Глава XVI: Волк в овечьей шкуре

Квартира была тихой, слишком тихой для человека, в голове которого постоянно кричала память. Расмус стоял у открытого ящика стола, его бледные пальцы замерли над хаосом из бинтов, патронов и старых чеков. В углу, заваленном медицинским хламом, что-то блеснуло. Ампула. Маленькая, стеклянная, наполненная мутной, фиолетовой жижей, похожей на сгущенный мрак. «Бездна». Та самая, которую они вкололи Сенатору Гроссу, чтобы отправить его в персональный ад перед смертью . Та самая, которую Рихтер назвал «смесью ЛСД и диссоциативов», от которой плавится реальность . Расмус взял ампулу. Стекло было холодным. Он вспомнил, как незаметно сунул её в карман в бункере Рихтера, когда тот отвернулся к карте. Зачем? Тогда он не знал. Инстинкт сороки, тащащей в гнездо всё, что может убить или свести с ума. Но сейчас… Мысль ударила в мозг, как молния в сухое дерево. «Мозг перестает отличать боль от звука… Ты видишь демонов…»  Если она открывает дверь в ад… может ли она открыть дверь в прошлое? Если реальность расплавится, исчезнет ли этот серый бетон? Исчезнет ли кровь на его руках? Исчезнет ли тот день на снегу? Сможет ли он увидеть Её? Сердце Расмуса пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, отдаваясь в висках гулким набатом. Он ненавидел наркотики. Он презирал тех, кто бежит от реальности в химический рай . Он убивал дилеров. Но ради Нее… Ради одного взгляда… Ради секунды рядом с ней он был готов стать тем, кого презирал. Он был готов сжечь свой мозг, выжечь нейроны, превратиться в овощ, лишь бы этот овощ видел Её лицо. — Принципы… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Принципы нужны живым. А я умер вместе с тобой. Его руки затряслись. Лихорадочно, с одержимостью наркомана в ломке, он начал рыться в ящиках. Шприц. Нужен шприц. У него были запасы для пыток . Вот он. Стерильный, в упаковке. Расмус сорвал обертку зубами. Набрал фиолетовую смерть в цилиндр. Жидкость тянулась медленно, неохотно, словно предупреждая: «Не делай этого. Назад дороги нет». Он не слушал. Он выгнал пузырек воздуха. Подошел к зеркалу. Снял маску. На него смотрело изможденное лицо с запавшими глазами и шрамом на щеке — памятью о том дне . Он нащупал пульс на шее. Сонная артерия. Прямой путь к мозгу. Мгновенная доставка. Рихтер говорил про безопасную дозу? К черту безопасность. Ему нужен был пробой. Игла вошла в кожу легко. Расмус не почувствовал боли. Он чувствовал только надежду. Дикую, отчаянную, болезненную надежду. Он вдавил поршень. Холод. Ледяная река хлынула в голову, замораживая затылок. Он ждал. Секунда. Две. И вдруг мир взорвался. Стены квартиры не рухнули — они стекли вниз, как мокрая акварель. Серый цвет бетона вспыхнул невозможным, ядовитым неоном. Потолок разверзся, и вместо трещин там закружились спирали фракталов, переливаясь всеми цветами спектра, от ультрафиолета до цветов, для которых у человека нет названий. Звуки города за окном растянулись в тягучую, вибрирующую ноту органа. Пола под ногами больше не было. Расмус не упал. Он шагнул… на облако. Мягкое, пружинящее, светящееся изнутри розовым и золотым светом. Вокруг была не комната, а бескрайнее пространство, сотканное из света и эфира. — Где ты? — его голос не прозвучал, он стал мыслью, эхом, прокатившимся по этому странному небу. Он побежал. Его ноги не чувствовали тяжести армейских ботинок. Он был легким, как перо. Он бежал сквозь радужные вихри, разрывая руками туман, сотканный из воспоминаний. Он искал. Каждой клеткой своего воспаленного сознания он звал её. «Пожалуйста… Боже, дьявол, химия… кто угодно… дайте мне её увидеть. Заберите мою душу, заберите мой рассудок, только покажите её». Впереди, в сияющем мареве, сгустилась тень. Силуэт. Тонкий, знакомый до боли в сердце. Она стояла спиной к нему. Ветер — теплый, пахнущий глинтвейном и морозным утром — развевал её волосы. Этот цвет. Его нельзя было спутать ни с чем. Огненный. Медный. Живой. Всплеск пламени в зимней тьме . Расмус задохнулся. Слезы брызнули из глаз, мгновенно превращаясь в алмазную пыль. Он рванулся к ней, спотыкаясь об облака, протягивая руки, которые в реальном мире были по локоть в крови, но здесь казались чистыми. — Солнышко… — прошептал он. Фигура шевельнулась. Она начала поворачиваться. И он понял. Это не галлюцинация. Не бред. Для него, в эту секунду, это была абсолютная, единственная истина во всей Вселенной. Это была Она. Облако под ногами было тверже бетона, но мягче пуха. Оно не качалось. В этом мире вообще ничего не шаталось, не болело и не гнило. Здесь не пахло кровью, хлоркой или гарью. Здесь пахло Ею. Морозной свежестью, корицей и тем неуловимым ароматом жизни, который он забыл в ту секунду, когда ее сердце остановилось . Расмус стоял перед ней. На нем не было маски с кровавой улыбкой. Не было черного бирета. Не было даже кожи, огрубевшей от рукояток ножей и химических ожогов. Перед ней стоял не Санитар. Не мясник Юпитера. Перед ней стоял мальчик, который потерялся в супермаркете и вдруг увидел маму. — Ты… — его голос дрожал, срываясь на шепот. — Ты здесь. Она улыбнулась. Той самой улыбкой, ради которой он был готов сжечь не только особняк, но и всю галактику. — Привет, котенок, — сказала она. Расмус упал на колени. Не от удара, а от того, что ноги перестали держать вес его собственного счастья. Он обхватил ее ноги, уткнулся лицом в подол ее платья — легкого, летнего, совершенно неуместного для климата колонии. Он рыдал. Это были не те скупые, злые слезы, что капали на труп маньяка в ванной . Это был поток. Плотину прорвало. Вся чернота, вся желчь, вся сталь, которую он ковал в себе годами, плавилась и вытекала наружу. — Я так устал, — шептал он, захлебываясь. — Я так устал быть злым. Я так устал резать. Я не хочу… Я не хочу быть волком. Я боюсь. Мне холодно без тебя. Она опустилась рядом с ним. Ее теплые руки легли ему на голову, перебирая волосы. — Я знаю, — прошептала она. — Я все видела. Ты надел страшную шкуру, мой милый. Ты рычишь, кусаешь, пугаешь весь город. Но внутри… внутри ты все та же дрожащая овечка, которая отдала мне свою куртку на морозе . Расмус поднял на нее глаза. В них было столько муки, что хватило бы на десять жизней. — Я наказывал их. За тебя. Я вырезал их, как раковую опухоль. Я думал… я думал, так станет легче. — Стало? — спросил она мягко. — Нет, — он замотал головой. — Стало только темнее. Но я не мог остановиться. Я боялся, что если перестану убивать, то забуду твое лицо. Что ненависть — это единственное, что связывает меня с тобой. — Глупый, — она коснулась пальцем его носа. — Нас связывает любовь. А не кишки ублюдков. Они сидели так, казалось, вечность. В мире «Бездны» время текло иначе. Секунды растягивались в годы. Он рассказывал ей обо всем. О коте, которого спас . О Рихтере и его молчаливой поддержке. О том, как страшно засыпать в пустой квартире. Он держал ее за руки, боясь отпустить даже на миг. Ему казалось, что если он разжмет пальцы, то снова окажется в ванной с расчлененным трупом. И вдруг… Краски дрогнули. Золотой свет вокруг них начал тускнеть, приобретая грязноватый, серый оттенок юпитерского неба. Контуры ее лица, четкие и любимые, слегка поплыли, как акварель, на которую упала капля воды. Расмус замер. Ледяной ужас, страшнее любого ножа, пронзил его сердце. — Что… — он сжал ее руки сильнее. — Что происходит? Почему ты… почему ты мутная? Она грустно улыбнулась. Ее голос стал тише, словно доносился сквозь вату. — Действие заканчивается, котенок. «Бездна» отпускает . Тебе пора возвращаться. — Нет! — закричал Расмус. Истерика ударила в голову. Он вскочил, пытаясь закрыть ее собой от серости, наступающей со всех сторон. — НЕТ! Я не уйду! Я не вернусь туда! Там холодно! Там кровь! Там нет тебя! Он лихорадочно шарил по своим карманам (которых в этом мире не было), ища шприц, ампулу, что угодно. — Я вколю еще! — кричал он, глядя на нее безумными глазами. — У меня есть деньги! Я найду еще дозу! Я вколю литр! Я останусь здесь навсегда! Она покачала головой. Ее образ становился все прозрачнее. Сквозь нее уже проступали очертания трещины на потолке его реальной квартиры. — Нельзя, — сказала она строго. — Я запрещаю. — Почему?! Я хочу к тебе! — Если ты употребишь еще раз… я не приду. Никогда. «Бездна» сожжет твой мозг, и ты будешь видеть не меня, а чертей. Ты забудешь меня по-настоящему. Ты хочешь этого? Расмус застыл. — Нет… — Тогда живи. Мы увидимся, Расмус. Обязательно. Но только после твоего конца. Настоящего конца. Когда придет твое время. Его глаза загорелись фанатичным огнем. — Я могу ускорить! — выпалил он. — Пуля в висок! Сейчас! И я буду с тобой! — Нет! — ее голос стал твердым, как приказ. — Тебе нельзя умирать. Ты не заслужил покоя. Ты должен жить. Ты должен искупить ту тьму, которую впустил в себя. — Как? — он упал перед ней на колени, пытаясь ухватить край ее платья, который таял в воздухе. — Как мне жить без тебя? Она наклонилась к нему. Ее лицо было уже почти призраком, но глаза сияли ярко. — Забудь про меня, — сказала она. Эти слова ударили его сильнее, чем любой удар Рихтера. — Что?.. — Найди другую, — продолжила она. — Найди девушку, которая будет живой. Которая будет теплой. Которая будет лучше меня. Люби ее. — Никогда! — взревел Расмус. — Никто не будет лучше тебя! — Будет. Если ты позволишь себе быть не волком, а человеком. Перестань резать, Расмус. Перестань быть Санитаром. Ты не мясник. Ты — хороший. Ты добрый. Ты мой милашка. Спасай котят, но не убивай людей. Пожалуйста. Ради меня. Слезы текли по его лицу сплошным потоком. Он захлебывался ими. — Я не могу… Я не умею… ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ. Звук из другого мира. Резкий. Противный. Телефонный звонок. Реальность врывалась в его рай, ломая стены, круша облака. Расмус даже не посмотрел в сторону звука. Он знал, что это конец. Он рванулся к ней. В последний раз. — Не уходи! — зарыдал он, обхватывая ее призрачные плечи. — Не оставляй меня одного! Пожалуйста! Я буду хорошим! Я буду добрым! Только не уходи! Он прижимал ее к себе, но чувствовал, как его руки проходят сквозь пустоту. Она таяла в его объятиях, как снежинка на ладони. — Я люблю тебя, — прошелестел ее голос, ставший ветром. — Живи… И она исчезла. Расмус обнял самого себя. Он стоял посреди своей комнаты, мокрый от пота и слез, сжимая пустоту. Реальность обрушилась на него бетонной плитой. Запах пыли. Серый потолок. Боль в венах. И этот проклятый телефон, который разрывался на столе. Он стоял, раскачиваясь, не в силах сделать вдох. Дыра в груди была размером с Юпитер. Он был овцой, с которой содрали не волчью шкуру, а собственную кожу. Голый. Беззащитный. Одинокий. Звонок не умолкал. Настойчивый. Живой. Расмус медленно, как марионетка с перерезанными нитями, поднял пустой взгляд на потолок. — Я попробую… — прошептал он в никуда. Его рука, дрожащая, слабая, потянулась к карману штанов, где вибрировал мобильник. Он нажал «Принять». Поднес трубку к уху. Он не мог говорить. Он мог только дышать — хрипло, со всхлипами. — Алло? — голос в трубке был грубым, знакомым, приземленным. Голос из мира бетона и стали. Рихтер. — Брат, ты почему трубку не берешь? — спросил Рихтер, и в его голосе слышалась не привычная суровость, а какая-то неуклюжая, почти человеческая забота. — Я тут нам пива взял. И торт. Давно чот вместе не тусили. Просто так. Без трупов. Расмус сполз по стене на пол. Он закрыл лицо рукой и заплакал — тихо, горько, по-человечески. — Приезжай… — выдавил он. — Приезжай, Рихтер. Я… я жду. … Дверной звонок прорезал тишину квартиры, как скальпель — нарыв. Расмус стоял перед зеркалом в прихожей. Его лицо было мокрым от слез и пота, глаза — красными, воспаленными после химического путешествия в рай. Он медленно поднял со столика свою белую маску. Ткань была шершавой, жесткой. На ней всё еще виднелись бурые разводы чужой крови — карта его грехов. Он натянул её. Мир сузился до двух прорезей. Лицо исчезло. Боль спряталась. Осталась только функция. Санитар. Он открыл дверь. На пороге стоял Рихтер. Громадный, в своей неизменной черной куртке, с двумя шуршащими пакетами из супермаркета. От него пахло дождем и дешевым табаком. — Ну ты и заперся, — начал было Рихтер с улыбкой, но осекся. Он увидел глаза в прорезях маски. В них не было привычного ледяного спокойствия или боевой ярости. В них была бездонная, черная тоска умирающей звезды. — Эй… — голос Рихтера дрогнул. — Ты чего? Что с тобой, брат? Расмус отступил назад, пропуская друга. — Я видел её, — сказал он. Голос был тихим, лишенным механического скрежета. Голос человека, у которого вырвали сердце. — Я вколол «Бездну». Я был там, Рихтер. С ней. Пакеты выскользнули из рук Рихтера. Глухой удар о пол. Звон разбившейся бутылки пива. Пластиковый хруст коробки с тортом. Темная лужа пены начала растекаться по линолеуму, подбираясь к ботинкам. Рихтер не обратил внимания. Он смотрел на Расмуса так, словно видел призрака. — Ты… ты идиот, — прошептал он. — Ты же обещал… — Мне нечего здесь делать, Рихтер, — перебил его Расмус. Он стоял посреди коридора, опустив руки. — Этот мир… он пустой. В нем только грязь, которую мы чистим, и кровь, которую мы льем. Я устал. Я хочу к ней. Я хочу умереть. — ЗАМОЛЧИ! Рихтер шагнул вперед и с размаху ударил Расмуса по лицу. Звонкая пощечина эхом отлетела от стен. Голова Расмуса дернулась, маска съехала набок. — Не смей! — заорал Рихтер, хватая его за плечи и встряхивая. — Не смей так говорить! Мы только начали! Нас ждут великие дела! Мы изменим этот город! Мы станем легендой! Ты не можешь просто взять и сдохнуть! Расмус не сопротивлялся. Он качнулся, как тряпичная кукла, и, высвободившись из хватки, побрел в комнату. Он рухнул на старый диван. Пружины жалобно скрипнули. Тут же, чувствуя беду, к нему подбежали животные. Доберман положил тяжелую голову ему на колени и заскулил. Рыжий кот запрыгнул на грудь, перебирая лапами, тычась мокрым носом в шею. Расмус обнял их. Крепко. До боли в пальцах. Он зарылся лицом в их шерсть, вдыхая запах жизни, который скоро перестанет чувствовать. — Я не умру, — сказал он глухо, обращаясь к шерсти добермана. Рихтер вошел в комнату. Он стоял над другом, огромный, растерянный, беспомощный перед лицом чужого горя. — Я не позволю, — твердо сказал Рихтер. — Я буду сторожить тебя. Я свяжу тебя, если придется. Ты переболеешь. Это отходняк. Это пройдет. Расмус поднял голову. Поправил маску. — Если я умру, — сказал он, глядя прямо в глаза Рихтеру, — я буду счастлив. На все сто процентов. Абсолютно. Ты понимаешь? Там нет боли. Там она. Рихтер сжал кулаки. Его лицо исказилось гримасой страдания. — А я? — спросил он хрипло. — А как же я? — Ты сильный. Ты справишься. — Я желаю тебе счастья, Расмус, — тихо произнес Рихтер. — Больше всего на свете. Но… не так. Расмус медленно достал из-за пояса свой Маузер. Тяжелый, вороненый, холодный. Он протянул его Рихтеру рукоятью вперед. — Тогда помоги мне, — сказал он. — Если ты мой друг… Если ты мой брат… Отпусти меня. Сделай это. Рихтер смотрел на пистолет. Его руки дрожали. Он медленно взял оружие. Вес металла был невыносимым. Он поднял ствол. Направил его в лоб Расмусу — прямо в белую ткань маски, за которой скрывался его единственный настоящий друг в этой вселенной. Расмус не закрыл глаза. Он ждал. Он хотел этого. Рихтер положил палец на спусковой крючок. Ему нужно было лишь слегка надавить. Одно движение — и мучения Расмуса закончатся. Он подарит ему покой. Он подарит ему встречу с Ней. Но палец окаменел. Рихтер смотрел на человека, с которым они делили хлеб, кровь и безумие. На того, кто бил стену, чтобы не ударить врага. На того, кто спасал котят из огня. На свою совесть, одетую в шкуру монстра. Он опустил пистолет. Рука бессильно упала вдоль тела. — Я не могу, — прошептал Рихтер. Слезы потекли по его щекам, пропадая в щетине. — Я не могу, брат. Я не могу убить тебя. Ты… ты лучшее, что случилось со мной в этом проклятом мире. Расмус мягко забрал пистолет из его ослабевшей руки. — Я знаю, — сказал он. — Прости меня. Он осмотрел Маузер. Проверил патрон в патроннике. Механизм работал идеально. — Рихтер, — голос Расмуса стал деловым, прощальным. — Жетон Ярости. Продай его. Деньги… отдай Япису. На приют. И животных… Он поцеловал добермана в нос. Прижался щекой к коту. — Отдай их Япису. Он позаботится. Он, может, и ублюдок, но зверей любит. Обещаешь? Рихтер кивнул. Он не мог говорить. Горло сдавил спазм. Слезы застилали глаза пеленой. — Хорошо, — Расмус кивнул. — А теперь… тащи пиво. И торт. У нас вечеринка. Они сидели на полу, среди разбросанных вещей. Пили теплое пиво из уцелевших бутылок. Ели помятый, сладкий до приторности торт прямо руками. Рихтер давился слезами и кремом. Он смотрел на Расмуса, пытаясь запомнить каждую деталь. Складку на рубашке. Шрам на руке. То, как он аккуратно отламывает кусочек бисквита для кота. Расмус был спокоен. Он уже был не здесь. Он доедал свой земной ужин, зная, что десерт ждет его в вечности. — Спасибо, — сказал Расмус, допив пиво. — За то, что был рядом. За то, что не давал мне сойти с ума окончательно. Ты хороший человек, Рихтер. Санитар. — Расмус… — Рихтер протянул руку, пытаясь остановить время. Но Расмус уже встал. Он поправил маску. Натянул её туже, чтобы она сидела идеально. Белый лик смерти. Он поднес Маузер к виску. Металл коснулся ткани. Животные затихли. Кот перестал жевать торт. Доберман поднял уши. Рихтер зажмурился, сжавшись в комок. Расмус посмотрел на друга. И хотя его рта не было видно, Рихтер знал — он улыбается. Глаза в прорезях маски сощурились в последней, самой искренней и светлой улыбке. — Увидимся в аду, ублюдок, — сказал Расмус легко, словно прощался до завтра. — Я займу нам лучшие места у котла. Щелк. Грохот выстрела был коротким и сухим. Тело Расмуса мягко опрокинулось на бок. Рыжий кот испуганно мяукнул и спрятался под диван. А в комнате, и во всем мире Рихтера, наступила оглушительная, вечная тишина. Свет погас. Санитар ушел на покой.