3. Тантал.

«Усталый Тантал ищет, как бы к губам приблизить воду, но она бежит прочь, возвращаясь в свое русло. Стоит ему опустить голову и река уносится. Он пьет лишь пыль, поднятую его же падением»

Луций Анней Сенека, «Фиест»

***

Александра Смирнова.

Утро началось не с кофе, не с пения райских птиц и уж точно не с желания жить. Оно началось с отчетливого, пульсирующего осознания, что кто-то ночью вскрыл мою черепную коробку, вынул мозг, прокрутил его через советскую мясорубку вместе с битым стеклом, а потом заботливо, с садистской ухмылкой запихнул полученный фарш обратно, утрамбовав коленом и забыв добавить обезболивающее. Там, за воспаленными глазницами, с визгом несмазанных подшипников вращалось нечто тяжелое и свинцовое. Казалось, серое вещество сейчас полезет наружу через уши, лишь бы не биться о стенки черепной коробки при каждом, сука, ударе сердца. Тук. Сдохни. Тук-тук. Ненавижу. Тук… За что? Хотелось собрать экстренный консилиум из внутренних органов — печени, почек, желудка, — выслушать их хоровое «все, пиздец, мы закрываемся» и единогласно проголосовать за ликвидацию этого говеного предприятия под названием «жизнь». Труп не выносить. Сознание не собирать. В попытках реанимировать — стрелять на поражение. Я попыталась открыть глаза, и это была фатальная ошибка. Солнце. Гребаное, жизнерадостное солнце. Оно пробивалось сквозь плотные римские шторы — этот бежевый дизайнерский кошмар, который стоил как почка здорового человека и идеально вписывался в мамину концепцию «дорого-богато-бессмысленно». В этом доме даже пылинки боялись летать без разрешения и утвержденной траектории, чтобы не нарушить композицию, выстроенную приглашенным декоратором из Москвы. Здесь нельзя было просто жить. Здесь можно было только существовать в качестве экспоната, стараясь не нарушать симметрию подушек на диване, не оставлять отпечатков на глянцевых поверхностях и вообще дышать через раз, чтобы не испортить микроклимат. Но солнце было плебеем. Ему было плевать на статус ЖК и консьержа внизу. Тонкий, острый луч, игнорируя «премиум-класс», нашел микроскопическую щель в хваленой «блэкаут-ной» ткани и ударил по сетчатке с мощностью ядерного взрыва в Хиросиме, выжигая остатки нервных окончаний. — Твою мать… — хриплю в подушку, чувствуя, как собственный голос отдается вибрацией в затылке, вызывая новую волну боли. Желудок мгновенно отозвался, сжавшись в ледяном спазме и подпрыгнув куда-то к гландам, требуя немедленного выхода в открытый космос. Не блевать. Господи, Аллах, Будда, Один, Ктулху, Великий Макаронный Монстр, блять, хоть кто-нибудь! Кто там сейчас на смене в небесной канцелярии? У кого вахта по грешникам? Ради всех святых, полузабытых богов, духов предков и даже тех, в кого я никогда не верила и над кем ржала. Договоримся? Я свечку поставлю. Самую толстую, восковую, за триста рублей. Хоть в церкви, хоть в задницу себе засуну, только удержите этот гребаный спазм. Дыши, Смирнова. Вдох-выдох. Ты же руферша, ты высоту держишь, ты на краю карниза стоишь и не падаешь, так удержи и вчерашний ужин. Или что ты там пила? Ставки слишком высоки. Это не просто вопрос физиологии, это вопрос выживания в джунглях под названием «семья». Если меня вывернет прямо сейчас, на это дорогое сатиновое постельное белье цвета «шампань», — господи, кто вообще называет цвет простыней в честь алкоголя, зная, что на них могут спать такие, как я?! — меня просто линчуют. Без суда и следствия. Мать простит мне многое. Мой лимит грехов огромен, но он имеет четкие границы, очерченные ее тщеславием. Она простит «хвост» по экономике — просто картинно закатит глаза, вздохнет так, будто я забила последний гвоздь в крышку ее гроба, и скажет своему мужу, что «гены пальцем не раздавишь», ядовито намекая на моего родного отца-неудачника, который спился где-то под Ростовом три года назад и чье имя в этом доме было под запретом, как имя Волан-де-Морта. Она простит запах табака от куртки — просто скривится, брызнет вокруг себя дорогим парфюмом и сделает вид, что у нее внезапно открылся хронический насморк или аллергия на цветение амброзии, лишь бы не признавать вслух, что ее дочь курит. Даже мое отсутствие дома три дня она простит, списав на «затянувшийся переходный возраст», который у меня длится, кажется, с момента перерезания пуповины. Но блевотину на итальянском хлопке она воспримет как личное, кровное оскорбление. Как плевок в душу ее идеальному, стерильному миру, который она так старательно, по кирпичику лепила последние пять лет на деньгах Виктора, моего «нового папы». Она выкорчевывала из нас любые признаки «прошлой», бедной жизни, как сорняки, старательно выжигая память о том, что мы когда-то ели макароны с тушенкой и носили пуховики с рынка, каленым железом. Испорченное белье будет терактом в ее храме «евроремонта», где все подобрано по пантону, где пахнет синтетической ванилью и чужим успехом, и где категорически не было места таким ошибкам природы, как я. В ее новом мире дочери не блюют по утрам с перепоя. Они пьют смузи из сельдерея, делают йогу в позе «собака мордой вниз», учат третий язык и выходят замуж за сыновей партнеров по бизнесу Виктора. А я… я была грязным пятном на ее новой, белоснежной репутации. И сейчас это пятно рисковало стать буквальным. Сглатываю вязкую слюну, зажмуриваюсь до цветных кругов и замираю, стараясь слиться с матрасом. Я не существую. Я мебель. Я подушка. Подушки не блюют. Только бы пронесло. В такие моменты я особенно остро понимала, что мое место не здесь. Не среди этих подушек, набитых гусиным пухом, собранным, наверное, девственницами в полнолуние на альпийских лугах. Не в этой комнате, которая больше напоминала палату в элитной швейцарской клинике для душевнобольных миллионеров или номер в отеле, где горничные убирают даже мысли о грязи. Бежевые обои. Бежевый ковер с высоким ворсом, в котором тонули ступни. Белый шкаф-купе с зеркалами во весь рост, в которых я старалась не отражаться. Никаких плакатов на стенах — Виктор не любил «визуальный шум», — никакого хаоса. Весь мой хаос был внутри, надежно спрятанный под бледной кожей, татуировками и ребрами. Где-то там, в другом мире, в обшарпанной квартире с отклеивающимися обоями, сейчас, наверное, просыпался Киса. Скорее всего, на полу, потому что до дивана он обычно не доходит. Скорее всего, в обнимку с пустой бутылкой, гитарой или чьим-то лифчиком, который он забыл выкинуть. Там пахло жареной картошкой, старыми книгами и той самой свободой, от которой першит в горле. Там можно было не втягивать живот, не фильтровать, что ты говоришь, и блевать, если приспичит, хоть в таз, хоть в окно — никто не осудит, только воды подадут, — или поржут и снимут на видео. И я бы отдала все это сатиновое великолепие, и весь этот дизайнерский склеп за возможность оказаться сейчас там, на том полу, где можно просто быть собой, а не бракованным экспонатом на выставке достижений народного хозяйства моей матери. Но я была здесь — в мышеловке класса «люкс», — и выбраться отсюда незамеченной было сложнее, чем сбежать из Алькатраса. Меня знобило, зубы готовы были выбить чечетку, но кожа горела, словно под ней бежал не кровоток, а расплавленный свинец. Терморегуляция вышла из чата, хлопнув дверью и показав средний палец. Привет, отхода. Давно не виделись. Сколько там прошло? Целых полсуток? Память о вчерашнем вечере напоминала битый файл на дешевой флешке, которую постирали в машинке вместе с джинсами: артефакты, цветные помехи, белый шум и провалы в черную, гулкую бездну. Система восстановления данных выдавала ошибку 404. Кадр первый: черный, мокрый асфальт моста, плывущий под ногами, как река Стикс. Кадр второй: ветер, который можно пить, густой и соленый, забивающий легкие. Кадр третий: лицо Кисы. Бледное, как мел. Искаженное таким животным страхом, который мне тогда, под кайфом, казался до истерики смешным. У него были такие огромные глаза… как у лемура. Кадр: его рука… На моем горле? Нет. На плече. Или на талии? Я помнила тяжесть. Помнила, как его пальцы впивались в меня, оставляя синяки, которые сейчас наверняка расцветали под кожей желто-фиолетовыми цветами. «Сань, бля, слезь оттуда…» — в памяти, всплывает его хриплый голос, перекрывая гул в ушах. Он стащил меня? Или я сама упала? А дальше? Как я оказалась здесь? Киса притащил? Или я вызвала такси? Продиктовала адрес заплетающимся языком, размазывая тушь по щекам, и чудом не вырубилась по дороге, пока водитель косился на меня в зеркало заднего вида, решая, выкинуть меня на обочине или довезти и взять двойной тариф за химчистку салона? Господи, хоть бы я никого не встретила. Потому что если мать видела меня в том состоянии… то сегодняшний завтрак превратится в публичную казнь. И мне даже не дадут последнего слова. Адвокат дьявола уволился. Я уже видела эту мизансцену: Вместо эшафота будет стол из массива дуба, накрытый накрахмаленной скатертью. Вместо палача мой «новый папа», — меценат, бизнесмен и владелец заводов-газет-пароходов, — который будет сидеть во главе стола, с умным видом читать что-то на своем планшете и улыбаться той самой снисходительной, мерзкой, липкой улыбочкой, от которой у меня сводит желудок. Он не будет кричать. О нет, Виктор выше этого. Он будет смотреть. Смотреть так, словно я забавная зверушка в зоопарке, которая кидается какашками, а он мудрый смотритель, который все прощает, потому что «ну что взять с убогой». А в качестве зрителя — моя «идеальная» сводная сестра, Алина, — та самая дочь маминой подруги, только в реальной жизни. Отличница, спортсменка, комсомолка и просто сука, которая никогда не упустит шанса посмотреть, как меня макают лицом в дерьмо. Но страшнее всего будет мать. Она не закатит истерику. Она не будет бить посуду. Она будет молча пить свой безкофеиновый кофе, и каждый ее глоток будет кричать: «Посмотри, до чего ты меня довела. Я положила жизнь на то, чтобы вытащить нас из грязи, я нашла нам достойную жизнь, а ты…». Она умела страдать так красиво и так артистично, что хотелось немедленно пойти и повеситься, просто чтобы не портить ей интерьер своим присутствием. Нужно вставать. Нужно валить отсюда. В универ, в ад, в преисподнюю… Куда угодно, лишь бы не оставаться в этом мавзолее успешной жизни. Я рефлекторно повела плечом, пытаясь размять затекшую шею, и зашипела сквозь зубы, потому что мышцы отозвались тянущей, ноющей болью. С трудом скосила глаза вниз, на свое запястье, выглядывающее из-под одеяла. Там, на бледной, почти прозрачной коже, где голубыми нитками просвечивали вены, расцветал «браслет», — четкий, багрово-фиолетовый отпечаток чужой пятерни, — четыре пальца сверху, один снизу. Выглядело так, будто меня пытали в подвалах, а не спасали от суицида. Хотя, зная Кису, грань там была тоньше, чем лезвие бритвы. Делаю глубокий вдох, стараясь не чувствовать этот стерильный запах кондиционера для белья, от которого сейчас воротило сильнее, чем от помойки. Медленно. По миллиметру. На счет «три». Раз. Два… Блять. Гравитация в этой комнате работала по своим, садистским законам, пытаясь размазать меня по ортопедическому матрасу тонким слоем джема: пол ушел влево, потолок с хрустальной люстрой поехал вправо, а желудок сделал тройное сальто-мортале с переворотом. Проходит минута, другая, и спазм неохотно отступает, уползая обратно в недра измученного организма, оставляя после себя лишь дрожь в конечностях и холодный пот на лбу. Осторожно поворачиваю голову, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть это хрупкое равновесие. На лакированной тумбочке, рядом с уродливой фарфоровой пастушкой — еще одним новым маминым фетишем, который она называла «антиквариатом», а я считала очередным «пылесборником», — вибрирует телефон.

5 пропущенных от: Псина сутулая.


И куча сообщений в телеге, которые висят в шторке уведомлений.

(03:15)

@kis_low: ты добралась? Сань, не молчи. меня крыть начинает. возьми, сука, трубку.

(03:42)

@kis_low: Смирнова, блять. у тебя телефон сдох или ты меня игноришь? я щас такси вызову. и приеду к твоим предкам. мне похуй.

(04:02)

@kis_low: если ты дома и просто спишь, я тебя урою. я серьезно.

(04:58)

@kis_low: как очнешься, маякни. просто точку поставь. Господи, какая же он истеричка. Ну не ответила я, ну уснула, ну телефон сел — обычное дело в нашем мире, где зарядка держится на честном слове, а пауэрбанки мы вечно теряем или забываем зарядить! — но нет, Кислову нужно раздуть из этого трагедию шекспировского масштаба. Он реально думал, что я после той сцены на мосту, поползу на крышу, чтобы доиграть драму? Или что я вскроюсь в ванной, чтобы испортить маме свежий ремонт и заляпать кровью итальянскую плитку? Слишком много чести для этого дома. Пальцы не слушались. Они казались распухшими сардельками, чужими и неповоротливыми. С трудом пытаюсь разблокировать экран, щурясь от яркости, которая выжигала глаза даже на минимуме подсветки, превращая сетчатку в пепел. Face ID меня не узнал. Умная техника, чтоб ее. Искусственный интеллект, видимо, решил, что владелица телефона скончалась, а в камеру сейчас пялится восставший из мертвых упырь. Спасибо, Apple, за честность. Самооценка и так была ниже плинтуса, а теперь она пробила дно и ушла к ядру Земли. Чат с Кисой висел в закрепе. Черный квадрат, — очень оригинально, Малевич недоделанный! — так и мозолил глаза своим немым, траурным укором. Раньше там стоял какой-то мем с упоротым котом, но неделю назад у Кисы начался период «нуарной депрессии», и он решил, что черный цвет лучше передает глубину его «истерзанной души». Клоун. Сенсор глючил, или это у меня руки тряслись с амплитудой в девять баллов по шкале Рихтера? Скорее второе. Подушечка большого пальца мазнула по трещине на стекле, и я почувствовала легкий укол, но даже не посмотрела, пошла ли кровь. Плевать. Боли я почти не чувствовала, только тупую пульсацию во всем теле. Печатаю, промахиваясь по буквам, стирая и набирая заново, потому что Т9 упорно пытается исправить мои каракули на что-то приличное, не понимая, что приличия в этом чате умерли еще где-то между первым косяком и первой совместной ночевкой в обезьяннике:

(07:12)

@oh.sasha: отбой тревоги, мамочка.

я дома.

не ори.

Галочка сменяется двумя мгновенно. Он вообще ложился? Или караулил телефон, как верный Хатико? Вверху тут же появляется надпись: «печатает…». Потом исчезает. Потом снова «печатает…». Потом «записывает аудио…». Снова «печатает…». Я физически чувствовала, как он там, на другом конце города, матерится, не зная, что написать: то ли послать меня нахер за то, что заставила волноваться, то ли признаться, что чуть не сдох от страха, представляя мое тело на асфальте или в морге с биркой на пальце. Эта его дуальность всегда меня забавляла. Наконец, приходит ответ:

(07:23)

@kis_low: сука. @kis_low: видеосообщение, 0:11. Нажимаю на плей. Кружочек разворачивается, и на меня смотрит серое, промозглое утро спального района. Киса сидит на полу своего незастекленного балкона, прямо на бетоне, прислонившись спиной к облупленной стене, исписанной маркером. Вид у него такой, будто его переехал каток, потом сдал назад, убедился, что клиент жив, и переехал еще раз для надежности: под глазами залегли черные тени, губы искусаны в мясо, волосы торчат дыбом, а на плечах накинута какая-то старая куртка на голое тело. Парень подносит к губам окурок — уже почти фильтр, обжигающий пальцы, — затягивается так глубоко, что втягиваются щеки, и на секунду прикрывает глаза, в которых нет ничего, кроме усталости и остаточного, стеклянного блеска. Затем он резко их открывает, глядя прямо в камеру, словно пытаясь просверлить меня через экран, и выпускает густую струю сизого дыма, на секунду скрывая лицо в тумане. Картинка дергается, фокус наводится на его лицо крупным планом: — С добрым, нахуй, утром, Смирнова, — ядовито ухмыляется: — Ну че, как оно? Ты хоть помнишь, что ты вчера сожрала, пока я отвлекся? Снова затягивается, и улыбка исчезает, сменяясь жестким, колючим взглядом прямо в объектив. — А я вот рассвет встречал. С голубями. Курлыкают, твари, спать не дают. Романтика, ебать ее в рот, — сплевывает куда-то вниз, за перила. — Воды попей. Литра три. Иначе высохнешь после той херни, как мумия. Откидываю телефон на одеяло и закрываю глаза рукой, надавливая на веки до цветных вспышек. «…что ты сожрала…?» Память со скрипом провернулась, выплевывая на поверхность короткую, яркую вспышку: карман его джинсов; мои ледяные пальцы; жар, идущий от его бедра; хрустящий комочек полиэтилена; першение в горле… — Твою мать…! Резко открываю глаза, когда сквозь стыд и тошноту пробивается другое воспоминание. На этот раз не визуальное — картинки не было, был только черный провал, — скорее, тактильное. Фантомное ощущение на коже, от которого волоски на руках встали дыбом, а внизу живота скрутился тугой, горячий узел. Оно было таким ярким, что меня бросило в жар. Странный, тягучий импульс прошел от низа живота к позвоночнику, заставляя сердце пропустить удар и забиться где-то в горле. Мне почудилось, или он действительно касался меня… так? Нет. Бред. Приснилось. Конечно, приснилось.

@oh.sasha: Кис, прости…

Я не знала, за что именно извиняюсь. За украденный порошок? В нашем искалеченном кодексе чести было не так много правил, но одно мы чтили свято: свои у своих не крадут; свои делятся последним; свои отдают половину, даже если самим мало… а я поступила как те самые упыри, которых мы оба презирали, поставив свою ломку выше его доверия. Или все-таки… Я извинялась за то, что мне, кажется, приснилось? За тот вязкий, липкий морок, из которого я вынырнула в холодный пот пять минут назад? Там, в темноте подсознания, мы снова были на мосту, но Киса не спасал меня, а держал. И его руки скользили не по куртке, удерживая от падения, а по голой коже. Они были горячими. Ненормально, пугающе горячими на фоне ледяного воздуха. В этом бреду не было страха высоты. Был только тяжелый, тягучий жар, который начинался в солнечном сплетении и растекался жидким свинцом ниже. Я вспомнила — или придумала в наркотическом бреду? — его тяжелое, сбивчивое дыхание, обжигающее мою ключицу. Вспомнила, как он шумно, жадно втягивал носом запах моей кожи, словно пытался им надышаться перед тем, как отравиться насмерть. Вспомнила, как его пальцы сжимали мое бедро, задирая ткань, впиваясь до боли, которая внезапно трансформировалась в острое, пронзительное удовольствие, ударившее прямо в живот. Вспомнила, как он прижимал меня к перилам, всем весом, не давая пошевелиться, и я чувствовала дурацкий ремень на его джинсах, врезающийся мне в поясницу, и жесткость его тела, прижатого к моему. И то, как мое тело — изголодавшееся по тактильности тело, которое я привыкла ненавидеть и истязать, — выгибалось ему навстречу. Само. Без команды мозга. Оно искало давления. Искало… Кису. Мозг лихорадочно начал подбирать оправдания на случай, если это окажется не глюком: это просто гормоны, это побочка от препаратов, это просто мне было холодно и одиноко, а он был рядом, теплый и живой… Блять, да как я вообще вчера доползла до дома?! В памяти только рваные кадры, черные провалы и это пьяное, ватное чувство в ногах. Зажмуриваюсь до боли, до цветных взрывов под веками, а в голове снова, с удвоенной силой, проносится та яркая, постыдная вспышка: низкий, хриплый стон — наш общий, сплетенный в один клубок, — когда его язык, обжигающе горячий и влажный, провел по коже на шее, уже онемевшей от вакуума его рта. Парень создавал на мне свою метку, медленно и методично, всасывая кожу, разминая ее губами, пока сосуды не лопнули и под поверхностью не пошла темная краска синяка. Фак. Фак-фак-фак. Инстинкт сработал быстрее мысли. Уже через три секунды впиваюсь в отражение фронталки воспаленными глазами, крутя шеей под неестественным углом, чтобы поймать свет. Полный, абсолютный ноль. Ни малейшей припухлости. Ни намека на красноту. Это. Не. Нормально. Сейчас это пугало сильнее, чем стыд за кражу. Стыд-то я могла пережить, запить, заболтать, замазать консилером. А вот это… это уже диагноз. Шизофрения с эротическим подтекстом. Потому что меня вштырило не от какого-то абстрактного красавчика, не от актера из сериала и даже не от случайного прохожего. Меня накрыло, размазало и прибило к земле от фантомного прикосновения лучшего друга. От того самого человека, с которым мы блевали в одних кустах на выпускном, и который видел меня в таком непотребном виде, что любой нормальный мужик сбежал бы в монастырь. Кажется, Киса был прав. Мне срочно нужно найти какого-нибудь мужика… пока мой воспаленный мозг не перешел в окончательную стадию пассивных галлюцинаций. Телефон снова вибрирует, и я вздрагиваю, скосив глаза на экран. @kis_low: засунь свое «прости» себе в жопу, Смирнова. ты мне торчишь. Выдыхаю, чувствуя привычное, успокаивающее разочарование. Ну конечно. Все упирается в бабки. Эсперанто нашего времени: все проблемы, от разбитой вазы династии Мин до разбитой в хлам жизни, решаются транзакциями, вопрос только в количестве нулей перед запятой. Мать научила меня этому в совершенстве: нет греха, который нельзя было бы смыть банковским переводом. Любовь, дружба, доверие — все это лирика для бедных, потому что в мире взрослых людей есть только дебет и кредит. Накосячил? Плати. Обидел? Плати больше. Предал? Плати столько, чтобы человек захлебнулся купюрами и не мог открыть рот.

@oh.sasha: сколько?

сейчас переведу.

@kis_low: ты дура?

@oh.sasha: спасибо за диагноз, доктор Хаус.

так сколько?

5? 10?

я серьезно, Кис.

скажи прайс, скину на карту, купишь себе новый вес.

и моральную компенсацию.

купишь тортик.

Киса молчал минуту. Я видела, как вверху скачет надпись: «печатает…», потом исчезает, потом снова появляется. Он явно подбирал слова, и, судя по задержке, это были исключительно матерные конструкции, не проходящие цензуру даже в нашем чате. @kis_low: мне не нужны твои бабки. тем более бабки твоего папика. я ими подтереться могу. Хмурюсь, глядя на экран одним глазом, потому что второй упорно пытался закрыться. Буквы плясали, но смысл доходил с трудом, пробиваясь через вату в голове. Если не деньги, то что? Киса никогда не был альтруистом. Он барыга. У него калькулятор вшит в подкорку вместо совести. Он даже мне продавал — со скидкой, «по-братски», но продавал, — а тут вдруг гордость взыграла? Серьезно? У человека, который пару недель назад стрелял у меня пять соток на такси, потому что просадил все на ставках? У того, кто, несмотря на то, что есть бабки, ходит в одних кедах до первого снега, потому что ему якобы «впадлу» идти в магазин? Подтереться он ими может. Ага, конечно. Туалетная бумага «Zewa Плюс» с ароматом пятитысячных купюр. Роскошь, доступная только в его галлюцинациях. @kis_low: ты мне торчишь неделю.

@oh.sasha: неделю чего?

рабства?

мне у тебя полы помыть?

или закладки за тебя забирать?

предупреждаю сразу: я в лесу ориентируюсь как слепой крот, так что сядем оба.

Ответ прилетел мгновенно, словно у него этот текст был заготовлен в заметках еще с ночи: @kis_low: неделю на коротком поводке. ты включаешь трансляцию геопозиции 24/7. если я звоню, ты берешь трубку с первого гудка. если говорю «приедь», ты срываешься и едешь. если говорю «сидеть», ты сидишь. расклад понятен? Я перечитала это дважды. Потом еще раз. Даже протерла экран пальцем, надеясь, что галлюцинации вернулись и мне это мерещится. Может, я все еще сплю? Или это бэд-трип, и я все еще на том мосту? — Кислов, а ты не ахерел?! — Кровь прилила к лицу, и даже головная боль на секунду отступила перед волной возмущения. Клянусь, в любой другой день я бы послала его так далеко, что он бы возвращался оттуда с магнитиками и сувенирами, но сейчас… где-то под ребрами, в районе солнечного сплетения, мерзким холодным червяком шевелилась вина. Я помнила его лицо, помнила, как у него тряслись руки, когда он прикуривал… я украла у него. У своего. Это было дно. Ниже падать некуда. Крыс никто не любит. Крыс топят. Но стать его тамагочи? Карманной собачкой на цифровой привязи? Я представила, как он сидит там, в своей хрущевке, и пялится в телефон, отслеживая мою точку на карте. Властелин, блин, колец. Саурон комнатный. Это же унизительно. Это тотальный контроль, от которого я вечно бегу из дома матери, чтобы попасть… куда? В другую клетку?!

@oh.sasha: Кис, я не твоя собачка. и команды выполнять не буду. у меня есть личная жизнь, прикинь?

я не собираюсь отчитываться, когда мне посрать сходить.

ты берега-то не путай.

я тебе друг, а не собственность.

@kis_low: мне похер. Коротко и ёмко, мать вашу. Ему похер. Аргументный аргумент, ничего не скажешь.

@oh.sasha: давай я тебе лучше 15к скину? прям щас

купишь себе успокоительного.

или шлюху сними, раз тебе так хочется покомандовать.

купишь ей ошейник, поводок, будешь дрессировать.

реализуешь свои влажные фантазии.

Нет, ну а что? Деньги решают все. Деньги — это универсальный пластырь, который мать лепит на мои раны. Почему с Кисой это не должно сработать? @kis_low: засунь свои 15к себе в глотку. поглубже. чтоб не подавиться. это не торг, Смирнова. это моя цена за то, что ты вчера спиздила. и за то, что я полночи седел, думая, что ты отъехала. Он печатал быстро, с опечатками, пропуская запятые, явно психуя: @kis_low: один проеб. один раз телефон будет «вне зоны» или ты отключишь гео. или не возьмешь трубку в течение минуты. и я еду к тебе домой звоню в домофон, и поднимаюсь в вашу стерильную хату. здрасьте, теть Лен, а вы знаете, что ваша дочь — торчок? Сердце пропустило удар, споткнулось и рухнуло куда-то в желудок. В комнате резко стало холодно. @kis_low: ты ж понимаешь, что я ей все солью? про крыши. про колеса. про то, как я тебя с моста снимал, пока ты с космосом общалась. с подробностями и, сука, слайд-шоу. поверь, у меня есть че показать. Я замерла. Телефон в руке стал скользким от пота. Он знал, куда бить, снайпер недоделанный. Он знал, что мой самый главный страх — это не смерть, не ментовка, и даже не передоз. Мама. Если она узнает правду… моя жизнь в золотой клетке превратится в ад, по сравнению с которым ломка покажется курортом. Она не просто убьет меня морально, выпилив мозг чайной ложечкой за завтраком, она уничтожит меня своей разочарованной тишиной. Тем самым взглядом, которым смотрят на раздавленного голубя: смесь брезгливости и жалости. «Я так и знала, что ты пошла в отца», — скажет она. И это будет контрольный в голову. Или, что хуже, Виктор подключит связи. Я уже слышала этот разговор краем уха, когда они обсуждали дочь его партнера, попавшую в «историю»: «закрытый пансионат», «коррекция поведения», «изоляция от среды». Меня просто запрут — вывезут куда-нибудь в частную клинику за высокий забор с колючей проволокой, где нет телефонов, нет друзей, нет Кисы, — где из развлечений только арт-терапия, вязание макраме, групповые сеансы нытья и химическая лоботомия под видом витаминок, превращающая тебя в послушный овощ с улыбкой идиотки.

@oh.sasha: ты не сделаешь этого.

ты не крыса.

@kis_low: проверим? я сегодня злой. я пиздец какой злой, Саш. Манипулятор хренов. Нажимаю на кнопку «Транслировать геопозицию» с таким чувством, словно собственноручно застегиваю на шее кожаный ошейник, затягивая его до хрипа, и протягиваю поводок в руки психу. Пусть подавится. Пусть дрочит на эту синюю точку на карте. Вуайерист несчастный.

@oh.sasha: доволен?

Ответ прилетел мгновенно, словно он даже не закрывал диалог, гипнотизируя статус «печатает…». @kis_low: хорошая девочка. Два слова. Четырнадцать букв. И целый вагон подтекста, от которого меня передернуло. Так говорят собаке, которая принесла тапки, виляя хвостом и преданно заглядывая в глаза хозяину. Так говорят трехлетнему ребенку, который доел манную кашу без комочков, чтобы мама не ругалась. Так говорят… шепотом, прямо в ухо, когда хотят похвалить за покорность, когда одна рука сжимает горло, а вторая почти нежно гладит по голове, наматывая волосы на кулак. Гребаная воспаленная фантазия тут же, без спроса, подкинула аудиовизуальный ряд: хриплый голос Кисы, темнота, запах табака и эта фраза, произнесенная не в чате, а в миллиметре от моих губ. Твою мать. Я схожу с ума. Это официально. Меня штырит от того, что он надел на меня цифровой ошейник? Я реально только что почувствовала прилив дофамина от того, что он назвал меня «хорошей девчочкой»?

@oh.sasha: баб своих так называй, а не меня, придурок.

а лучше просто сходи нахер.

Пальцы дрожали так сильно, что я трижды промахнулась по кнопке «отправить». Где там App Store? Tinder. Pure. Twinby… Да хоть «Одноклассники»! Однако телефон снова пиликнул, и очередь уведомлений тут же перекрыло строку поиска, как шлагбаум: @kis_low: спокойней будь, бешеная. и не ищи приключений. я все вижу. Он что, читает мысли? Или его внутренний радар теперь улавливает и то, что я только подумала о каком-то гипотетическом члене?!

@oh.sasha: 🖕🏻

Швыряю телефон в подушку со всей силы, надеясь услышать хруст, звон, хоть какой-то звук разрушения, чтобы выпустить пар… но гаджет лишь мягко пружинит от пухового одеяла, переворачивается в воздухе и беззвучно приземляется экраном вверх, продолжая мигать уведомлением, как ни в чем не бывало. Даже истерику нормально закатить не получилось. Сплошное фиаско. Падаю обратно на матрас, накрываясь одеялом с головой, создавая свой маленький, душный кокон. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тупой болью в висках. Только собираюсь попытаться унять тахикардию и умереть обратно в спасительный сон без сновидений, как телефон снова пиликает, а на экране всплывает новое уведомление. На этот раз от человека, у которого вместо нервной системы, кажется, бронированный оптоволоконный кабель:

@henk.in: проснулась? я видел, ты онлайн. форму возьми, сегодня сдача нормативов. У них там где-то есть секретный групповой чат под названием «Как добить Смирнову», где они по графику распределяют дежурства? С 3:00 до 7:00 меня кошмарит Киса, с 7:30 на вахту заступает Хэнк? Пересменка караула в дурдоме. Один ломает психику, второй добивает физухой — идеальный тандем. Я застонала вслух, роняя телефон на одеяло рядом с собой. Хотелось снова накрыться с головой, задержать дыхание и притвориться ветошью, пока этот мир не исчезнет. В моем нынешнем состоянии «норматив» — это дойти до туалета, не держась за стены, и не упасть в обморок, увидев собственное отражение в зеркале. Какой, блин, бег? Какая стометровка? Я сейчас даже лежать быстро не могу. У меня сердце делает перебои, если я просто резко моргаю. А легкие так вообще сейчас напоминали два слипшихся полиэтиленовых пакета из «Яблока», в которых забыли гнилые мандарины — дышать было тяжело, липко и противно. И почему он пишет именно сейчас? Он мониторил мой статус «онлайн»? Ждал, когда загорится зеленый кружочек, чтобы тут же написать? От этой мысли стало неуютно. Такое чувство, словно я под колпаком, как лабораторная крыса в стеклянном лабиринте: один требует геопозицию и отчет о каждом шаге, угрожая матерью, второй палит статус в сети и контролирует расписание моих пар. Я, сука, не человек. Я точка на карте, набор пикселей и проблема, которую они перекидывают друг другу, как горячую картошку.

@oh.sasha: Борь, имей совесть.

ты время видел?

нормальные люди видят десятый сон.

или мультики.

Ответ прилетает мгновенно. Он что, печатает со скоростью стенографистки? Или у него заготовлены шаблоны на все мои отмазки? @henk.in: нормальные люди уже позавтракали. не ной. ты прошлый раз прогуляла, у тебя незачет висит. если сегодня не сдашь, тебя к сессии не допустят. я серьезно, Саш. собирайся. Ну конечно. Борис «Серьезность» Хенкин. Ему бы в армии служить, плац ломом подметать или уставом новобранцев бить, а он со мной возится.

@oh.sasha: я сейчас похожа на труп невесты, который выкопали, изнасиловали и закопали обратно.

я не могу бегать.

меня стошнит на финише.

или на старте.

или на препода.

скорее всего, на препода.

он мне никогда не нравился.

будет эффектно, но мне хана.

скажи, что я умерла. от чумы или от сифилиса.

выбери что-нибудь героическое.

@henk.in: значит, будешь ползти. я договорюсь, побежишь в последней паре. никто на тебя смотреть не будет. не беси, Смирнова. собирайся. я взял тебе белый монстр и ту булку с корицей, которую ты любишь. Я уставилась в экран, перечитывая последнее сообщение, пока буквы не начали расплываться. Энергетик. Белый. «Ultra». Тот, который без сахара, потому что от сладкого меня тошнит на отходах. И булка. С корицей. Откуда он, мать твою, помнит? Я говорила об этом один-единственный раз. Вскользь. Чуть больше года назад, в ноябре. Мы тогда случайно оказались в какой-то пекарне в центре, прячась от ледяного дождя, потому что Киса, как обычно, опаздывал на час, застряв в своих мутных делах, и не отвечал на звонки. Я тогда была укуренная в хлам — меня пробило на «ха-ха» и на дикий жор, — смела половину витрины, крошила слоеное тесто на пальто, хихикала как дурочка и что-то пьяно бормотала с набитым ртом про то, что корица пахнет детством, безопасностью и бабушкиным шкафом, в котором я пряталась, когда родители ругались и били посуду. Киса, когда пришел, только поржал, назвал хомяком, украл у меня кусок булки, даже не спросив, и сказал, что корица пахнет глинтвейном, а глинтвейн — это тема, надо бы замутить, и вообще «харэ жрать, погнали, нас ждут». А Хэнк… я думала, он даже не слушает мой бред. Зачем он запомнил такую мелочь? Иногда мне казалось, что он делает для меня слишком много. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а я в мышеловках, как выяснилось сегодня ночью, эксперт мирового уровня. Его забота создавала долг, который я не знала, чем отдавать. У меня не было валюты для расплаты с такими, как Хенкин. Долги перед Кисой я понимала, там все просто: я тебе — нервный срыв, ты мне — истерику. Мы квиты. А тут? Чем отдавать Хэнку? Дружбой? Мы и так друзья. Уважением? Он знает, что я его уважаю. Чем-то большим? Господи, какие у меня идиотские мысли… Меня передернуло от самой себя. Я везде ищу подвох, везде ищу ценник и двойное дно. Настолько привыкла к товарно-денежным отношениям, что разучилась верить в человечность. А Хэнк… он просто правильный. Он сын мента. У него в прошивке заложено: «служить и защищать». Он так со всеми, наверное: переводит бабушек через дорогу, снимает котят с деревьев, покупает булки убогим… Синдром спасателя во всей красе. Конечно, дело в этом. Исключительно в этом.

@oh.sasha: ты святой, Хэнк.

ты в курсе?

@henk.in: голосовое сообщение, 0:12. — Слушай, я видел ваши с Кисой сториз, пока вы их не удалили, — из динамика полился низкий, спокойный голос. — Выглядела ты там… м-м-м… как енот, которого переехал «КамАЗ». Но енот боевой, уважаю. На фоне слышится щелчок поворотника и уверенный гул мотора. Хэнк делает паузу, и его голос становится тише, теряя нотки насмешки: — Короче. Не вздумай слиться. Я знаю, что ты сейчас лежишь и смотришь в потолок, придумывая план побега через окно, симуляцию комы или внезапную беременность. Не прокатит, мелкая. Если через сорок минут не выйдешь, я поднимусь и вынесу тебя в одеяле. — Хэнк, ну я правда не могу, — хриплю, зажимая значок микрофона. — У меня критические дни. Критические годы. Скажи физруку, что я умерла за родину. Или что меня украли цыгане. Все, отвали. @henk.in: цыгане тебя вернут через час и еще доплатят, чтоб забрали обратно. все давай, шевели лапками. Я уткнулась лицом в подушку, подавляя желание заорать от бессилия и собственной никчемности. Забота, которую я не заслужила и о которой не просила. Контроль Кисы, который я сама себе навязала своим крысятничеством. Мать за стеной, пьющая свой идеальный кофе и планирующая мою «идеальную» жизнь. Господи, за что? Почему нельзя просто лечь и разложиться на плесень и липовый мед, как завещал классик? Почему этот мир требует от меня какой-то активности, каких-то решений, какого-то, сука, участия? Чувствую себя сломанной марионеткой, у которой спутались все нити. Один тянет вправо, другой влево, третий дергает за ноги, а я хочу просто, чтобы кто-нибудь взял тупые ржавые ножницы и перерезал эти гребаные веревочки. Я ведь даже не просила меня рожать. Меня не спросили, хочу ли я участвовать в этом квесте с хардкорным уровнем сложности. Телефон снова пиликнул, вырывая меня из пучины жалости к себе. На этот раз ожил наш общий чат с идиотским названием, которое придумал Киса по пьяни года три назад, и которое мы так и не сменили, потому что оно слишком точно описывало нашу компашку.

«Клуб Анонимных Долбоебов»:

@henk.in: че за вами заехать? я через 20мин буду выезжать. @kis_low: Сань, слышала? батя едет. чистим зубы, надеваем чистые трусы, прячем запрещенку. гео вижу. почему точка не двигается? ты сдохла? двигайся, Смирнова. Мел, ты там жив вообще? а то чет со вчерашнего дня еще не отсвечивал. я че спрашиваю-то венок заказывать? или как? Я смотрела на эти сообщения и чувствствовала, как внутри закипает раздражение пополам с истерическим смехом. Кажется, даже глаз дернулся. Киса, который двадцать минут назад слал мне видео с балкона с лицом смертника и проклинал голубей, теперь, видимо, догнался, — кофеином? или нашел заначку в кармане той самой куртки? — явно чем-то веселым, потому что его настроение за последние двадцать минут скакало, как кардиограмма инфарктника: от «я умираю и мир тлен» до «я всех построю и выебу» за полсекунды. Биполярка на ножках. Хочется написать ему: «Пошел на хер, я в туалете, дай мне приватности», но пальцы слишком слабые для набора очередной порции текста, а мозг слишком медленный для генерации качественного яда. @mel_ancholy: вот вы знали, что согласно второму закону термодинамики, любое упорядоченное действие — это насилие над вселенной? я сейчас лежу и уменьшаю энтропию своим бездействием. отвалите. @kis_low: хорош душнить с утра, а? открой форточку, а то вай-фай запотеет от твоих умных мыслей. Я невольно фыркнула, и это отозвалось болью в ребрах. Меленин, как всегда, был на своей волне. Учился на филфаке и, кажется, искренне считал, что жизнь — это арт-хаусное кино, а он в нем главный герой-страдалец; курил исключительно с томным видом, выпуская дым в потолок и щурясь, будто видел там смысл бытия; носил пальто с чужого плеча, купленное в секонд-хенде на вес; к месту и не к месту цитировал какого-то районного романтика, чьи теги еще со школы фоткал по всему городу. А иногда, когда напивался, этот идиот читал Маяковского вслух, стоя на парапете, разрывая глотку, и вечно находился в состоянии перманентного философского прихода. Человек-вайб, который даже мусор выносил с лицом поэта Серебряного века, идущего на расстрел за свои убеждения. Если мы с Кисой были практиками саморазрушения, то Мел был его теоретиком. @henk.in: у Сани сахар упал, она бредит в личке. а Мел походу опять в соло обкурился. @kis_low: у меня у самого упало все что могло. я встал, и у меня в глазах потемнело так, что я с вешалкой поздоровался. она мне даже ответила. вешалка, в смысле. сказала, что я выгляжу как дерьмо. вежливая, сука. @henk.in: поздравляю, Кис. Мел, вставай. я и за тобой по пути заеду. Кажется, они писали что-то еще, мигали новые уведомления, но я уже не обращала внимания, уставившись расфокусированным взглядом на девять букв, отправленных Хенкином: «Сахар упал». Даже здесь, в нашем закрытом чате, где все свои, где все знают, кто чем дышит, что употребляет и у кого какие скелеты гниют в шкафу, Хэнк создает легенду. Он пишет, что я просто «девочка, которая забыла поесть», слабая и воздушная, а не «конченый торчок, который украл у лучшего друга зип-лок, сожрал его в одно рыло, чуть не отъехал на набережной, ловя глюки, и теперь не может встать, потому что организм в глубоком, беспросветном ахуе». От этой его тактичности стало еще тошнее. Это было как попытка заклеить пулевое ранение детским пластырем с микки-маусом — мило, заботливо, но абсолютно бесполезно и даже унизительно, — потому что стыд, который я пыталась затолкать поглубже, снова поднял голову и начал грызть внутренности. Я не заслуживаю этого алиби. Я заслуживаю, чтобы Киса написал в чат капсом, с кучей восклицательных знаков: «ЭТА ДУРА УКРАЛА МОЙ СТАФФ И ЧУТЬ НЕ СДОХЛА, ПОТОМУ ЧТО ОНА КОНЧЕННАЯ ЭГОИСТКА!!!». И это было бы честно. Это было бы справедливо.

@oh.sasha: идите в жопу оба.

и ты, Мел, со своей энтропией.

@kis_low: о, голос подала. вставай давай. если я встал, то и ты сможешь. я вон даже почти не шатаюсь. мы друзья или где? один за всех и все на пересдачу. Да, друзья. Друзья, которые врут друг другу, воруют друг у друга, покрывают друг друга перед законом, совестью и родителями, — странные, искалеченные, токсичные, но самые крепкие отношения в моей жизни, — Клуб Анонимных Долбоебов, которые держатся вместе только потому, что нормальное общество их давно выплюнуло. Я отбросила телефон. Вставать не хотелось. Хотелось умереть, разложиться на атомы и впитаться в этот дорогущий ортопедический матрас, став пятном, которое потом клининг будет выводить самыми едкими химикатами, матерясь на чем свет стоит. Но я знала Хэнка. Он не Киса. Он не будет психовать, кидать в личку гневные кружочки с матами, тряся камерой так, что укачивает при просмотре, или угрожать, что сожжет мой подъезд вместе с консьержем, а потом забудет об этом через пять минут, отвлекшись на хромого голубя. Он поступит хуже. У него есть магнитный пропуск на территорию нашего ЖК — я сама сделала ему дубликат год назад, в приступе наивного, щенячьего оптимизма. Тогда, на первом курсе, я еще тешила себя иллюзией, что буду прилежной студенткой, буду носить юбки-карандаши, пить латте на миндальном и строчить конспекты разноцветными маркерами, а Хэнк будет меня подвозить, ведь отец-таки расщедрился и подарил ему машину — черный, блестящий седан, в салоне которого вечно пахло каким-то сладким ароматизатором и кожаной обивкой, — награда за то, что «Боренька» закончил одиннадцать классов без судимости, приводов и явных залетов. В отличие от своего лучшего друга. Личное дело Кисы в детской комнате полиции было толще, чем «Война и мир» и «Преступление и наказание» вместе взятые. И, будем честны, читалось оно куда увлекательнее любого шпионского детектива. Если бы местные менты решили издать это собрание сочинений, оно бы стало бестселлером в жанре криминальной трагикомедии. Да что уж там. В районном отделении его знали в лицо лучше, чем собственных детей. Сержанты на проходной здоровались с ним за руку, спрашивали, как здоровье мамы, а уборщица тетя Валя, вечно ворчащая женщина с шваброй наперевес, угощала его сладким чаем и сушками, пока он сидел в «обезьяннике», ожидая, когда его выпустят. Киса был там не посетителем, и даже не задержанным — он был частью инвентаря, — местной достопримечательностью, как фикус в кадке или портрет министра на стене. У Хэнка же биография была чистая, как лист А4. Но я-то знала, что на этом листе просто писали симпатическими чернилами. Хэнк мог разбить витрину, мог влезть в драку, мог быть в той же компании, что и Киса, когда принимали с весом, но в рапортах их фамилии растворялась, как сахар в кипятке. Папа-полковник, человек с тяжелым взглядом и еще более тяжелыми связями, умел виртуозно «терять» протоколы, договариваться с потерпевшими и делать так, что камеры наблюдения на районе внезапно выходили из строя именно в те двадцать минут, когда его сыночка оказывался не в том месте и не в то время. И сейчас эта «корзиночка», этот любимчик системы, ехал по мою душу, и у него даже была веская, официальная причина для вторжения в мою крепость: мы учились в одной группе. Злая ирония судьбы, кармический бумеранг или чья-то фатальная ошибка в деканате засунула нас в один список. И Хэнк, будучи человеком с гипертрофированным, почти болезненным чувством ответственности, — или просто отрабатывая карму за свои тайные грехи? — добровольно взвалил на себя крест моего персонального надзирателя. Вплоть до того, что прикрывал мою задницу перед преподами, когда я отсыпалась после марафонов, сочиняя душещипательные байки про мои хронические мигрени, «тяжелые семейные обстоятельства», похороны несуществующих троюродных бабушек и внезапные приступы вегето-сосудистой дистонии, от которых я якобы падаю в обмороки прямо на пороге аудитории. Он даже скидывал мне лекции, сфотографированные в высоком разрешении, аккуратно разложенные по папкам в облаке с названиями типа: «Философия_сдай_или_умри». Которые я, разумеется, никогда не открывала, отправляя их в ментальную корзину с пометкой «когда-нибудь потом, в следующей жизни». Но сегодня была физра. Тут его дипломатия была бессильна. Наш физрук был старой советской закалки, бывший военный с контузией на всю голову и свистком, вросшим в губу. Он не верил справкам, слезам, взяткам и мольбам. Он верил только в то потное тело, которое видел своими глазами бегущим по кругу. Так что Хэнк не будет звонить. Он даже не будет писать. Он просто пройдет через охрану, небрежно кивнув консьержу своим тяжелым подбородком, поднимется на этаж, и вытащит меня из кровати за ногу. А потом еще и маме моей «здрасьте» скажет. Вежливо так, с этой своей чуть смущенной улыбкой хорошего мальчика, от которой у всех родительниц случается приступ доверия, овуляции и немедленное желание усыновить, женить на дочери или накормить борщом с пампушками. И мама растает. Я буквально вижу это: она стоит в прихожей, поправляя идеально уложенные волосы, запахивая шелковый халат цвета пыльной розы, — не дай бог новый муж увидит ее не при параде! — и мгновенно расплывается в лужу умиления. Ее лицо, обычно стянутое маской недовольства мной, разгладится. Потому что для нее Хэнк — это «Боренька». Это «приличный молодой человек из очень хорошей семьи» с папой-полковником, с понятным будущим, хорошей машиной и перспективой стать как минимум прокурором, а как максимум — депутатом. Тот самый мифический, идеальный зять, которого она явно визуализирует на своей пробковой доске желаний где-то между фото новой норковой шубы, видом на Мальдивы и моей детской фотографией, где мое кислое лицо заклеено веселым желтым смайликом. В ее вселенной Хэнк — это светлая сторона силы. Надежда и опора. Стабильность, упакованная в широкие плечи и брендовые спортивки, которые всегда чистые. Не то, что «тот уголовник, наркоман и социопат» Кислов, с его вечными синяками, запахом беды, вороньим гнездом на голове и взглядом затравленного волка, которого она мечтает депортировать из моей жизни на Марс, желательно без скафандра и права переписки. Киса для нее — это персонификация всего того ужаса, от которого она сбежала, выйдя замуж за Виктора, — та самая грязь под ногтями, которую она так старательно вычищала годами. Господи, знала бы она, что этот «святой Боренька» дует траву чаще, чем она ходит на маникюр к своему топовому мастеру. И то, что его красные глаза по утрам на первой паре — это не «усердная учеба до ночи» и не «хлорка в бассейне», как он вдохновенно заливает преподам, капая в глаза «Визин», а последствия вчерашнего плотного накура и литра вискаря, который он периодически глушит, как воду, просто чтобы заглушить командирский голос отца в своей голове. Мать даже не догадывается, что «Боренька» и «Уголовник» — это две стороны одной медали, — сиамские близнецы, сросшиеся на уровне школьной скамьи, разбитых носов, первых залетов и общих грязных секретов. Что именно «приличный» Хэнк отмазывал Кису от ментов, когда тот попадался с весом, используя свою фамилию как щит. Что именно в бардачке папиной машины, под сиденьем, где лежит аптечка, они прятали то, за что можно уехать всерьез и надолго. Что Хэнк — это не тормоз — это просто очень тихий газ. Хэнк просто умел не палиться. Это был его супернавык, прокачанный до восьмидесятого уровня. Но мама этого не знает. Она видит картинку. Она видит широкую спину, за которой можно спрятать ее непутевую дочь, чтобы та не отсвечивала своими проблемами. Она даже предложит Хэнку кофе: — Арабика, Боренька, попробуй, это Виктор привез из командировки, спешиал роаст! Нотки шоколада и ореха! И он, сука такая, не откажется. Будет пить этот долбанный кофе из фарфоровой чашечки, мысленно оттопырив мизинец, и кивать: — Да, Елена Сергеевна. Конечно. Вкусно. Погода? Погода шепчет, да. Учеба? О, учеба вообще отлично, у нас группа сильная. Да, Саша просто приболела, давление, наверное. Магнитные бури. Вы же знаете, она у вас метеозависимая. Мы сейчас на свежий воздух, ей полезно. И пока я буду умирать в своей комнате, пытаясь натянуть носки на ватные, негнущиеся ноги, путаясь в пятках и проклиная гравитацию, они будут мило щебетать на кухне. Обсуждать мои «странности», «сложный характер», дурное влияние интернета, музыку, от которой вянут уши, и то, как тяжело нынче воспитывать молодежь, которая не ценит стабильность и комфорт. Лицемер хренов. Оскар ему в студию. И путевку в ад вне очереди. Хотя нет, в аду он тоже устроится — станет начальником охраны у Сатаны, будет носить черные очки, разруливать конфликты между чертями, чтобы те не халтурили у котлов, и стрелять у грешников сигареты, объясняя, что это «для снятия стресса». Сползаю с кровати, путаясь ногами в одеяле, и на карачках, потому что вертикальное положение все еще вызывает приступы морской болезни, ползу в сторону ванной, которая примыкает к моей комнате. Единственный плюс жизни в «элитке» — свой изолированный санузел, — мой личный бункер, облицованный керамогранитом, где можно запереться на замок, включить воду и смыть с себя этот день, пока он еще толком не начался. Сейчас у меня есть сорок минут, чтобы совершить библейское чудо: воскреснуть из мертвых, собрать себя по кускам, склеить трещины тональным кремом и выйти в этот мир, который я так старательно и безуспешно пыталась вчера покинуть, пока этот двухметровый «Чип и Дейл» не ворвался сюда спасать меня методом грубой физической силы. Ванная комната встретила меня ослепительным сиянием хрома, от которого заболели глаза, и приторным запахом дорогого диффузора с нотками груши и фрезии. Еще один филиал операционной. Стерильность, от которой хочется чесаться. Открываю кран, плеская в лицо ледяной водой, и надеясь, что термический шок заставит сердце биться ровнее, разогнав кровь; поднимаю голову… и тут же жалею, что у меня нет баллончика с черной краской, чтобы закрасить эту отражающую поверхность к чертям собачьим. Оттуда на меня смотрело нечто среднее между пандой, которую неделю били палками в подвале, и трупом невесты Тима Бертона, только без харизмы, готической эстетики и Джонни Деппа. Под глазами залегли черные провалы, в которых можно было спрятать небольшую галактику или пару секретов от следствия; на скуле расцветает желтоватый синяк, — привет, вчерашний слэм? а, может, я все-таки встретилась с косяком, когда Киса тащил меня по лестнице? — губа припухла и треснула посередине, покрывшись корочкой запекшейся крови. Я провела пальцем по трещине. Больно. Но эта боль хотя бы отрезвляла. — Красавица, — хриплю своему отражению. — Просто «Мисс Вселенная» в категории «социальное дно». Даже зеркало, кажется, запотело от моего сарказма. Одеваться пришлось по принципу «капуста в трауре»: черные широкие джинсы, чтобы скрыть возможные синяки на ногах и огромное бордовое худи, в котором можно было бы тайком перевезти через границу небольшую семью беженцев. Осталось самое сложное… В нормальных семьях в это время варят растворимый кофе, жарят яичницу, ищут парные носки, ругаются из-за очереди в ванную и желают друг другу доброго утра, чмокая в небритую щеку. В этой семье в семь утра начинается парад лицемерия с элементами высокой кухни. Я слышала их голоса. Приглушенный бас отчима, звонкий смех мамы… Серьезно, кто вообще способен искренне смеяться в семь утра, если он не на тяжелых препаратах?! Что-то я не припоминаю, чтобы она хоть раз так смеялась по утрам, когда мы жили в двушке с тараканами, где вместо паркета был линолеум с дырками, а сосед-алкоголик ломился в дверь по ночам. Или, может, они и правда на таблетках? Только на легальных, дорогих антидепрессантах, которые выписывают в частных клиниках, чтобы богатые люди не замечали пустоты внутри своих золотых клеток. Пофиг. Натягиваю рукава худи до самых кончиков пальцев, спрятав дрожащие руки, и шагаю в коридор, стараясь не шаркать ногами и не дышать перегаром, который, как мне казалось, сочился прямо из моих пор, отравляя их «Альпийскую свежесть». Кухня встретила меня залитым солнцем пространством, от которого тут же заслезились глаза. Огромные панорамные окна в пол, за которыми виднелся ухоженный двор закрытого ЖК; мраморный остров посередине, холодный и блестящий, на котором можно проводить хирургические операции или разделывать туши; и густой, плотный запах свежесваренной арабики, смешанный с ароматом дорогого, терпкого одеколона Виктора. Идеальная картинка для рекламы майонеза, льготной ипотеки или счастливой жизни: «зови его папой», красавица-мама, светлое будущее… и я, как грязное пятно, которое забыли стереть в фотошопе. Виктор сидел во главе стола — конечно же, во главе, где же еще сидеть королю этого замка? — он был уже при полном параде: белоснежная рубашка, накрахмаленная до стеклянного хруста, золотые запонки, поблескивающие на манжетах, и гладко выбритая кожа, лоснящаяся от лосьона. Мама порхала рядом в шелковом халате-кимоно, расставляя тарелки с чем-то до тошноты полезным и зеленым. Авокадо? Спаржа? Микрозелень, выращенная на слезах единорогов? Плевать. Меня мутило от одного вида еды. — Доброе утро, — бурчу себе под нос, стараясь не смотреть ни на кого конкретно, и бочком, по стеночке, направляюсь прямиком к кофемашине. Звон прекратился. Мама медленно, театрально отложила серебряную ложечку. Повисла тишина, в которой было слышно, как гудит инверторный кондиционер, и как кровь набатом шумит у меня в ушах. Виктор даже не поднял головы от своего айфона, но я чувствовала, как напряглась его спина. — Доброе? — Переспрашивает мама ледяным тоном, в котором звенели нотки усталого разочарования. Она развернулась ко мне всем корпусом. Взгляд прошелся с ног до головы, задержался на мешковатых джинсах, скривился на безразмерном худи, и наконец, впился в лицо. Мать искала улики. И, судя по тому, как сузились ее зрачки, она их нашла. — Ты себя в зеркало видела, Александра? — Видела, — хриплю, хватая пустую чашку, чтобы занять руки. — Мы поздоровались. Оно тоже не в восторге. — Не паясничай. Ты выглядишь… ужасно. Мама поджала губы, и вокруг рта собрались те самые мелкие морщинки, которые она так тщательно пыталась стереть ботоксом, филлерами и бесконечными пилингами. Но недовольство дочерью прорезалось сквозь любую косметологию. — Бледная, как смерть. Кожа серая. И этот запах… — она деликатно, но выразительно повела носом, не подходя слишком близко, словно боялась заразиться. — Ты что, в пепельнице ночевала? — Нет, я гуляла. Дышала воздухом. — Всю ночь?! — Готовилась к семинару по философии, мам. Постигала экзистенциальную пустоту бытия через эмпирический опыт ночных прогулок. Тебе не понять, это для интеллектуалов. А табак… ну, мимо кто-то прошел. Ветер неудачный. — Прекрати этот цирк! — Ее голос сорвался на визг, но она тут же взяла себя в руки, опасливо покосившись на мужа, потому что кричать при Викторе было моветоном. Мы должны были играть роль счастливой семьи, даже если хотелось вцепиться друг другу в глотки. Мама понизила голос до змеиного шепота, подходя вплотную. Теперь я видела, как идеально уложен каждый волосок в ее прическе, и мне захотелось растрепать их. Просто чтобы добавить ее образу хоть что-то живое, не искусственное. — У тебя телефон был выключен. Я звонила три раза. Мы с Виктором волновались. А ты… А я нажала кнопку на кофемашине с такой силой, что пластик, кажется, хрустнул. Звук перемалывающихся зерен, похожий на скрежет костей, на секунду заглушил ее нотации. «Мы с Виктором». Как же. Виктор волновался разве что о курсе доллара. А ты волновалась, что я попаду в ментовку, и «добрые люди» донесут об этом твоему мужу. Пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Я молилась всем известным богам, чтобы этот механический скрежет перемалываемых зерен длился вечно, заглушая тишину в кухне. Но кофемашина, предательница, пискнула и затихла, наливая в чашку черную жижу, а я уже физически чувствовала этот яд, капающий с маминого языка прямо на мои оголенные нервы. — Витюш, ну хоть ты ей скажи! Виктор оторвал взгляд от телефона. Его тяжелый, маслянистый взгляд медленно прополз по моей фигуре. Он не смотрел в глаза — он смотрел на мои голые щиколотки, торчащие из-под подвернутых джинсов, а потом поднялся выше, к груди, скрытой под бесформенной толстовкой. В этом взгляде не было отцовской заботы. Так смотрят на вещь, которую купили в нагрузку к основному товару, и теперь прикидывают, как бы ее использовать, чтобы не пропадала. — Лен, ну что ты на девочку набросилась? — Его голос прозвучал мягко и бархатисто, но у меня по спине пробежал холодок. — Дело молодое. Гуляют, влюбляются… Сашенька, ты бы присела, позавтракала. А то одни глаза остались. Ветром скоро унесет. — Я не голодна, — отрезаю, хватая горячую чашку и намеренно обжигая пальцы, чтобы переключить фокус. — Ты никогда не голодна, — фыркнула мама, не заметившая, — или не захотевшая заметить? — интонаций мужа. — Ты опять шлялась с этим… уголовником? — Его зовут Ваня, мам. И он не уголовник. У него условка, а это разные вещи, — роняю в кружку, стараясь не пересекаться с ней взглядом, чтобы она не увидела мои расширенные зрачки. — Юридически он чист перед обществом, пока отмечается у инспектора. Говорю, как будущий юрист, на которого вы выкидываете столько бабла. Хоть какая-то польза от ваших инвестиций, правда? Я теперь знаю, что будет если сломать челюсть какому-то уроду, который нарывался. Статья сто двенадцать, часть вторая, пункт «д», если тебе интересно. — Какая разница?! Ты слышишь себя? «Статья», «инспектор»… Он людей калечит! — Она всплеснула руками, и широкие рукава кимоно взметнулись, как крылья экзотической птицы. — Он — дно, Саша! Мар-ги-нал! Сын парикмахерши, который двух слов связать не может без мата! Я же просила тебя. Я умоляла! Забудь ты про это отребье! Он тебя не то, что на дно утянет, он тебя там утопит и камнем придавит, чтобы самому выплыть! У него на лице написано — тюрь-ма! — Чеканит слова, расхаживая по кухне и нервно поправляя и без того идеально стоящие баночки со специями. — Виктор столько делает для твоей репутации, он оплачивает этот чертов университет не для того, чтобы ты тащила в нашу жизнь эту грязь из прошлого! — Я не тащу его в дом, мам. Он снаружи. Грязь остается за порогом, ты же сама учила, помнишь? Вот я и вытираю ноги. Душу тоже вытираю перед входом, чтобы не наследить. — Саш, посмотри на себя… — тон матери резко сменился. Агрессия уступила место той самой липкой, удушающей жалости, от которой хотелось лезть на стену. Она сделала шаг ко мне, цокая каблуками домашних мюли по плитке, и я инстинктивно вжалась поясницей в холодную кромку мраморной столешницы. Камень холодил кожу сквозь джинсы, но этот холод был приятнее, чем ее близость. Хотелось стать плоской, двухмерной, исчезнуть в текстуре камня, стать прожилкой на мраморе… чем угодно, лишь бы не объектом ее воспитания. — Тебе восемнадцать лет, а ты ведешь себя как… — Ленусь, тише, — Виктор лениво перелистнул страницу на экране, вставая из-за стола. Кажется, «барину» надоела представление его верных «шутов». — Не кипятись. Саше просто нужно время, чтобы понять, что для нее лучше. Правда, Саш? Теперь все его внимание было сосредоточено на мне. Мужчина чуть прищурился, и его взгляд скользнул по моей шее, задержавшись на свежей ссадине у ключицы, которую я не успела прикрыть воротом худи. — Ты сегодня какая-то… помятая, Саш, — голос стал тише. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, понимающей усмешке. — Упала где-то? Или кто-то обидел? У тебя кожа нежная. Тонкая. На такой, — он сделал паузу, будто подбирая слово, но его глаза маслянисто блеснули. — …на такой все следы видны. Надо быть аккуратнее. Беречь товарный вид. Меня замутило. Слова были обычными. В них не было мата или угроз… однако от интонации, с которой он произнес «нежная» и «товарный вид», мне захотелось немедленно пойти и содрать с себя кожу теркой, пока не слезет верхний слой. — Я не товар, — выдавливаю, глядя в свою чашку, чтобы не видеть его глаз. — Ну зачем ты так грубо? — Виктор мягко рассмеялся, и этот смех был похож на шуршание сухих листьев. — Я же как лучше хочу. Для нас всех. Он снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд задержался на моих руках, сжимающих чашку. — Может, тебе денег дать? — Спрашивает с той же тошнотворно-щедрой интонацией. — Купишь себе нормальной одежды. Платье какое-нибудь. Сходим в ресторан все вместе, отметим закрытие сессии… когда ты ее закроешь. Я представила себя в платье, — в каком-нибудь нежном, пастельном, которое выберет мать, — рядом с Виктором, который будет оплачивать счет своей платиновой картой и пялиться на мои голые коленки под столом, пока его жена выбирает вино. Меня едва не вырвало прямо в чашку. — Нет, спасибо. Кухня была огромной — здесь можно было припарковать джип и еще осталось бы место для танцев, — но Виктор выбрал траекторию так, чтобы пройти вплотную ко мне. И когда он проходил мимо, он якобы случайно, чтобы не потерять равновесие, положил руку на мраморную столешницу… но только… только его ладонь, широкая, с длинными сильными пальцами, коснулась моего бедра так, что я почувствовала жар сквозь плотную ткань джинсов, и этот жар прожег меня до кости. Он не сжал, не погладил, просто задержал руку на мгновение дольше, чем требовала вежливость или физика. Это длилось всего секунду. Даже меньше секунды. Однако этого хватило, чтобы сердце испуганно пропустило удар. — Выпрямись, Саш, — прошептал он мне в макушку, когда его лицо оказалось на уровне моего уха. — Сутулишься. Портишь осанку. Красивые девочки должны ходить с гордо поднятой головой, — чужие пальцы едва ощутимо надавили на позвонок между лопаток, заставляя выпрямиться. Я замерла, превратившись в соляной столб; вся кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительной пульсацией, а горло перехватило таким спазмом, что я не могла сглотнуть, не могла дышать, — я не могла даже отодвинуться! — его тело блокировало меня с одной стороны, стол с другой. Виктор убрал руку так же легко, как и положил, словно смахнул пылинку, и, как ни в чем не бывало, проследовал к стеклянной двери, ведущей на лоджию, спокойным, почти ленивым шагом. Мама ничего не заметила. Она в этот момент яростно натирала салфеткой идеально чистое, блестящее яблоко, готовясь к очередной лекции о моем бестолковом, никчемном существовании. А меня трясло. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью, идущей изнутри, из того самого места, где еще пылали отпечатки его ладони. Я впилась ногтями в собственную ладонь, пытаясь силой остановить эту предательскую вибрацию… Но тщетно. — Виктор прав. Надо бы сменить твой гардероб к чертям собачьим… — начинает мать, откладывая свое сияющее яблоко, и подходя ближе. — Почему ты тогда отказалась от того красивого пальто, которое я тебе выбрала? Явно лучше, чем твое кожаное недоразумение! Из чистой шерсти! А ты — «не мой стиль»! — У меня есть одежда, мам, — цежу в ответ, пытаясь придти в себя, плотнее запахивая на груди гигантскую толстовку. — Это? — Мать брезгливо ткнула пальцем в мою сторону. Ухоженный ноготь с идеальным французским маникюром завис в сантиметре от ткани. — Это мешок для мусора, а не одежда. Ты прячешься в этом тряпье, как улитка. Ты же девочка, Саша! У тебя фигура, у тебя… — взгляд хищных глаз метнулся к моим запястьям, которые я рефлекторно, слишком резко спрятала в длинные рукава. Не успела. — Ты опять набила эту гадость?! — Резко перехватывает мою руку, дернув рукав вверх, обнажая свежую татуировку, перекрывающую старые, тонкие белые шрамы. — Это графика, мам. — Это грязь! — Взвизгнула она, отшвыривая мою руку, словно та была заразной. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Это дешево, Саша! Она почти закричала, но тут же осеклась, покосившись на дверь, за которой сейчас курил Виктор, и перешла на яростный, змеиный шепот, который был страшнее крика. — Я родила тебя с чистой кожей! А ты? Ты заливаешь себя чернилами, как последняя зэчка! Кто на тебя посмотрит? Кому ты нужна будешь с этими «картинками»? Думаешь, Виктору приятно видеть это за своим столом? Думаешь, приличный мужчина захочет взять за руку девушку, которая выглядит как парта в школе для умственно отсталых?! Каждое слово было как пощечина. Звонкая, хлесткая. — Нормальные девочки носят браслеты, а не колючую проволоку под кожей! Посмотри на Алину! Ну конечно. Куда же без Алины. Святая великомученица Алина, покровительница зубрил, маминых несбывшихся надежд и моего комплекса неполноценности размером с небоскреб «Москва-Сити». Дочь Виктора от первого брака, которую мать любила, кажется, больше, чем меня. Ну, или просто любила то, что Алина была удобной, дорогой функцией, не создающей проблем и не требующей ремонта. — Девочка встала в шесть утра! — Мама молитвенно сложила руки, глядя куда-то в потолок, где, видимо, среди лепнины обитал сияющий лик святой Алины. — Пробежала пять километров в парке. Приняла контрастный душ. Повторила китайские иероглифы. Она готовится к олимпиаде, у нее цель, у нее будущее! Она свежая, как роза! А ты? Ты похожа на увядший лопух! — Может, ей памятник поставить, а? Прижизненный? Из сусального золота? — Огрызаюсь, чувствуя, как внутри, сквозь пелену похмелья, закипает обида. Жгучая, детская, иррациональная обида, от которой щиплет в носу. Почему она никогда не спрашивает, почему у меня трясутся руки? Почему ей не интересно, от чего я бегу на эти крыши? Почему я для нее всегда черновик, грязный набросок, а Алина — это тот самый чистовик, написанный ровным, каллиграфическим почерком на дорогой бумаге?! Я ведь знаю, что ее «святая» шестнадцатилетняя Алина вчера тоже тусила. Я видела ее сториз в час ночи. Она плясала на барной стойке в каком-то мажорном клубе, — в который пропустили эту малолетку на деньги ее любимого папочки! — заливая в себя «Лонг-Айленд» так, словно это святая вода. Этой идиотке всегда хватало пары коктейлей, чтобы превратиться в развратную императрицу, но у нее была суперспособность, которой природа меня обделила: ведьминский метаболизм. Она могла тусить до трех ночи, а в шесть утра встать, выпить смузи, натянуть улыбку и пойти бегать, сияя здоровьем, пока я умираю от одного вида солнечного света. Это было вселенски несправедливо. Я расплачивалась за каждый глоток, а ей все сходило с рук. Я могла бы сейчас сказать, сдать ее с потрохами, показать матери скриншоты, где ее «роза» висит на шее у какого-то тридцатилетнего мажора с расстегнутой блузкой. Но я молчу. Потому что крысятничать — это удел слабых. А я, несмотря на трясущиеся руки и тошноту, все еще планирую сохранить хоть какие-то остатки самоуважения. — Прямо здесь, в центре кухни и поставим, — продолжаю язвить, потому что это единственная защита, которая у меня осталась. — Будем хороводы водить, м? Че бы нет? О, кстати, мам! А, может, будем ей ноги мыть и воду пить? — Продолжаю, чувствуя, как меня несет. — Она же у нас проект года. А я так, черновик, который стыдно людям показывать. — Не язви! — Шипит мать, метнув на спину Виктора быстрый, испуганный взгляд, и подходит ко мне вплотную. — Посмотри на себя! В зеркало посмотри! Ты же вылитый отец! Тот же взгляд, та же сутулость, то же наплевательское отношение ко всему, что я делаю! Ты даже стоишь, как он! Воздух выбило из легких. Она знала… Она, сука, прекрасно знала, что сравнение с отцом — это запрещенный прием — это кнопка «уничтожить Сашу». Отец был добрым, когда был трезвым. В моих детских воспоминаниях, пробивающихся сквозь туман лет, он носил меня на плечах, чтобы я могла достать до веток сирени; покупал самое вкусное мороженое в вафельном стаканчике и учил рисовать мелками на асфальте, когда мир казался огромным, цветным и безопасным. Но мать помнила другое. Она помнила только то, как он пропил телевизор, как занимал «до получки» у соседей, сгорая от стыда, и как она тащила его, обоссанного и пьяного, с лестничной клетки, проклиная день их свадьбы. И теперь она видела его во мне. — Ты хоть понимаешь, Александра… — ее голос дрожал от сдерживаемой ярости и панического страха потерять все, что она построила. Она вцепилась мне в плечо, тряхнув с такой силой, что ее острые ногти больно впились в кожу через толстую ткань худи. — Ты хоть понимаешь, что если бы не он, — короткий, благоговейный кивок в ту сторону, где маячил силуэт Виктора. — Мы бы до сих пор гнили в той хрущевке, считая каждую копейку! Ты бы донашивала вещи за двоюродными сестрами! Жрала бы пустые макароны! Ты этого хочешь?! Ты хочешь обратно в то болото, к алкашам, наркоманам и нищете?! Внутри что-то оборвалось. Тонкая струна терпения лопнула с оглушительным звоном. — Может, и хочу! — Вырывается прежде, чем успеваю прикусить язык, пока с силой веду плечом, сбрасывая ее руку. — Там хотя бы дышать можно было! А здесь все искусственное, даже ты! Мама задохнулась от возмущения. Ее лицо пошло такими красными пятнами, что даже идеально наложенный тон не мог скрыть этот прилив крови. — Что ты сказала? Я видела, как дрожат ее губы. Она ждала извинений. Ждала, что я сейчас испугаюсь, упаду в ноги, буду рыдать и говорить: «спасибо, мамочка, что продала себя подороже ради нас, спасибо, что нашла нам спонсора». Но я стояла и смотрела на нее сухими, воспаленными глазами. — Ничего, — отворачиваюсь, глядя в окно, на идеальный газон внутреннего двора, который выглядел таким же мертвым и пластиковым, как и вся наша жизнь. — Я сказала, что опаздываю на физру. — На физру она опаздывает… — передразнивает меня с такой горечью, что на секунду мне стало жаль ее. Почти. Где-то очень глубоко. — Ты жизнь свою опаздываешь жить, Александра. Ты ее просыпаешь. И просираешь. — Спасибо за завтрак, — бросаю, ставя чашку на мрамор так резко, что коричневая капля выплеснулась на девственно чистую поверхность. Мама охнула так, словно я плеснула серной кислотой ей прямо в лицо. Она тут же схватила салфетку, бросилась к пятну, начиная яростно, маниакально оттирать крошечное загрязнение, бормоча про то, что пористый мрамор впитывает грязь, что это не отмыть, что Виктор увидит… терла камень с таким остервенением, будто пыталась стереть само мое существование из этой кухни. — Свинья, — шипит себе под нос, не глядя на меня, продолжая полировать столешницу. — Просто неблагодарная свинья. Вся в папашу. Я постояла секунду, глядя на ее согнутую спину в дорогом шелке, — глядя на женщину, которая любила вещи больше, чем собственную дочь, — глядя на того человека, который боялся пятна на столе больше, чем шрамов на моих руках. Ком в горле стал таким огромным, что дышать стало невозможно. — Я тоже тебя люблю, мам. Слова падают в пустоту. Она даже не обернулась, продолжая тереть столешницу с остервенением маньяка, уничтожающего улики. Ожидаемо. И от этого немного больно. Невесело усмехаюсь, разворачиваюсь и выхожу в коридор, чувствуя, как по щеке скользит что-то горячее. Я не плакала, нет! Плачут те, у кого есть надежда, что их пожалеют… а я просто протекала, как дырявая крыша, которую некому починить, и под которую вечно льет ледяной, равнодушный дождь. Домофон пиликнул, разрывая гнетущую, наэлектризованную тишину квартиры, как спасательный гонг на ринге, когда ты уже лежишь в нокауте, сплевывая кровь на настил. — Это за мной! — Кричу в сторону кухни, даже не оборачиваясь, стараясь, чтобы голос не дрожал, и срываю с вешалки куртку. Пальцы не слушались, они были деревянными от напряжения. Молния, как назло, заела на середине, вцепившись в подкладку, но мне было плевать. Я дернула ее раз, другой, чуть не вырвав собачку с мясом, плюнула и накинула куртку нараспашку. Сунула ноги в кеды, сминая пятки, даже не пытаясь их зашнуровать — шнурки змеями расползлись по полу, — и вывалилась за дверь. Бежать. Просто бежать отсюда. Наплевать на нормативы, на «хвосты» в деканате, на сердце, которое билось где-то в горле перебитой птицей, на тошноту, подступающую к кадыку. Хэнк сейчас казался мне самым безопасным местом на земле. Его машина была бункером, капсулой спасения, герметичным батискафом, единственной точкой в этой вселенной, где меня не будут сравнивать с «идеальной» сестрой, сканировать этими сальными глазами и попрекать дурной генетикой отца-алкоголика. Я выскочила на лестничную клетку, едва не сбив с ног консьержа, который как раз полировал листья фикуса. Он проводил меня своим фирменным взглядом цепного пса, охраняющего покой господ, но мне было все равно. Только в лифте, увидев свое отражение в зеркальных панелях, я поняла, что у меня действительно текут слезы. Яростно вытираю щеки рукавом, размазывая тушь, и бью кулаком по кнопке первого этажа. Внизу, у самого подъезда, нагло перекрыв проезд для «приличных» жильцов, стояла машина Хэнка. Сам он курил рядом, прислонившись бедром к капоту, и лениво выпускал дым в серое, низкое небо. В одной руке блондин держал телефон, что-то листая большим пальцем, а на капоте рядом с ним, как священное подношение, стоял тот самый жирный от масла крафтовый пакет с булкой и запотевшая от холода банка белого энергетика. В этом его спокойствии было что-то раздражающе-надежное. Пока мой мир рушился, осыпаясь штукатуркой мне на голову, Хэнк просто стоял, курил и скроллил ленту. Если так подумать, они даже в этом с Кисой были похожи — оба умели класть болт на реальность, просто Киса делал это с истерикой, а Хэнк с олимпийским спокойствием. Увидев меня, — вылетающую из парадной с перекошенным лицом, с глазами на мокром месте, в расстегнутой куртке, под которой виднелась мятая толстовка, и с волочащимися по мокрому асфальту шнурками, — парень изменился в лице. Расслабленная полуулыбка мгновенно исчезла, стертая, как ластиком; брови сошлись на переносице. Он резко выпрямился, отталкиваясь от машины, и одним коротким, нервным движением отбросил недокуренную сигарету в сторону, — я даже не посмотрела, куда она упала, просто увидела периферийным зрением рыжую дугу искр, рассыпавшихся по мокрому асфальту. Хэнк сделал широкий шаг мне навстречу, сокращая дистанцию, словно собирался ловить меня, если я вдруг решу упасть прямо здесь, на брусчатку. Его фигура нависла надо мной, перекрывая серое небо, и цепкий, сканирующий взгляд метнулся по моему лицу, фиксируя повреждения с точностью судмедэксперта: красные, опухшие глаза, дрожащие, искусанные губы, свежая, еще не зажившая ссадина на скуле. — Ты чего? — Спрашивает вместо приветствия. Голос низкий, без привычной иронии. Я затормозила в шаге от него, шмыгнула носом и резко, агрессивно натянула капюшон поглубже, пытаясь спрятаться в нем, как в раковине. Мне было стыдно. Стыдно, что он видит меня такой — размазанной, жалкой, побитой жизнью, — чувствую себя дворнягой, которую вышвырнули на мороз за то, что она нагадила на ковер, и теперь она скулит у порога. — Ничего, — хриплю, отводя взгляд в сторону, на его переднее колесо, разглядывая протектор шин так, будто это самая интересная вещь в мире. — Аллергия. На пыльцу. И на родственников. — Смирнова, — конечно, он не купился. Хэнк никогда не покупался на мое вранье. Парень протянул руку и, игнорируя мои вялые попытки увернуться, зацепил пальцем край моего капюшона. Чуть приподнял его, заставляя меня поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Кто обидел? — Никто, — вру, сглатывая соленый, горький ком, застрявший в горле. — Просто… день не задался. Поехали, а? Он смотрел на меня еще пару секунд, внимательно и изучающе, словно решая, стоит ли подниматься в квартиру и устраивать допрос с пристрастием моей матери, или просто запихнуть меня в машину, включить печку на максимум и отпаивать сладким чаем. В его серых глазах не было жалости, которую я так ненавидела… там было понимание. Тяжелое, мужское понимание того, что иногда семья — это не тыл и не «дом, милый дом», а линия фронта, где не берут никаких пленных. — Ладно, — выдыхает, убирая руку от капюшона, но тут же перекладывая ладонь на мое плечо. — Садись. Булку жрать будешь? — Буду, — всхлипываю, чувствуя, как меня отпускает. — Если там корицы много. — Там дохрена корицы. Специально выбирал самую «грязную». Липкую, чтоб все руки потом в сахаре были. Он открыл передо мной дверь пассажирского сиденья, как швейцар, и, пока я залезала внутрь, прячась в темноту тонированного салона, я слышала, как Хэнк тихо выругался, — не на меня, — на тот идеальный, фальшивый дом, из которого я только что сбежала, как из горящего здания. Святой человек. Идиот, конечно, что возится со мной, но святой.