Глава XIV: Восхождение судьи

2102 год. Средняя школа Сектора «Гамма». Воздух в школьном туалете всегда пах одинаково: хлоркой, дешевым табаком, который курили старшеклассники, и застарелой мочой. Это был запах страха. Мальчик, которого позже назовут Рихтером, стоял у раковины, пытаясь оттереть чернила с белой рубашки. Ему было четырнадцать. Он был худым, нескладным, с острыми коленками и глазами, которые всегда смотрели в пол. Он ненавидел это место. Ненавидел серые стены, гудение рециркуляторов воздуха, вечный полумрак колониальной школы. Но больше всего он ненавидел их. Дверь туалета с грохотом распахнулась. В зеркале отразились три фигуры. Торстен. Лидер. Мясная гора, сын начальника цеха. У него были кулаки размером с голову Рихтера и мозг размером с грецкий орех. Мик. Его тень. Тощий, жилистый, с крысиной ухмылкой. Он любил подножки и щипки. И третий — просто массовка, чтобы загораживать дверь. — О, глядите, наш ученый умывается, — голос Торстена гулко отразился от кафеля. — Пытаешься смыть свою никчемность, а, урод? Рихтер не обернулся. Его руки замерли под струей холодной воды. Сердце начало биться в горле, привычный, липкий ужас сковал желудок. Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. — Я с тобой разговариваю, говно! — Торстен подошел сзади, схватил Рихтера за волосы и с силой ткнул лицом в зеркало. Удар был не сильным, но унизительным. Стекло холодно поцеловало щеку. — Ты сделал домашку по физике? — прошипел Мик, заходя сбоку. — Торстен спрашивает. — Я… я не успел, — выдавил Рихтер. Это был неправильный ответ. Торстен развернул его к себе и ударил в живот. Воздух вылетел из легких. Рихтер согнулся пополам, хватая ртом прокуренный воздух. — Не успел? — Торстен усмехнулся. — А мы думали, ты умный. Но ты просто тупой кусок мяса. Как те дворняги, которых ты подкармливаешь за гаражами. Мик пнул портфель Рихтера, валявшийся у стены. Из него вылетели тетради, учебники и пенал. — Гляньте, — Мик поднял с пола дешевую шариковую ручку. Синюю, с обгрызенным колпачком. — Его оружие. Писатель хренов. Они смеялись. Громко. Лающе. Рихтер стоял на коленях, глядя на кафельный пол, покрытый грязными разводами. В его голове что-то гудело. Это был не страх. Страх выгорел за три года ежедневных побоев. Это было что-то другое. Он вспомнил урок анатомии. «Человеческое тело — это механизм. Рычаги, тяги, гидравлика. У любого механизма есть предел прочности. И уязвимые узлы». Он посмотрел на ногу Мика. Тот стоял расслабленно, перенеся вес на правую ногу, носок которой был повернут наружу. Коленный сустав был открыт. Незащищен. Просто шарнир, удерживаемый связками. Рихтер посмотрел на Торстена. Тот нависал над ним, скаля зубы. Глаза. Мягкие, водянистые шары, наполненные жидкостью. Прямой доступ к мозгу. Внутри Рихтера словно щелкнул предохранитель. Мир потерял цвета. Исчезли эмоции. Исчезла боль в животе. Осталась только геометрия. Векторы силы. Точки приложения. Он перестал быть жертвой. Он стал функцией. Мик подошел ближе, замахиваясь ногой для пинка. — Ну что, поскулишь нам? Рихтер не поскулил. Он двигался не как подросток, а как сжатая пружина, которую внезапно отпустили. Он резко упал на бок, уходя от удара, и одновременно выбросил свою ногу. Не просто пнул. Он ударил пяткой жесткого школьного ботинка точно в боковую поверхность колена Мика. В точку, где сходятся бедренная и большеберцовая кости. ХРУСТ. Звук был сухим и громким, как выстрел из стартового пистолета. Нога Мика неестественно выгнулась внутрь. Связки лопнули, коленная чашечка выскочила из пазов. Мик не сразу понял, что случилось. Он посмотрел вниз, увидел свою ногу, согнутую под углом, которого не должно существовать в природе. А потом пришла боль. Он завизжал. Тонко, пронзительно, падая на мокрый пол. Торстен замер. Его рот открылся от шока. Он не ожидал сопротивления. Он привык бить мешки, а не пружины. Рихтер уже был на ногах. В его руке оказалась та самая ручка, которую уронил Мик. Дешевый синий пластик. Острый металлический стержень. — Ты… — начал Торстен, сжимая кулаки. Рихтер не дал ему закончить. Он не стал драться. Драка — это хаос. Ему нужна была хирургия. Он шагнул вперед, входя в ближний бой, подныривая под тяжелую руку Торстена. Вектор атаки: снизу вверх. Ручка в его кулаке превратилась в стилет. Он вогнал ее в левый глаз Торстена. Не ткнул. Вогнал. С силой. До упора. До хруста пластика о глазницу. Звук был влажным. Чвяк. Как будто лопнул спелый виноград. Торстен замер. Его руки бессильно опустились. Единственный уцелевший глаз смотрел на Рихтера с выражением детского, абсолютного непонимания. Из левого глаза торчала синяя ручка. Вокруг нее начинала сочиться густая жидкость — смесь крови и стекловидного тела. — А… — выдохнул Торстен. Рихтер отпустил ручку. Торстен рухнул назад, ударившись затылком о раковину. Он начал биться в конвульсиях, хватаясь руками за лицо, но боясь вытащить инородный предмет. Его крик был нечеловеческим — булькающим, животным воем. Третий парень, стоявший у двери, побелел и сполз по стене, закрыв рот руками. Рихтер стоял посреди туалета. Слева катался по полу Мик, баюкая вывернутую ногу. Справа выл Торстен, из глаза которого текла его жизнь. Рихтер посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Дыхание было ровным. Впервые за много лет он почувствовал абсолютную, звенящую тишину внутри. Голоса страха, унижения, обиды — все они заткнулись. Их заглушил этот хруст. И этот чавкающий звук. Он подошел к зеркалу. На нем остался жирный след от его лица. Он включил воду. Спокойно умылся. Поправил воротник рубашки. Он посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него смотрел не забитый мальчик Клаус. На него смотрел Судья. Рихтер. Он понял одну простую вещь: мир — это механизм, который работает на боли. И если ты не хочешь быть деталью, которую перемалывают шестеренки, ты должен стать гаечным ключом, который клинит этот механизм. Или дрелью, которая его сверлит. Дверь распахнулась. Вбежал учитель физкультуры, за ним директор. Они увидели кровь, искалеченных подростков и мальчика, который спокойно вытирал руки бумажным полотенцем. — Что ты наделал?! — заорал физрук, глядя на Торстена. Рихтер повернулся. Его глаза были пустыми и холодными, как космос за обшивкой станции. — Я решил задачу, — ответил он ровным голосом. — Сила действия равна силе противодействия. Но если приложить вектор точечно… противодействие становится фатальным. В тот день его исключили. Отправили на принудительное лечение. Но врачи не нашли у него психоза. Они нашли лишь абсолютное отсутствие эмпатии к врагам и феноменальный интеллект, направленный на разрушение. Он вышел из клиники через год. Надел противогаз, чтобы скрыть свое лицо и свои эмоции от мира, который он презирал. И взял в руки оружие посерьезнее шариковой ручки. 2112 год, ноябрь Рихтер открыл глаза. Он сидел в кресле, сжимая в руке магазин от «Корда». Воспоминание ушло, оставив после себя холодный осадок. Он посмотрел на Расмуса, который спал на матрасе в углу, сжимая во сне рукоять ножа. — Мы оба сломаны, брат, — прошептал Рихтер, надевая свой противогаз. Стекла привычно скрыли мир, оставив только цели. — Тебя сломала потеря любви. Меня сломала ненависть. Он встал, проверил затвор. — Но сломанные кости срастаются и становятся крепче. А мы… мы стали оружием. Он подошел к карте на стене, где красным маркером была обведена следующая цель. — Урок окончен, — сказал он в пустоту. — Начинается экзамен.