражался не сломленный парень, а Санитар. Монстр, который нужен этому городу. Он вышел на улицу. Ему нужно было молоко. Белое, чистое, детское. Единственное, что связывало его с нормальным миром. Кафе «Лунный Свет» было полупустым. Расмус сел за дальний столик. Перед ним стоял высокий стакан молока. Он не снимал маску. Ткань намокла, когда он припал губами к краю стакана, впитывая жидкость, становясь полупрозрачной и липкой. Это выглядело гротескно, жалко и пугающе одновременно. Он пил жадно, большими глотками, чувствуя, как холодная жидкость течет по горлу. И тут он увидел его. За столиком у окна сидел мужчина. Лысый. С жидкой, грязной бородкой. В старой, пропитанной потом и дешевым табаком телогрейке . Время для Расмуса остановилось. Звуки кафе исчезли. Остался только стук его собственного сердца, бьющий в виски, как молот. Это был Он. Тот самый. Убийца. Маньяк из подворотни. Тот, кто забрал у него солнце . Он сидел, ковыряясь в зубах зубочисткой, и лениво листал меню. Тот же профиль. Те же хищные, пустые глаза. Та же аура разложения. Расмус замер, не донеся стакан до рта. Молоко капало с подбородка маски на белую рубашку. Он смотрел. Смотрел исподлобья, взглядом, в котором сконцентрировалась вся ненависть вселенной . Вся боль тех лет. Вся чернота, что поселилась в нем. Мужчина у окна почувствовал этот взгляд. Животным чутьем хищника, который внезапно понял, что стал добычей. Он поднял голову. Встретился глазами с синими прорезями белой маски. Он вздрогнул. Вилка выпала из его рук. В глазах маньяка мелькнул страх — липкий, узнавающий. Он резко встал, бросил на стол смятую купюру и, ссутулившись, быстро пошел к выходу, стараясь не смотреть в сторону Расмуса. Расмус допил молоко одним глотком. Поставил пустой стакан. Встал. Он шел за ним. Тенью. Призраком прошлого. Улица. Переулок. Еще один. Маньяк ускорял шаг, почти бежал, постоянно оглядываясь. Но белая маска плыла за ним неотвратимо, как совесть. Тупик. Глухой двор, заваленный мусором, с высокими кирпичными стенами. Выхода нет. Маньяк затравленно огляделся, понял, что загнан, и развернулся. Его спина вжалась в кирпичную кладку. Он дрожал. — Ч-что… что тебе нужно? — прохрипел он. Голос был тем же. Сиплым . Расмус подошел вплотную. Он возвышался над убийцей, худой и страшный в своем белом одеянии. Он вгляделся в лицо врага. Каждая морщина, каждый шрам, гнилые зубы — все совпадало. Это был он. Точно он. Память не могла лгать. Боль не могла лгать. — Ты, — голос Расмуса был тихим шелестом. — Это ты. Ты убил ее. Мою девочку. Мой огонь. Маньяк вжался в стену еще сильнее, его глаза бегали. — Я… я не понимаю… о ком ты? Я никого… — ТЫ! — Расмус закричал, и этот крик был полон такой детской обиды и взрослого отчаяния, что стекла в окнах задрожали. — Ты забрал ее! Ты оставил меня одного в этом аду! Ярость, копившаяся годами, вскипела лавой. Расмус сжал кулак. Белая перчатка натянулась. Он замахнулся. Со всей, нечеловеческой, безумной силы. Удар, который должен был превратить лицо убийцы в кровавое месиво, раздробить череп, уничтожить само существование этого ублюдка. Кулак летел в цель. Маньяк зажмурился, закрыв голову руками, скуля от ужаса. Стоп. Кулак Расмуса замер. В миллиметре от грязного носа маньяка. Воздух свистнул от резкой остановки. Расмус стоял, тяжело дыша. Его рука дрожала от напряжения. Он смотрел на трясущегося человека перед собой. В его воспаленном мозгу что-то перемкнуло. Я должен наказывать… но не становиться ими. Если я убью его сейчас, так просто, ударом кулака… это будет слишком легко. Это будет милосердием. А я не милосерден. Я Санитар. А может, в глубине его истерзанной души проснулся тот самый мальчик, который любил рыжую девушку и ненавидел насилие? Тот, кто еще не перешел черту окончательно? Расмус замер. Секунда тишины. И вдруг его губы под маской растянулись в улыбке. Широкой. Безумной. Страшной. Улыбке человека, который понял самую смешную и самую грустную шутку в мире. — Ха… — вырвалось у него. Он отвел руку назад. Маньяк приоткрыл один глаз, не понимая, почему он еще жив. — ААААААААА! — заорал Расмус. И ударил. Не в лицо. В стену. Прямо рядом с головой маньяка. БАХ! Звук удара кости о кирпич был сухим и страшным. Штукатурка брызнула во все стороны, кирпич треснул. Костяшки Расмуса лопнули, белая перчатка мгновенно окрасилась алым. БАХ! Второй удар. В ту же точку. Кровь брызнула на лицо маньяка, который сполз на землю, закрыв голову руками и воя от страха. БАХ! БАХ! БАХ! Расмус бил стену. Снова и снова. С исступлением. С ритмичностью метронома. Он превращал свою руку в мясо, крошил свои кости, уничтожал кирпич. Он плакал. Слезы текли из-под маски, смешиваясь с потом и пылью. Но он улыбался. Он не мог ударить человека. Не сейчас. Не этого жалкого, дрожащего червя. Потому что если он убьет его сейчас, то убьет и последнюю память о Ней. О том дне, когда он был еще человеком. Он выпускал гнев в бетон, наказывая сам себя за то, что выжил. За то, что стал чудовищем. Наконец, он остановился. Его правая рука висела плетью, перчатка была превращена в лохмотья, пропитанные кровью и кирпичной крошкой. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к стене, рядом с вмятиной от своих ударов. Маньяк сидел на земле, боясь пошевелиться. Расмус медленно повернул к нему голову. Маска была перекошена. — Живи, — прошептал он. — Живи и бойся. Потому что я всегда рядом. Он оттолкнулся от стены и, шатаясь, как пьяный, побрел прочь из переулка. Одинокая, сломленная фигура в белом, с окровавленной рукой, растворяющаяся в тумане Юпитера. Маньяк остался сидеть в луже собственной мочи, глядя на кровавое пятно на стене, и впервые в жизни молился, чтобы этот демон никогда больше не возвращался. Но он знал, что это ложь. Демоны всегда возвращаются. Особенно те, которых мы создали сами. Кровь капала с разбитых костяшек Расмуса на грязный асфальт тупика. Кап. Кап. Кап. Он стоял, уткнувшись лбом в холодный, шершавый кирпич стены. Его плечи сотрясались, но уже не от рыданий. Смех — тихий, булькающий, похожий на звук засорившейся канализации — рвался из его горла. В его голове, расколотой надвое, произошел тектонический сдвиг. Секунду назад он был сломленным мальчишкой, который бил стену, чтобы не ударить убийцу своей любви. Он жалел себя. Он жалел свою утраченную невинность. Он хотел быть лучше них. «Лучше?» — прошелестел голос в его голове. Голос был холодным, как скальпель. «Ты не хочешь быть лучше. Ты хочешь быть эффективнее». Расмус замер. Он медленно отнял лоб от стены. Он посмотрел на свою искалеченную руку. Боль была острой, отрезвляющей. Она словно выжгла туман слез и сентиментальности. Он вспомнил Ее. Огненные волосы на снегу . Ее удивленные глаза. И то, как быстро она ушла. Слишком быстро. Мгновение — и всё. Темнота. Покой. Покой. Этот ублюдок, сидящий сейчас в луже мочи у него за спиной, подарил ей покой. И Расмус, в своем жалком припадке благородства, чуть не подарил покой ему. Ударить кулаком? Раскроить череп? Это милосердие. Это подарок. Это выход. Смерть — это слишком легкое наказание за то, что он сделал. Смерть длится мгновение. А ад должен длиться вечно. Или, по крайней мере, настолько долго, насколько позволит человеческая физиология. Глаза Расмуса за прорезями маски высохли мгновенно. Синева в них застыла, превратившись в лед вечной мерзлоты . Он медленно, с грацией механизма, развернулся. Маньяк все еще сидел на земле, прижимая руки к голове, ожидая удара, который размажет его по стене. Он скулил, сопли и слезы текли по его грязной бороде. — Ты… ты ушел? — прошептал убийца, не слыша больше ударов. Он рискнул приоткрыть один глаз. Расмус стоял над ним. Высокий. Белый. Страшный. Но он больше не кричал. Он не бился в истерике. Он стоял абсолютно неподвижно, слегка склонив голову набок, словно орнитолог, рассматривающий редкий, но отвратительный вид насекомого. — Я думал, я сошел с ума от горя, — произнес Расмус. Его голос изменился. Исчезли истеричные нотки, исчезла дрожь. Вернулся тот самый механический, пустой тембр . — Я думал, что хочу убить тебя. Он сделал шаг вперед. Маньяк попятился, скребя пятками по асфальту. — Не подходи! Ты псих! — Но я ошибался, — продолжил Расмус, игнорируя его слова. — Убить тебя — значит отпустить. А ты… ты мне должен. Ты украл у меня время. Годы счастья. Десятилетия жизни. Он снял с левой руки уцелевшую белую перчатку. Аккуратно положил её в карман. — Ты вернешь мне это время. Каждую секунду. Криком. Маньяк увидел этот взгляд — взгляд не человека, а вивисектора перед вскрытием — и понял: сейчас будет хуже, чем смерть. Он вскочил. Адреналин загнанной крысы ударил в ноги. Он рванул в сторону выхода из тупика, пытаясь проскочить мимо белой фигуры. Расмус не побежал. Ему не нужно было бежать. Он просто сместил центр тяжести. Поворот корпуса. Маньяк пробегал мимо. Расмус выбросил руку. Это был не удар гнева. Это был удар расчета. Чистая физика и анатомия. Костяшки его кулака встретились с челюстью убийцы в строго определенной точке — там, где нижнечелюстной нерв выходит на поверхность. Сила удара была дозирована с аптекарской точностью: достаточно, чтобы выключить свет в мозгу, но недостаточно, чтобы сломать челюсть или вызвать кровоизлияние в мозг. Ему нужен был живой материал. Неповрежденный. Щелк. Голова маньяка мотнулась. Ноги подкосились, словно из них вынули кости. Он рухнул лицом вперед, в грязь, даже не успев выставить руки. Полный нокаут. Расмус посмотрел на лежащее тело. Посмотрел на свою руку. Костяшки болели, но это была приятная боль. Боль контроля. Он достал телефон. Старый, надежный аппарат. Пальцы, несмотря на травму, двигались быстро. Приложение Onion Kartel. Такси. «Грузовой тариф». Без вопросов. — Адрес… Тупик в промзоне, сектор 4, — продиктовал он в трубку. — Плачу наличными. Двойной тариф за срочность и молчание. Машина приехала через семь минут. Черный универсал с тонировкой, такой темной, что казалось, будто стекол нет вовсе. Водитель, хмурый тип в кепке, даже не вышел. Он просто щелкнул замком багажника. Расмус достал кошелек. Он был тощим. Там лежало все, что у него осталось от «наследства» Крота и того, что дал Рихтер. Он выгреб всё. До последней монеты. Подошел к водительскому окну. Просунул деньги в щель. — Здесь всё, — сказал он. — Лишних вопросов не будет. Водитель пересчитал купюры взглядом, хмыкнул и кивнул. Стекло поползло вверх. Расмус вернулся к телу. Взвалил обмякшую тушу маньяка на плечо. Тяжелый. Вонючий. Запах дешевого табака и немытого тела вызывал рвотные позывы, но Расмус лишь крепче сжал зубы. Это запах твоего будущего, ублюдок. Он сбросил тело в багажник, как мешок с цементом. Захлопнул крышку. Поездка была короткой. Расмус сидел на заднем сиденье, прямой, как палка, и смотрел вперед. В его голове уже крутились схемы. Диаграммы. Списки. Подъезд элитного дома, где находилась его квартира . Водитель уехал, как только Расмус вытащил тело. Никто не видел, как человек в белом костюме, запачканном грязью и кровью, тащит на себе бесчувственного бомжа (так это выглядело со стороны) в подъезд. Лифт. Зеркало. Расмус посмотрел на свое отражение. Белая маска с бурыми пятнами. Черный бирет. И глаза. В них больше не было человека. Там поселилась Бездна. Квартира встретила тишиной. Доберман поднял голову с лежанки, глухо зарычал, почуяв чужака и запах врага. Кот выгнул спину, зашипел. — Свои, — бросил Расмус, протаскивая тело по коридору. — Это… гость. Надолго. Он затащил маньяка в ванную. Самое подходящее место. Плитка. Слив. Легко мыть. Он бросил тело в ванну. Маньяк застонал, начал шевелиться. Приходит в себя. Слишком рано. Расмус огляделся. Ванная была стерильной, как и вся квартира. Шампуни, мыло… ничего тяжелого или связывающего. Скотч остался в другой комнате. Маньяк открыл глаза. Мутные, непонимающие. Он увидел белый кафель, увидел фигуру над собой. — Г-где… Расмус действовал по наитию. Импровизация гения и безумца. Он схватил с полки рулон пищевой пленки (осталась от упаковки «завтраков» для животных). И толстый резиновый жгут, который использовал для тренировок собаки. Он накинул жгут на шею маньяка. Не чтобы задушить. Чтобы пережать. Сонная артерия. Расмус знал анатомию. Он знал, как давить, чтобы мозг получал ровно столько кислорода, чтобы не умереть, но недостаточно, чтобы проснуться. Он затянул жгут. Лицо маньяка побагровело. Глаза закатились. Он снова обмяк. Гипоксия. Но этого мало. Жгут нельзя держать вечно — начнется некроз тканей или необратимое повреждение мозга (хотя какая разница?), а ему нужен был живой и чувствующий пациент. Нужен коктейль. Химический ошейник. Взгляд Расмуса упал на шкафчик под раковиной. Бытовая химия. «Средство для прочистки труб». Щелочь. Нет, это убьет. «Растворитель 646». «Хлороформ»? Нет, это только в кино. Ацетон. Технический. Расмус схватил тряпку. Обильно смочил её ацетоном и растворителем. Он примотал тряпку к лицу маньяка пищевой пленкой, оставив лишь нос открытым, но так, чтобы пары неизбежно попадали в легкие. Токсический наркоз. Грубый. Грязный. Разрушающий печень и нейроны. Но эффективный здесь и сейчас. Маньяк задышал тяжелее, его тело расслабилось, погружаясь в глубокое, отравленное забытье. Расмус выпрямился. Руки дрожали, но теперь это была дрожь предвкушения. Он вышел из ванной, плотно закрыв дверь. Прошел в комнату. Сел за компьютер. Его пальцы летали по клавиатуре. Даркнет. Торговые площадки, где можно купить душу, если знать цену. У него не было денег. Но у него был доступ к счетам «благотворительного фонда», который Рихтер взломал для него после дела с «Добрым Сердцем». Деньги Мадам Вернон. Кровавые деньги, которые пойдут на благое дело. Он начал набирать заказ. Список покупок для Ада.  * Набор хирургических скальпелей. Сменные лезвия. Углеродистая сталь. Для тонкой работы.  * Коагулятор. Чтобы останавливать кровь. Он не должен умереть от кровопотери. Он должен умереть от боли, но не сразу.  * Кровь. Универсальная группа O(I) Rh-. Пять литров. Нет, десять. Мы будем менять его гнилую кровь на новую, чтобы он жил.  * Адреналин. В ампулах. Чтобы запускать сердце, если оно решит остановиться от шока.  * Налоксон и стимуляторы ЦНС. Чтобы выводить его из забытья. Чтобы он был в сознании. В полном, ясном сознании, когда начнется работа.  * Капельницы, физраствор, катетеры.  * Зеркало. Большое, в полный рост. Противоударное. Он добавил последний пункт и замер. Зеркало. Да. Он поставит зеркало напротив ванны. Чтобы ублюдок видел. Чтобы он видел каждое движение скальпеля. Чтобы он видел, как с него снимают кожу, слой за слоем, как с луковицы. Как он превращается в кусок мяса, который когда-то мнил себя вершителем судеб. Расмус нажал «Оплатить». Экран мигнул: «Заказ принят. Доставка дроном в течение 2 часов». Он откинулся на спинку кресла. Из ванной донесся глухой стук — тело в судорогах ударилось о борт. Расмус улыбнулся под маской. — Спи, — прошептал он. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся. У нас впереди… вечность. Он повернул голову. Кот и собака смотрели на него. В их глазах читалось непонимание. Они чувствовали, что их хозяин изменился. Что свет в нем погас окончательно. Расмус снял маску. Его лицо было бледным, осунувшимся, с лихорадочным румянцем на щеках. Он посмотрел на животных. — Не бойтесь, — сказал он им, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Папа просто… на работе. Он встал и пошел на кухню. Ему нужно было выпить еще молока. Чтобы смыть привкус желчи и предвкушения.