5.1. Асфиксия.

«Если долго смотреть в бездну, бездна начинает смотреть на тебя.

А если долго смотреть на Сашу Смирнову, то можно ебануться окончательно».

***

Иван Кислов.

— Ну возьми ты, сука, трубку! Рефлекторно сжимаю телефон, пытаясь выдавить из этого мертвого кирпича хоть какой-то звук, кроме этих ебучих, монотонных гудков. Они капали на мозг, как китайская пытка водой. Раз. Два. Три. Сброс. — Да блять! Сигарета, зажатая в зубах, уже начала прожигать фильтр, наполняя рот вкусом паленой ваты. Огонек больно куснул пересохшую нижнюю губу, но я даже не поморщился, просто выплюнул тлеющий огрызок под ноги, прямо в лужу на бетонном полу, тут же подкуривая новую. Холодный ветер с залива трепал расстегнутую куртку, пытаясь забраться под ребра, но мне было жарко. Нереально, адски жарко. Меня колотило изнутри мелкой, паскудной, неконтролируемой дрожью. То самое состояние, когда твой мотор все еще гонит отравленную кровь по венам со скоростью двести ударов в минуту, а ты сам газуешь вхолостую, стирая шестеренки в пыль. Хотелось кого-нибудь ударить — желательно чем-то тяжелым, тупым, с размаху, и желательно по морде, — раскроить костяшки о кирпичную стену, разнести этот ебучий балкон в щепки, выбить стекло голыми руками; выпустить эту панику из себя через чужую или свою физическую боль, потому что то, что творилось в голове, вытерпеть было невозможно. Телефон в руке внезапно дернулся, завибрировав, и экран вспыхнул. Сердце, до этого бившееся где-то в районе гланд, делает мертвую петлю и с размаху бьется о ребра. Ледяные пальцы судорожно вбивают пароль, почти проламывая стекло. Резко вскидываю мобилу к лицу, едва не выронив ее негнущимися пальцами, но надежда сдохла быстрее, чем я успел моргнуть. На заблокированном экране висело четыре новых уведомления из Телеги. Не от нее. Сука. @gendos_z: Голосовое сообщение, 0:08 @gendos_z: Кис, ты где пропал? давай, подлетай, хули ты там киснешь. разрядишь обстановку, а то че ты как неродной. Блять, Гена. Только тебя мне сейчас для полного счастья не хватало. Стиснув зубы так, что, кажется, скрипнула даже эмаль, свайпаю по уведомлению, прикладывая динамик к уху: — Кис, ты где гасишься? Мы тут на хате у Малого осели. Тут две телки с педа подтянулись. Нормальные такие, вообще без загонов, прям твой формат, — на фоне орет какой-то ублюдский кальянный рэп, звон стекла, девичий визг, и довольный, слегка заплетающийся голос Зуева: — Одна вообще про тебя спрашивала, говорит, помнит тебя с прошлой тусы. Давай, подлетай, пока мы их не разобрали. Расслабишься хоть. Меня аж передернуло. Я стою на ледяном балконе, вторые сутки на ногах, у меня мотор стучит так, что сейчас ребра проломит, а перед глазами только эта ебанутая руферша, висящая над черной водой. Какие, нахуй, телки? Яростно тыкаю замерзшим пальцем в клавиатуру, промахиваясь мимо букв:

@kis_low: завали ебало и отдыхай, Ген.

я занят.

не до вас щас.

@gendos_z: ебать ты душный стал. опять Смирнова мозг выебла? братан, забей, пусть проспится. ты ей не нянька. она вечно на каких-то своих шизах. скинь этот балласт хоть на вечер. тут реально сок, отвечаю. Балласт? Эта сука Зуев, из-за которого я и вписался в мутки с Ринатом, называет Саню балластом?! Палец зависает над клавиатурой, но Гена, окрыленный алкоголем и безнаказанностью расстояния, продолжает строчить, добивая собственную могилу: @gendos_z: реально, Кис, заебал уже. у тебя фляга свистит из-за нее. ладно бы вы там еблись, так ты ж даже не трахаешь ее! нахуя тебе эта драма? каблучишь ради бабы, которая тебе даже не дает. это вообще диагноз, братик. хорош страдать хуйней. телки ждут. приедешь? Нет, я ему внатуре въебу. Для таких как Гендос, весь мир сузился до размеров отверстия между чужих ног: в его башке просто не укладывается, как можно рвать себе жилы, не спать ночами, вытаскивать человека с того света и сходить с ума от одного пропущенного звонка, если в конце этого квеста тебе не отсосут где-нибудь в туалете. Мне вдруг до одури, до зуда в сбитых костяшках захотелось узнать адрес этой гребаной вписки — не для того, чтобы «расслабиться»! — а для того, чтобы приехать туда, выбить дверь с ноги, взять этого уебка за шкирку и впечатать его тупую, довольную рожу в раковину раз, другой, третий, пока он не захлебнется собственными зубами и не забудет ее фамилию навсегда.

@kis_low: еще одно слово про нее.

и я приеду на эту хату только для того, чтобы засунуть этот телефон тебе в глотку плашмя.

вместе с твоими телками.

усек?

@gendos_z: понял-принял. агрессия — первый признак недотраха, брат. Не успеваю указать маршрут, где ему следует затеряться, как следом прилетает фотография: мутное, размазанное селфи на фоне какого-то уебищного советского ковра. В кадре потная, довольная рожа Гены и две девицы: одна пытается сделать губы уточкой, а вторая показывает язык и держит в руке пластиковый стакан. @gendos_z: Алинка сказала, что у тебя ахуенные скулы и она бы тебе дала. если че, это которая блондинка. зря ты, братик. мог бы щас не телефон мне в глотку пихать, а кое-что другое и не мне))) остывай давай. Блять, да у меня эти скулы торчат, потому что я жрал последний раз позавчера, а спал нормально вообще в прошлой жизни! От их довольных, тупых, бессмысленных рож меня физически пробивает на блевоту. Они там бухают, трутся друг о друга на фоне этого пыльного ковра, искренне думая, что это и есть предел мечтаний, а я стою здесь, с вымороженными до костей легкими, и готов перегрызть себе вены, потому что одна ебанутая не берет трубку. Мы с Гендосом вроде бы в одной лодке, в одном дерьме варимся, мутим одни и те же дела, но сейчас мне кажется, что мы на разных ебучих планетах. Смирнова вечно морщила нос, когда он появлялся на горизонте — ее лицо принимало такое выражение, будто она только что наступила в свежую собачью кучу своими любимыми мартинсами, — и она искренне не одупляла, хули я вообще забыл рядом с таким приматом. Для нее Зуев был просто говорящей гориллой в спортивках, эволюция которой затормозила где-то на этапе изобретения нефильтрованного пива, глухой тонировки на лобовом и пацанских цитатников из ВКонтакте. — Объясни мне, Кис, чисто с точки зрения биологии, — выдавала она, брезгливо глядя, как Гендос на другой стороне улицы пытается с ноги открыть заклинившую дверь своей тачки, матерясь на весь район. — У вас симбиоз? Ты эволюционируешь за двоих, а он отпугивает от тебя нормальных людей своим ебалом? Потому что Зуев щас выглядит так, будто попросит у меня банан, а если не дам — кинет в меня своим говном. — Он мне вместо монтировки, Сань, — лениво отзывался я, стряхивая пепел прямо под ноги и наблюдая за ее перекошенным лицом. — А банан я ему сам куплю, не ссы, в тебя кидаться не будет. Я его дрессирую. Сама-то она явно считала себя сложной натурой с бездонным внутренним миром, травмами и экзистенциальными кризисами, которые нужно было регулярно заливать химией и присыпать пеплом от сигарет. А Гендос? Гендос сложных слов не знал в принципе. В его словаре «экзистенциальный кризис» переводился как «хуево похмелился», «депрессия» лечилась плотным накуром, а «паническая атака» вообще считалась выдумкой истеричных баб, которым нехуй делать. Они сцеплялись каждый гребаный раз, стоило им оказаться в одном замкнутом пространстве, — но парадокс был в том, что сам Зуев относился к ней вообще без негатива, — Гендос просто гыгыкал в ответ на ее многоэтажные подъебки, флегматично чесал яйца и миролюбиво протягивал ей банку пивасика, дымящийся косяк или недоеденный беляш: — Да ладно тебе пылить, малая. Че ты как неродная? Тебе мужика нормального надо, вот ты и злая. — Ага, такого как ты, Ген? — Тут же взвивалась Смирнова, ядовито щурясь. — Чтобы мы вместе сидели на кортах у падика, лузгали семки и обсуждали, как просели пружины на твоем ведре? Я от одной мысли об этом уже хочу выйти в окно. — Мое ведро еще твой гроб повезет, не каркай, — добродушно парировал Зуев, смачно откусывая от беляша так, что по подбородку тек жир. — Слышь, че? Дать куснуть? Мясо, между прочим. Собачье, небось, но вкусно. — Я лучше крысиного яда выпью, чем буду есть это дерьмо. Сашка демонстративно отсаживалась на край лавки. — Интеллект, блин, как у инфузории-туфельки, — бурчала она себе под нос. — Инфу… кого? — Гена зависал на секунду, а потом отмахивался свободной рукой. — Слышь, ты не умничай. Слишком умные бабы кончают с сорока котами, а не с мужиками. Будь проще, и к тебе потянутся. Ее это выбешивало еще больше — Сашка начинала сама шипеть, как кошка, а я сидел рядом, курил и ловил извращенный кайф, наблюдая за этим цирком, — мне нравилось, как Смирнова бьется о глухую стену зуевского похуизма. В эти моменты с нее слетала вся эта суицидальная, депрессивная шелуха. Она отвлекалась от своих загонов, переставала смотреть в пустоту стеклянными глазами и становилась просто живой: злой, настоящей девчонкой, на щеках которой горел румянец, — девчонкой, которая скорее готова вцепиться обидчику в кадык и вырвать его зубами, чем быть покорной жертвой обстоятельств, сложившей лапки. И я специально не вмешивался, позволяя ей выпускать пар. Вот только нравилось мне это ровно до того момента, пока Зуев не открыл свой ебальник не по теме. Помню, сидели мы как-то прошлой зимой в промерзшем гараже, копаясь в движке его убитой бэхи под натужный, трещащий гул старого масляного обогревателя. Гендос затянулся, пустил густое сизое облако в прокопченный потолок, почесал подбородок грязной рукой и философски выдал: — Братан, баба, которая лезет на ебучий башенный кран чисто по фану и глушит водку из горла без запивона — это, конечно, сильно. Уважаю. Но ебать ее, наверное, пиздец как страшно. Вдруг ее переклинит, и она реально откусит чего-нибудь в процессе? Или порчу нашлет. Дикая она у тебя какая-то. Реально, как бешеная. Я тогда чуть не въебал ему прямо там, не вставая с перевернутого ведра. Кулаки сами сжались до хруста в костяшках, а адреналин плеснул в кровь так резко, что в глазах на секунду потемнело. Само сочетание слов «Смирнова» и «ебать» в одной чужой фразе, даже гипотетически, сорвало мне предохранители наглухо. Внутренний цербер взвизгнул, сорвался с цепи и потребовал взять тяжелый металлический разводной ключ, который валялся прямо у моего кроссовка, и вбить его Гендосу в череп. Вбить так, чтобы он не то что говорить о ней, а чтобы он вообще забыл, как она выглядит, как ее зовут и что она, блять, существует на этой планете. Не смотри. Не обсуждай. Не смей даже, сука, представлять. Но я вовремя вдарил по тормозам. Сглотнул едкую слюну, разжал пальцы и заставил себя просто хмыкнуть, потому что вовремя понял: Зуев не вкладывал в это никакого сального, блядского подтекста, — он не дрочил на нее в темноте и не прикидывал, как бы затащить ее в койку на заднее сиденье своей развалюхи, — в его системе координат, где все бабы делились на понятные категории «даст/не даст», эта фраза была высшим уровнем признания. Зуев воспринимал Сашку скорее как своего братана, у которого по какой-то досадной генетической ошибке просто нет члена, но зато есть ебанутый характер. Он явно видел в ней только прикольную, хоть и наглухо отбитую компаньонку для тусовок, — ту самую бабу, которая, если ее перекроет, может не задумываясь вырубить кого-нибудь пустой бутылкой, когда начнется жесткий замес, а потом пойти курить, перешагивая через тела. Хотя, справедливости ради, пока Смирнову так жестко не крыло. И я делал все, чтобы не накрыло. Для этого в ее жизни был я — это была моя личная монополия: вырубать, быковать, принимать удар на себя и защищать ее от всего этого дерьма, — Гендос это инстинктивно чувствовал, поэтому и держал дистанцию, общаясь с ней больше, как с младшим, немного нервным братом, чем как с девчонкой. Для меня же Гендос был… чем-то вроде стабилизатора напряжения. С Саней меня вечно выкручивало на максимум. Одно неверное движение, одно неправильное слово, и нас разносит на куски от ее загонов или моей агрессии. С Хэнком приходилось постоянно держать ебало, фильтровать базар и поступки, и не палиться перед его папочкой-ментом, чтобы не рушить его правильный, выстроенный по линеечке мир. Хэнк — это ответственность. Саня — это оголенный, кровоточащий нерв. А с Геной можно было просто быть тупым куском мяса. Он не лез в душу, потому что элементарно не знал, где она находится, и есть ли она у людей вообще. Его интересовали только бабки, которые можно по-быстрому поднять с веса; трава, от которой можно расслабиться; тачки, чтобы дать угла на парковке; и телки, готовые раздвинуть ноги за бесплатный коктейль и ночные покатушки. Рядом с ним не нужно было притворяться сложным; не нужно было никого спасать, копаться в своих гнилых мозгах или с ужасом думать о том, что мы все сдохнем до двадцати пяти. С ним можно было просто отключить голову, упасть на самое дно животной деградации, жрать шаурму на капоте, ржать над максимально тупыми, сортирными шутками и чувствовать себя… нормальным. Обычным, сука, пацаном с района, у которого из проблем только то, где намутить пива после одиннадцати. Но сейчас эта его простота казалась мне не спасением, а ебучей лоботомией.

@kis_low: передай своей Алинке, пусть свернет губы трубочкой и пиздует нахуй.

желательно вместе с тобой.

и я тебе не шучу.

еще раз откроешь свой рот в сторону Сани, я тебе внатуре челюсть сломаю.

если че, это не угроза.

это спойлер на твое ближайшее, сука, будущее.

завали ебало и не пиши мне сегодня.

Вижу, как он читает, — вижу эти ебучие две синие галочки, — и видимо, даже сквозь алкогольный угар до него дошло, что я сейчас нихуя не шучу и не бросаюсь словами. Вверху снова загорается «печатает…». А, не. Нихуя не дошло. @gendos_z: 🤡🤡🤡 ебать ты рыцарь печального образа стал, Кис. каблук без бабы. это надо уметь так вляпаться. ладно-ладно, проехали. береги нервы для своей принцессы. мы бухать.

@kis_low: сука.

хули ты меня бесишь?

еще одна ахуительная шутка, и я прям щас одеваюсь и еду обратно к Ринату.

кидаю ему этот ебаный сверток на стол.

и говорю, что сделка отменяется.

мол крокодил Гена пошел в отказ.

посмотрим, как ты будешь баб клеить, когда тебя в багажнике в порт на разгрузку повезут.

Вверху экрана тут же, без задержек, замелькало «печатает…».

@gendos_z: ебать, Вань, тормози!!! ты че?! братан, ну не гони! я ж по-братски, чисто поржать. ты только с темы не соскакивай. все, меня тут нет. ебало на замок.

@kis_low: исчезни нахуй.

Заношу руку, чтобы реально, со всей дури, впечатать телефон в кирпичную стену балкона. Хочется просто орать. Громко. Срывая связки. Но вместо этого я тяжело, со свистом выдыхаю, блокируя телефон, и с силой ударив пальцем по кнопке, швыряю его на подоконник. «Ты ей не нянька». «Пусть проспится». Легко пиздеть, когда тебе похуй. А мне, сука, не похуй. Мозг, воспаленный паранойей и остатками химии, услужливо подкидывал варианты, один страшнее и правдоподобнее другого. Даже если бы захотел, не мог остановить этот процесс, потому что на отходах ты себе не хозяин — ты просто зритель в кинотеатре, где крутят твои самые ебанутые страхи, — мысли скачут, как блохи, вгрызаясь в подкорку: Вдруг ее накрыло на лестнице? А если мотор не выдержал? Представил, как она лежит там, между пролетами… бледная, с синими губами и остановившимся взглядом. Пальцы с содранным лаком царапают бетон, пытаясь зацепиться за жизнь, пока химия рвет сосуды. Пена изо рта. Сбивчивый, сипящий хрип. И никто, блять, ни одна сука из соседей не выйдет на лестничную клетку, не вызовет скорую, потому что все посмотрят в глазок, брезгливо сморщат носы и подумают, что это просто загнулся очередной малолетний торчок. А если дошла до квартиры? Заперлась в своей идеальной, стерильной ванной и отрубилась в теплой воде. Тихо, без бульканья и криков, ушла на дно, пока ее мать полировала ногти или пила кофе в соседней комнате, даже не подозревая, что ее дочь прямо сейчас превращается в труп за стенкой… Вода заливается в легкие, вытесняя воздух, а меня там нет, чтобы вытащить ее за шкирку… Или она решила, что моста ей мало? Вдруг ее перемкнуло, и она полезла на крышу своей элитки, чтобы «потрогать звезды»?! Она же руферша, хуева экстремалка, которую тянет к краю, как магнитом. Шаг вперед, раскинутые руки, чувство абсолютного полета на три секунды, ветер свистит в ушах… а потом асфальт. Каждая мысль отдавалась реальной, физической болью, простреливающей виски, — чувствовал, как по спине, прямо по позвоночнику, медленно ползет ледяная капля пота, — в груди нарастала тяжесть, словно кто-то залил мне в легкие свинец, и он теперь ворочался там, царапая изнутри, не давая сделать полноценный вдох. Собственная тень на стене балкона вдруг показалась мне чужой, слишком резкой, как будто она могла оторваться и шагнуть ко мне, чтобы задушить; периферийное зрение постоянно фиксировало какое-то хаотичное движение в углах: мелькание черных пятен, чьи-то силуэты… но когда я резко туда поворачивался — там была только темнота, облупленная краска и ржавые трубы, — гребаная классика амфетаминового психоза. Я знал симптомы, знал, как это работает, но знание нихуя не помогало. Рациональная часть мозга билась в истерике где-то в самом темном углу черепной коробки, умоляя успокоиться, пока паранойя устраивала кровавый карнавал, выкручивая громкость на максимум. Где-то вдалеке завыла сирена скорой помощи, и этот звук полоснул по натянутым нервам так, что я дернулся всем телом. За ней поехали? — Сука… сука, сука, сука… — хриплю, с силой втирая пальцы в виски, пытаясь физически выдавить эти картинки из головы. Снова хватаю телефон, стряхивая пепел прямо на бетонный пол, и открываю ее контакт — экран мигнул, выхватывая из темноты до боли знакомое лицо, — на фотке Смирнова смеялась во весь рот, запрокинув голову так, что на шее натянулись жилы. Ветер швырял ей в лицо растрепанные, выжженные солнцем волосы, они лезли в рот, а она, щурясь, целилась в объектив пальцами, сложенными в пистолет: «Пиф-паф, Кис. Ты убит» Ага. Убит. Контрольным в голову. Навылет. И мозги по стенке. Пророческая хуйня, Сань. Ты всегда умела накаркать. Где это было? Моргаю, пытаясь сфокусироваться, пока очередные гудки продолжают сверлить мозг. Какой-то сраный клуб на набережной? «Малибу»? Или «Ибица»? А может «Сан-Тропе»? Похер. Я их не различал. Для меня они все были одинаковыми архитектурными абортами. У местных креативщиков фантазия заканчивалась на названиях курортов, которые они видели только в буклетах турагентств, которые никогда не смогут себе позволить. Они тупо лепили эти пафосные неоновые вывески на облупленные фасады бывших советских столовых, искренне думая, что если назвать помойку «Монако», то тараканы там станут элитными и наденут фраки, а местная гопота превратится в аристократов. Помнится, это был конец июня. Жара стояла такая, что даже ночью было плюс тридцать пять. Асфальт плавился, прилипая к подошвам, а кондиционеры в том душном подвале с низкими потолками, который гордо именовался «лаунж-баром», кажется, сдохли в муках еще при царе Горохе. Мы отмечали окончание первой сессии, — или то, что нас не отчислили? — уже не помню повод, помню только животную необходимость нажраться до состояния нестояния, чтобы стереть из памяти лица преподов, духоту аудиторий и этот серый, пыльный город, который к июню превращался в духовку. Пока я цедил выдохшееся пиво, стараясь не думать о том, что в нем больше мочи, чем хмеля, Смирнова уничтожала барные запасы, заливаясь какими-то химозными коктейлями типа «Голубой лагуны». От этой дряни язык у Сашки красился в синий цвет, как у чау-чау, а желудок наверняка молил о пощаде, но ей было плевать, потому что поверх алкоголя мы оба полировали реальность теми самыми лизергиновыми марками, которые Смирнова достала через какого-то Питерского знакомого, которого каким-то хером занесло в наше солнечное захолустье искать смысл жизни. Смысл он не нашел, зато нашел покупателей. Сашка тогда стянула у кого-то дурацкие солнечные очки в форме розовых сердечек, — кажется, у Хэнка, который отобрал их у своей сестры? — нацепила их на нос, повиснув на моей шее, с неебически расширенными зрачками, скрытыми за розовым пластиком, и орала, что мы легенды. Что мы избранные. Что мы сейчас выйдем отсюда, ограбим банк, угоним тачку — обязательно кабриолет, блять, хотя в Коктебеле кабриолеты бывают только у армян, или у таких же отбитых, как мы, но с богатыми папиками, — и уедем в закат. Бонни и, сука, Клайд. Я тогда ржал, держа ее за талию, чтобы она не рухнула с барного стула, и говорил ей прямо в ухо, стараясь переорать долбежку сабвуфера, что из нас Бонни и Клайд, как из говна пуля. Максимум — это Тимон и Пумба, которые решили пуститься во все тяжкие, — «Акуна Матата», блять, только вместо жуков мы жрем колеса, а вместо джунглей у нас засранный подъезд. Ну, или Чип и Дейл, у которых отобрали орехи, выгнали из дупла, и теперь они спешат на помощь только к барыге, потому что Гаечка давно сторчалась, работает на трассе и уже не может починить даже собственную кукуху, не то что самолет. — Сань, очки сними, они тебе обзор херят! — Почему?! — Орала она, хохоча. Потому что Бонни и Клайд были крутыми. Это была Америка тридцатых, стиль, драма, «Великая депрессия» с налетом голливудского шика и черно-белой пленки. У них были пушки — настоящие, тяжелые «Томпсоны» с дисковыми магазинами, а не китайские пластмассовые зажигалки в форме пистолетов, которые клинит через раз, и которыми стыдно даже сигарету прикурить, не то что банк взять, — у них была цель: они грабили банки, бросали вызов системе, уходя от погони на мощных «Фордах» с движками V8, поднимая пыль прерий. Вот только Сашка, походу, в своем розовом трипе забыла финал этой истории. В ее версии они, наверное, улетели на Луну и «жили долго и счастливо»? Верно, Сань? Ты же так это видишь? Красивая картинка для сторис. Жаль только, что пиздеж. В реальности Бонни и Клайда изрешетили пулями техасские рейнджеры. Не было там никакой гребаной романтики, никаких последних слов, пафосных речей и поцелуев на прощание, от которых плачут домохозяйки. Была тупая, крысиная засада в кустах у дороги. Было предательство «своего» же кента, отца одного из банды, который сдал их легавым, чтобы выторговать сынку поблажку. И сто тридцать пуль, — сто тридцать, Саня! — выпущенных за пару секунд из автоматов и дробовиков в один несчастный, ворованный серый «Форд». Эти двое даже не успели выйти из машины и достать свои пушки, прежде чем их превратили в кровавый фарш, нашпиговав свинцом, как дуршлаг. Бонни умерла с недоеденным сэндвичем в руке, а Клайду снесло полчерепа выстрелом из «Браунинга», так что его мозги забрызгали ее новое платье. Вот такой, сука, «хэппи-энд». А потом их изуродованные трупы возили по городам в открытом кузове эвакуатора и показывали за деньги, как уродцев в цирке или двухголовую корову. И толпа — та самая, сука, толпа, которая вчера ими восхищалась, читала про них в газетах и считала героями, — бежала за машиной, пялилась, пускала слюни и пыталась оторвать кусок на сувениры. Они лезли к трупам с ножницами и перочинными ножами. Отрезали локоны волос Бонни; кромсали окровавленную одежду; и пытались отпилить палец Клайду или хотя бы ухо, чтобы поставить дома на полку. Если это наша ролевая модель, Сань, то мы как-то херово идем к успеху. Нет, я, конечно, тоже планировал прожить эту жизнь по принципу «коротко, но ярко», — подписал этот контракт с дьяволом еще в четырнадцать, когда первый раз затянулся не табаком, — но даже я, со своим прожженным мозгом, понимал, что в моем исполнении «ярко» — это не праздничный фейерверк над ночным городом под аплодисменты толпы. Это, блять, вспышка метана в грязном, забитом мусоропроводе: громко, воняет, и забрызгивает дерьмом всех вокруг. Такие как я подыхают не от пуль героев. Нас не будут ловить федералы с вертолетами и мегафонами. Мы нахер никому не нужны, чтобы тратить на нас казенные патроны. И я принимал этот финал для себя. Я, сука, шел к нему уверенным, шаркающим шагом. Но я не хотел, чтобы Смирнова сдохла со мной за компанию. — Сфоткай меня, Кис! — Кричала она, перекрикивая басы. Смирнова шагнула ко мне вплотную, сложила пальцы пистолетом и с силой ткнула своим самодельным «стволом» мне в грудь. — Типа я щас выстрелю, и твое сердце разлетится на куски! Прям здесь! — Она кровожадно оскалилась. — Бам! И кровища везде! Тарантино отдыхает! — Стрелялка не выросла, Сань, — ухмыльнулся, перехватывая ее запястье. Она была пиздец какой забавной, — как взъерошенный дворовый котенок, который шипит на питбуля, пытаясь доказать, что он лев, — стояла передо мной искренне веря, что выглядит пиздец как опасно в этих дурацких розовых очках-сердечках на пол-лица. Где-то под ребрами, ровно в той точке, куда она давила своим выдуманным дулом, что-то дрогнуло. Сашка изо всех сил пыталась играть в жестокую, отбитую суку, а мне в тот момент хотелось просто засунуть ее за пазуху своей толстовки и унести нахуй из этого потного подвала. — Че ты руками машешь? Жертва должна стоять смирно и молиться! — Жертва тут только твой вестибулярный аппарат, — ржал ей в лицо. — Ты на отходах в дверной проем с третьего раза вписываешься, Ворошиловский стрелок. — Хер там плавал, — упрямо вздергивала подбородок. — Я в упор бью без промаха. Десятка из десяти. — Да ты в упор только хуйню нести можешь, — парировал я, поудобнее перехватывая ее запястье, чтобы не рыпалась. — И то с осечками. — Заткнись, а? Я смертоносная. — Ты бухая. И обдолбанная. Твоя максимальная смертоносность — это упасть на меня сверху и придавить своими костями. — Я тебя сегодня ночью подушкой задушу, — огрызнулась Смирнова, пытаясь выдернуть руку, но куда там. — Чисто из милосердия, чтоб мир от твоих выебонов отдохнул. — Ой-ой, пошли угрозы уровня детсада. Страшно, бля. У меня аж коленки затряслись от твоей крутости. Рефлекторно дернул ее на себя — чуть сильнее, чем следовало, и точно сильнее, чем позволяла наша дружба, — заставляя Сашку потерять равновесие и сделать еще полшага вперед. Прямо в меня. — Предохранитель хоть сними, прежде чем бычить, — выдыдохнул ей прямо в лицо. — А на мне нет предохранителей, — девчонка снова дернула рукой, пытаясь вырваться, но добилась лишь того, что я прижал ее еще ближе. — Опасная какая… страшно, шо пиздец. Че, прям сорванная башня, да? — Наглухо, Кис. Вынесу тебе мозги к ебеням и даже глазом не моргну. — Холостыми, Сань. Чисто шуму навести, — наклонился чуть ниже, так, что почти коснулся губами ее виска. От нее пахло сигаретами и чем-то сладким — этот запах проникал под корку, оседает на рецепторах и затягивает похлеще любой дури, — натурально затягивало. — Ты ж только пугать умеешь. — Проверим? — Бля, мне даже интересно, как ты будешь потом мой трупак прятать? Надорвешься же тащить, дистрофик. — По кускам расчленю. По пакетам и в море. Будешь рыб кормить. — Хуевый план, Смирнова, — протянул с издевкой, медленно скользя взглядом от ее глаз к губам и обратно. — Ты ж ленивая. Заебешься ножовкой махать. Да и не скинешь ты меня рыбам, жаба задушит. — Это схуяли? — А с того, что ты ебанутая. Оставишь себе какую-нибудь запчасть на память. Сердце там… или че поинтереснее. Заспиртуешь в банку и будешь под кроватью прятать, чтоб никто не спиздил. — Размечтался, — фыркнула Смирнова, но щеки явно порозовели. Это было заметно даже под этими идиотскими линзами. — Я из твоих костей пепельницу сделаю. Чтоб бычки об тебя тушить. Будешь хоть какую-то пользу приносить после смерти. — И часто ты обо мне так фантазируешь? — Чеканил каждое слово, сам ахуевая от того, какой двойной смысл прет из этой шутливой перепалки. — Каждый гребаный день, Вань, — Сашка явно пыталась быть раздраженной, но голос прозвучал на полтона ниже. — У меня даже плейлист для этого собран. Идеальный ритм для ножовки. — Под такую хуйню обычно романтику разводят, Смирнова. А не мясо рубят. — А я совмещу. Будет очень романтичное убийство. Свечи зажгу. Контрольный в голову и нет проблем. — Контрольный бьют в упор, Смирнова, — сделал шаг на нее, отсекая от толпы. Вынуждая отступить и вжаться лопатками в стену. — Не боишься брызгами запачкаться? У меня кровь дурная, хуй отстираешь. — А я не брезгливая, Кис. Хлоркой залью. Или сожгу вместе с твоей ублюдской толстовкой. — Да ты с меня эту толстовку стянуть заебешься. У тебя руки трясутся, снайпер, — оскалился, глядя, как она упрямо не отводила взгляд, хотя дышала уже чаще. — Я ее прямо на тебе порежу. На лоскуты. Чтобы ты, сука, прочувствовал. Меня плавило. Жестко, безвозвратно плавило. Наркота разгоняла кровь, гнала ее по венам с такой бешеной скоростью, что в ушах стоял белый шум, перекрывая даже музыку. А рядом с Саней у меня вообще отшибало тормоза наглухо. — Целишься в голову, а ствол держишь здесь. С силой вдавил ее сложенные пистолетом пальцы прямо себе в грудь, туда, где под ребрами, как ебаный перфоратор, колотилось сердце. — Ахуенный из тебя киллер, Смирнова. Никакой анатомии. Сашка прищурилась. Одна ее рука вдруг змеей выскользнула из-под моей жесткой хватки и издевательски медленно поползла по моей груди вниз. По животу. Прямо к ремню джинсов. — А если я прицел спущу? — Невинно хлопнула ресницами, пока ее пальцы остановились в гребаном миллиметре от пряжки. — Что тогда, Кис? Тоже скажешь, что холостые? Блять. Я резко выдохнул через сжатые зубы, чувствуя, как кровь отливает от головы и бьет по низам с такой силой, что темнеет в глазах. Резко, жестко, до легкого хруста в суставе перехватил ее вторую руку, сгребая оба ее тонких запястья в одну ладонь и дернул на себя так, что она врезалась в меня всем телом. Дыхание сбилось нахуй. Между нами не оставалось даже миллиметра. Ебаная, лютая химия. Пульс стучал прямо в паху, мозги плавились в вязкую кашу. Плюс я тупо давно никого не трахал. Три недели без разрядки — вот и результат, — обычный спермотоксикоз, помноженный на синтетику. Физиология, мать ее. Механика. Базовые животные инстинкты. Тогда меня бы порвало от любой теплой девки, которая потерлась бы об мой ремень. Поставь на ее место Ритку, Анжелу, да хоть ту страшненькую первокурсницу с филфака — реакция была бы точно такой же, — Саня тут ни при чем. Вообще ни при чем. — Если ты спустишь прицел туда, Смирнова, — прохрипел, склоняясь к самому ее уху так, что задел пересохшими губами холодный металл ее сережки. Голос сел, срываясь на вибрирующий скрежет. — То рикошетом разъебет нас обоих. Мы прямо тут и ляжем. — Боишься отдачи, Кис? Сашка облизнула пересохшие губы… и от этого простого жеста, химия в крови взрорвалась сверхновой, превращая остатки здравого смысла в пепел. — Я боюсь, что тебе оторвет руки, киллерша. Не твой калибр. — Выдохнул ей прямо в губы, борясь с животным желанием просто впиться в них зубами, разорвать эту дистанцию к херам и посмотреть, как она будет задыхаться уже по-настоящему. — Оружие в руках обезьяны — страшная штука. Тем более такое. — Сам ты обезьяна, — фыркнула она, пытаясь вывернуться, но голос дрожал. — А ствол у тебя, судя по всему, мелковат. Много шума, мало толку. Сука. От этой словесной игры окончательно сорвало резьбу. Внутренний зверь взвыл, требуя сатисфакции. Наркота ласково шептала прямо в мозжечок: — Давай. Прижми ее к стене. Покажи ей свой калибр. Докажи ей, что она пиздец как ошибается. Заткни ее дерзкий рот так, чтобы она стонала твое имя, а не язвила. Она же сама нарывается, сама провоцирует, сама лезет на рожон. Возьми то, что она сама тебе предлагает… Меня трясло. Пальцы на ее запястьях уже были готовы разжаться, чтобы перехватить ее за талию, смять ткань ее дурацкой юбки, вжать в себя так, чтобы выбить из нее весь этот сарказм, и вбить в нее всю ту дурь, что сейчас кипит в моих венах. Сашка тяжело сглотнула — я видел, как судорожно дернулась ее шея, чувствовал, как бьется ее пульс там, где мои пальцы железным кольцом сжимали ее запястья, — но взгляд не отвела. Так и смотрела снизу вверх, прямо сквозь эти свои дурацкие розовые стекла. Прямо в ту душу смотрела, которой у меня давно нет. Мозг начало конкретно троить. Буквально физически ударил по тормозам в собственной воспаленной башке, до скрипа заставляя мысли заткнуться, пока они не свернули на ту территорию, которая обнесена колючей проволокой, залита свинцом и заминирована к хуям. Красный свет. Визг тормозов и ебучий вой сирены где-то на самой подкорке. Это просто кислота, которую я миксанул с «ешкой» и шлифанул теплым пивом. Ебаная синтетика плавила мне мозг, заставляя видеть скрытые смыслы там, где их по определению быть не может. Это алкоголь, духота потного подвала, кислотный стробоскоп, бьющий по глазам, и тупая долбежка сабвуфера — мои рецепторы просто сошли с ума от перегруза, вот и все. Сбой матрицы. Обычная галлюцинация. Только так. И никак иначе. Потому что Саня — это железобетонное табу, — намертво высеченное на моих костях: «нельзя». Она — это единственный человек в этом прогнившем мире, с которым я не имею права переходить черту, если не хочу пустить по пизде то последнее, реально настоящее, что у меня осталось. Мы кенты. Свои пацаны. Два сломанных ублюдка, которые держатся друг за друга, чтобы не утонуть. Секс убьет все. Я могу трахнуть половину баб в этом клубе, могу снюхаться в нули, но тронуть ее — это подписать нам обоим смертный приговор. И я это прекрасно знал. Но мой организм, одуревший от того, как близко мы тогда стояли, эту логику слал нахуй, продолжая гнать пульс прямо в горло. Смирнова на секунду зависла. Я ждал, что она привычно поржет, пошлет меня матом, ткнет локтем под ребра или переведет все в шутку, как делала тысячу раз до этого. Но она молчала. Глаза под дурацкими розовыми пластиковыми сердечками потемнели окончательно. Видел, как расширенные зрачки сжирают радужку почти целиком, превращаясь в две бездонные черные дыры, в которых отражаются блики стробоскопа, и в эту гребаную, растянувшуюся в вечность секунду я уже ни хера не понимал: это ее так сильно от стаффа мажет, или мы оба стояли и думали об одном и том же? Потому что, если да, то нам пиздец. Окончательный, глухой и бесповоротный. Если мы реально об этом думали, и если бы я тогда подался вперед еще на жалкий сантиметр, впившись в эти приоткрытые, искусанные губы — мы бы больше никогда не отмотали это назад, — а потом, когда отпустила химия и схлынул адреналин, мы бы просто возненавидели друг друга за то, что перешли черту. Я бы выжег ей остатки нервов своей паранойей и ревностью, а она добила меня своими загонами. И в итоге я бы потерял единственного человека на этой ебучей планете, который терпит меня без условий. А я не могу позволить себе ее проебать. Я должен быть умнее. Иначе нам обоим пиздец. Я бы своими руками затащил ее на свое дно, сломал окончательно, а потом сам же и вскрылся от того, что натворил. А если нет… Если нет, и это просто была ебучая «ешка» в ее крови, которая диктовала животную потребность в тактильности, а я, как последний спермотоксикозный уебан, надумал себе химию там, где есть только расширенные зрачки и скачущий серотонин… то я просто больной, конченый ублюдок. Если бы я тогда дернулся к ней, а она отшатнулась, посмотрела на меня с брезгливым непониманием и сказала свое коронное: «Кис, ты че, вообще ебанулся?» — я бы этого не вывез, — моя и без того расшатанная кукуха просто вышла из чата. Я бы сгорел от стыда прямо на этом липком полу. Уж лучше быть для нее вечным братаном с поехавшей флягой, чем криповым другом-дрочером, который решил залезть ей в трусы, воспользовавшись тем, что она в неадеквате. Мозг, зажатый в тиски между желанием сорвать с нее эту дурацкую футболку и паническим страхом потерять ее навсегда, выбал единственно доступный мне защитный механизм: я резко разжал пальцы, отпуская ее запястье, и сделал шаг назад, со звонким щелчком ударив ее пальцем по лбу. Прямо между этих дурацких розовых сердечек. — Рот закрой, Смирнова, муха залетит, — прохрипел, натягивая на лицо свою самую мразотную, ленивую ухмылку, хотя сердце внутри хуярило так, что, казалось, сломает ребра в труху. — Иди лучше попей водички, снайпер. А то у тебя от жары уже процессор плавится, на людей кидаешься. Смирнова моргнула. Наваждение лопнуло с неслышным хлопком. Зрачки сузились от света ударившего по глазам кислотного стробоскопа. Сашка смешно сморщила нос, потерла ушибленный лоб и фыркнула, мгновенно превращаясь обратно в моего привычного, колючего бро. — Сам иди попей, придурок, — буркнула, показывая мне средний палец. Уже через каких-то полчаса, когда мы стояли в курилке, я сам достал из кармана свой побитый айфон и, не предупреждая, навел на нее камеру. — Эй, ты че делаешь? — Она тут же оживилась, принимая какую-то дурацкую, пафосную позу, выпячивая губы и снова складывая пальцы пистолетом у виска. — Морду попроще сделай, — хмыкнул, глядя на этот цирк через треснутый экран. — Ты сейчас похожа не на киллера, а на сутулую чихуахуа, которая пытается гопнуть мясной ларек. Угрожающе до усрачки. Она фыркнула, но позу не поменяла. Только прищурилась, пытаясь изобразить хищный взгляд сквозь свои дурацкие розовые очки, и перевела дуло своих пальцев с виска прямо в мой объектив. — Завали, Кис. Я роковая женщина. Сдавай бабки, пушку и ключи от тачки. Пиф-паф, Кис. Ты убит. — У меня из транспорта только мусорный бак за углом, да и у того колесо спиздили. А вместо пушки у тебя два кривых пальца, перемазанных синим сиропом. Максимум, что ты сможешь взять штурмом в таком виде — это школьную столовку. И то, если техничка теть Зина разрешит. — Тетю Зину мы возьмем в заложники! — План — пушка, — кивнул, не сдерживая кривой ухмылки. — Похитим теть Зину, угоним мусорный бак и будем править местными бомжами на теплотрассе. Я буду криминальным бароном, а ты моей королевой помойки. Тебе даже переодеваться не надо, дресс-код пройден идеально. Она попыталась сохранить свое пафосное, «роковое» лицо, но не выдержала. Фантазия про мусорный бак и захват технички явно пробила ее броню наглухо. Сашка прыснула. Сначала тихо, пытаясь сжать губы, а потом ее просто прорвало. Она заржала во весь голос. Абсолютно искренне, некрасиво, громко, забыв про свой образ загадочной стервы и забив на всех вокруг. Девчонка запрокинула голову назад так, что на тонкой шее натянулись жилы, и в этот момент с моря ударил резкий, соленый порыв ветра. Он растрепал ее выжженные солнцем волосы, швырнул их ей в лицо, прямо в открытый, смеющийся рот. Сашка жмурилась от ветра и смеха, но руку так и не опустила, продолжая по инерции целиться из своего воображаемого пистолета прямо в меня. Я успел нажать на кнопку именно за секунду до того, как она подавилась собственными волосами, закашлялась и послала меня нахер за то, что я снимаю ее в таком идиотском виде. — Скинь мне! — Тянулась к телефону, вставая на цыпочки и пытаясь заглянуть в экран через мое плечо. — Ну покажи, че там! Я хоть нормально получилась? Или опять глаза косые? Если бы я ей это скинул, то она выложила это сторис; наложила какой-нибудь тупой фильтр, добавила дебильную песню, и эта фотка стала общим достоянием. Очередным проходным куском мяса для местных уебанов, которые будут пялиться на ее губы, сидя на толчке, и ставить огонечки в директ. А я не хотел ни с кем делиться, — ни единым пикселем, — поэтому ловко увернулся, пряча телефон в задний карман джинсов: — Ага, щас. Размечталась. — Кис, ну скинь! По-братски! — Удалил уже, — соврал, не моргнув глазом, глядя прямо в ее возмущенное лицо. — Получилась полная хуйня, Сань. У тебя там рожа, как у спидозной макаки на отходах. Смазалось все, фокус уехал, чисто мыло. Плюс у тебя второй подбородок вылез. Я такое дерьмо даже в папке «недавно удаленные» хранить не буду, у меня телефон замироточит. — Сам ты макака с подбородком! — Девчонка пихнула меня кулаком в плечо, но без злости. Просто обиженно надула губы. — Мог бы и перефоткать, рукожоп! — Много чести, память на тебя тратить, — хмыкнул, отворачиваясь, чтобы она не увидела, как у меня дернулся угол рта. — О, ебать. Я вас по всей этой помойке искал, — знакомый голос прорезал басы. Хэнк вынырнул из неоновой полутьмы курилки, раздвигая плечами потные тела, как ледокол. В его руках опасно кренились три хлипких пластиковых стакана с каким-то сомнительным химозным пойлом, которое в этой дыре гордо называли коктейлями и бодяжили, походу, прямо в ведре из-под швабры. — Сань, ты че, терминатора косплеишь? Или у тебя фляга окончательно брызнула? Сашка тут же переключила свой сбитый радар на него. Девчонка театрально, одним пальцем, поправила сползающие на нос уебищные розовые сердечки, уперла руки в бока и насупилась, пытаясь выглядеть максимально угрожающе. Выходило хреново. С учетом того, что у нее язык и губы были синими от сиропа, а на подбородке блестела прилипшая блестка, выглядела она как злой смурфик под спайсом. — Я не терминатор, Борь! Я хуже! — Заявила она, гордо вздернув подбородок. — Понятно? Мы с Хэнком переглянулись. Это был тот самый секундный, чисто пацанский телепатический контакт. Я изогнул бровь, мысленно спрашивая: «ты видишь эту ебанутую?». Хэнк едва заметно прикрыл глаза, отвечая: «вижу, бро, крепись». Я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не заржать в голос, потому что Саня в этот момент реально верила в свою исключительную смертоносность. Хэнк перевел на нее долгий, абсолютно флегматичный взгляд, просканировал с ног до головы, задержавшись на перемазанном синим рту, и выдал с каменным ебалом: — Ага. Ужас, летящий на крыльях ночи. Опаснее только мопс с диареей, — не моргнув глазом всучил ей в руки пластиковый стакан, из которого чуть не выплеснулась синяя жижа. — Погнали к бару, мелкая мафия. Там Мел опять Анжелку выцепил и затирает ей какую-то высоколобую херню. Нас щас всех отсюда вышвырнут за культурный терроризм. — О, от души за подгон, братик! — С готовностью перехватил свой стакан, в котором воняло дешевой водкой и лимоном. — Внатуре, погнали догонимся. А то тут у некоторых киллеров от жажды крови уже пальцы дрожат. — Это у тебя они дрожат! — Тут же возмутилась Смирнова, пуская носом свое пойло. Она аж топнула ногой, обутой в тяжелый мартинс. — Ага. От страха перед твоим авторитетом, — закатил глаза, и, не удержавшись, закинул руку ей на плечо, притягивая к себе. — Пошли, киллер. Будем делать вид, что ты тут самая опасная, чтобы никто не догадался, что ты сейчас споткнешься о собственный шнурок. — Я и есть самая опасная! Я вас всех тут… — она неопределенно взмахнула стаканом, расплескивая капли на бетон. — Конечно-конечно, — фыркнул Хенкин, уже разворачиваясь своей широкой спиной к дверям клуба. — Главное, сама себя не покалечь, опасная. — Не, ну ты видел?! Видел, как он меня обесценивает?! — Смирнова возмущенно ахнула, показала удаляющейся спине Хэнка фак и, гордо задрав голову с розовыми очками, пошагала за ним. По пути она, размахивая руками, начала активно доказывать ему, что он «просто слепец, который не видит ее темной ауры», а Хэнк только кивал, вообще ее не слушая. Я же шел сзади, смотрел на ее спину, на то, как она смешно злится, и понимал, что улыбаюсь как конченый дебил. Она тогда так и не поверила, что я удалил тот кадр. Следующие полвечера Смирнова, как гиперактивный енот-полоскун, пыталась залезть мне в задний карман джинсов; терлась об меня на танцполе под ебучий ремикс какой-то попсы; висла на шее, якобы от усталости, дыша мне прямо в ухо; а сама в это время ловкими, быстрыми пальцами пыталась нащупать мой телефон, скользя ладонями по моей заднице. А я отбивался, ржал, перехватывал ее запястья. В какой-то момент, когда она внаглую попыталась залезть ко мне в джинсы прямо у барной стойки, я резко развернул ее спиной к себе, скрутил обе ее руки и скрестил их у нее на животе, намертво прижимая ее к своей груди. Девчонка брыкалась, ржала на весь бар, откидывая голову мне на плечо, и от каждого ее случайного касания, от ее горячего, сбитого дыхания, щекочущего мне ключицу, меня прошивало насквозь, до самых костей. Мозги плавились в лужу, но я ухмыляялся, как ни в чем не бывало, методично вбивая в свою поехавшую башку один-единственный гвоздь: это просто химия. Ебаный, синтетический фон от наркоты. Любой торчок на пике прихода хочет обниматься и тереться об кого-то теплого. Через пару минут Смирнова сдалась, обозвав меня жмотом, вывернулась из моих рук и тут же, не теряя ни секунды, переключилась на новую цель: подлетела к Хэнку, запрыгнула на него сзади, повиснув на его шее, оплела его руками, уткнувшись носом куда-то между лопаток, и прижалась всем телом точно так же, как минуту назад прижималась ко мне. Хэнк даже не пошатнулся. Только привычно, на автомате, перехватил ее за бедра одной свободной лапищей, чтобы она не наебнулась на грязный кафель, и продолжил что-то спокойно говорить бармену, как будто таскать на себе обдолбанных девиц было его ежедневной рутиной. А я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, тяжелое и пиздец какое злое. «Вот видишь» — мысленно усмехнулся сам себе, расллабляясь. — «Это просто ешка. Ей тоже вообще похуй, об кого тереться. Хоть об меня, хоть об Хэнка, хоть об фонарный столб. Ничего личного». Ахуенное, логичное, железобетонное объяснение. Вот только почему-то от этого объяснения хотелось взять пустую пивную бутылку с барной стойки и разбить ее о чью-нибудь голову. Желательно о свою, чтобы перестать сверлить взглядом руки Хенкалины, которые слишком уверенно держали ее за бедра. В тот момент я просто заблокировал экран, сунул мобилу поглубже в карман, выцепив первую попавшуюся девчонку у бара, чтобы просто вбить это ебучее, непонятное напряжение в чужое безымянное тело. На следующий день меня накрыли отхода — жесткие, серые, высасывающие все эмоции досуха, — я проснулся с чугунной головой, уставился в облупленный потолок и понял одну ахуенную вещь: мне было абсолютно похуй. Никакой ревности, никаких искр, никакого собственничества. А убедившись, что меня окончательно отпустило, забил на этот ночной загон огромный болт, достал телефон, открыл галерею и поставил ту самую фотку со «стволом» на ее контакт, — просто потому, что фотка получилась прикольная. Сейчас, глядя на этот «ствол», мне хотелось выть. В моей воспаленной башке, где сейчас мешались остатки скорости и алкоголь, этот пистолет мерещился настоящим, свинцовым, заряженным боевыми экспансивными, которые разворачиваются внутри, превращая мясо в фарш. И приставлен он был к ее виску. А я стоял рядом и смотрел. Гудок. Гудок. Гудок. — Скажи, что ты спишь. Скажи, что ты трахаешься с каким-нибудь уродом… — вжимаюсь лбом в холодное стекло балконной двери, закрывая глаза. — Просто подай, сука, голос! Скажи «мяу», блять. Пошли меня нахер. Хоть что-нибудь… — Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети… — Временно… — передразниваю. — Или навсегда, тварь ты электронная? Экран снова погас, поглощая смеющееся лицо Сашки в черную бездну. Бонни и Клайд, блять. Клайд стоит на балконе в трусах и курит пятую сигарету подряд, трясясь от холода и ужаса, а Бонни, возможно, уже остывает где-то, поверив в свою неуязвимость. Легенды, сука. Просто легенды. Разворачиваюсь и со всей дури, вкладывая в этот бросок всю свою беспомощность, страх и ярость, швыряю недокуренный окурок в темноту двора. Красная искра описала красивую дугу, рассыпая пепел, и исчезла в черноте, где-то в районе второго этажа. Надеюсь, он упадет кому-нибудь на балкон. На сухие тряпки. На коробки с макулатурой. И устроит пожар. Похуй. Пусть горит весь этот ебучий дом, пусть воют сирены, пусть приезжают пожарные, пусть соседи выбегают на улицу, хватая паспорта и котов, — на это все мне сейчас глубоко, искренне насрать, — пусть мир сгорит к херам, лишь бы эта идиотка взяла трубку. Но мир не горел. Он продолжал равнодушно спать в своих бетонных коробках, пока я медленно сходил с ума на холодном полу. Отходняк накатывал тяжелыми волнами, смешиваясь с паникой. Только я закрываю глаза, чувствуя, как виски сдавливает чугунным обручем, как внезапно за спиной, в коридоре, громко щелкает выключатель. Желтый, режущий свет кухонной лампы полоснул по глазам, и инстинкты сработали быстрее мысли: очередной бычок полетел с балкона в темноту, заблокированный телефон мгновенно скользнул в глубокий карман куртки, а спина рефлекторно выпрямилась. Судорожно тру лицо ладонями, стирая с него маску параноидального психопата, и выглядваю из-за дверь, замечая мать, которая стоит в шелковом халате, с растрепанными после сна волосами, щурясь от яркого света, и держа в руке пустой стакан. — Вань? А ты чего не спишь? Времени пятый час, — голос сонный, слегка хриплый, но такой теплый и мягкий. Тот самый голос, который в детстве читал мне сказки, а сейчас, когда она возвращалась после двенадцати часов на ногах в своем салоне, рассказывал про вредных клиенток и начальника-мудака. — Да душно че-то, ма. Засиделся, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Никакого хрипа, никакого дворового сленга. Дома я не Киса. Дома я Ваня. Шагаю с балкона на кухню, инстинктивно тормозя в метре от нее, и стараюсь не дышать в ее сторону, чтобы не спалить амбре из перегара, въевшегося вишневого табака и химического пота, который пропитал куртку насквозь. И пока она отворачивается, сую руки со сбитыми, саднящими костяшками глубоко в карманы, — ей не нужно видеть это дерьмо. Она налила воды из кувшина, сделала глоток и посмотрела на меня. Взгляд был уставший — с сеточкой морщинок в уголках глаз, которые она так старательно пыталась замазать кремами, — но такой чистый и доверчивый, что мне захотелось прямо сейчас провалиться сквозь гнилой линолеум к соседям снизу. — Опять за компьютером сидел? Глаза вон краснющие, сосуды полопались. Студент… — Она тихонько вздохнула, ставя стакан на стол. — Угробишь зрение, Вань. Иди ложись, тебе же на пары завтра. То есть уже сегодня. Мама подошла ближе, игнорируя мою попытку сохранить дистанцию, и протянула руку, чтобы ласково поправить мне челку, убирая слипшиеся пряди со лба. Меня словно током прошило от этого касания. Под кожей все еще гуляла химия, рецепторы были выжжены, нервы натянуты как стальные канаты, и эта простая, материнская ласка была для моего воспаленного мозга почти физически невыносимой. Я едва сдержался, чтобы не дернуться, заставив себя прикрыть глаза и чуть-чуть податься навстречу ее теплой ладони. Блять, если бы она только знала… если бы она знала, где был ее «студент» этой ночью, кому он ломал лицо, кому впаривал синтетику, и какие мысли сейчас разъедают его гнилую башку… — А Сашка как? — Вдруг спрашивает она, словно читая мои мысли. — Что-то ее давно не видно у нас. — Да нормально все с ней, ма. Учится. Сессия скоро, зашивается. Выдаю эту заготовленную, социально одобряемую хуйню с такой легкостью, что самому становится тошно. «Учится». Ага. Изучает аэродинамику свободного падения с городских мостов и химический состав синтетики. — Учится она… — Мама тяжело вздыхает, качая головой. — Вы опять поссорились, что ли? — Мам, мы не в детском саду, чтобы ссориться. — Вань, ты бы не бросал ее, а? — Смотрит на меня с такой искренней, обезоруживающей тревогой, что мне хочется выть. — Ей ведь и так несладко. При живой-то матери чувствовать себя сиротой… Она как зверек зашуганный. До скрипа сжимаю челюсти. Мама не знала и десятой доли того пиздеца, что творился в Саниной жизни, но ее материнский инстинкт всегда работал безотказно: она видела в Смирновой не «проблемного подростка с татуировками», не наркоманку, а сломанного ребенка, которого нужно накормить и обогреть. — Никто ее не бросал, ма. Я приглядываю. — Плохо приглядываешь, раз она в гости не заходит. Привел бы ее на днях. Я пирог куплю. С корицей, как она любит. Передай ей, чтобы зашла, слышишь? С корицей. Как она любит. Всего пару часов назад Смирнова стояла на парапете, и если бы я не успел… если бы я затупил, испугался, опоздал на пару гребаных минут… мать покупала бы этот пирог на ее поминки. А я бы стоял рядом и не знал, куда прятать глаза. Ком в горле становится размером с кулак. — Обязательно передам. Завтра же притащу ее за шкирку. — Смотри мне, — тепло улыбается в ответ, проводя ладонью по моему плечу и отворачивается к коридору. — Не сиди в темноте! — Ложись давай, мам. Я тоже щас пойду. Завтра пары сложные, — вру, выдавливая из себя мягкую улыбку. Слушаю, как шаркают ее тапочки по линолеуму, как тихо щелкает дверь ее спальни, и только когда в квартире повисает абсолютная, глухая тишина, плечи бессильно опускаются, а маска «нормального сына» сползает, оставляя под собой только сгнивший, выпотрошенный фасад. Каждое мое «все нормально, мам» выжигало на совести новую дыру. Я был ходячей бомбой с часовым механизмом в ее уютной, бедной квартире, и когда я рвану — а я рвану, это лишь вопрос времени, — ее накроет осколками. Опускаюсь на корточки прямо посреди темной кухни, прижимаясь затылком к гудящему холодильнику, и зарываюсь дрожащими пальцами в волосы, с силой оттягивая их у корней. Как же я устал. Блять… Как же я заебался. Всего пару часов назад я сидел перед Смирновой на корточках в этой ебучей грязи, завязавая ее шнурки. Моя рука сама, без разрешения мозга, поползла вверх по ее голени, разрывая дыру на капроне. Пальцы коснулись голой, ледяной кожи. Я тогда сморозил какую-то пошлую хуйню про то, докуда дошла стрелка, пытался вывезти на привычном блядском сарказме, но голос сел, превратившись в хрип. Смирнова медленно наклонилась ко мне. Потянулась вперед, и ее дрожащая, ледяная рука, легла мне на шею. Не знаю в какой момент меня выключило, но следующее, что я почувствовал это то, как тонкие пальцы скользнули под воротник худи, мазнули по моей ключице, по шее, по кадыку, заставляя меня сглотнуть, пока не уперлась в подбородок, задирая мою голову. Девчонка смотрела на мои губы так отчаянно, так жадно, подаваясь навстречу, что у меня сорвало все тормоза, а внутренний предохранитель просто расплавился к хуям. Я ведь всегда это замечал — где-то на фоновом уровне, под коркой, я всегда знал, что меня к ней тянет, — но именно тогда эта мысль разгоналась до ебучего абсолюта. Концентрат в крови работал как лупа, выкручивая резкость на максимум, заливая рецепторы лошадиной дозой дофамина и стирая все мои защитные барьеры. «Это просто стафф» — лихорадочно убеждал сам себя, пока сердце, как и тем летом, долбило о ребра. — «Это просто гребаный приход. Иллюзия. Оптика, искаженная веществами». Но, блять… как же меня от нее крыло. — Сань, ты че…? Пытаюсь отстраниться, но ее пальцы на моей шее держат крепче, чем стальной трос. — Вань, я красивая? Че, блять? Мозг, и без того работающий на пределе из-за химии, выдал критическую ошибку. Просто завис, пялясь на ее приоткрытые губы и расширенные зрачки. Минуту назад она была нормальной, — ну, в смысле, адекватной для нашего с ней пиздеца: язвила, огрызалась, материлась, пока я завязывал ей эти ебаные шнурки, — а сейчас смотрела на меня так, будто от моего ответа зависит, будет она завтра дышать или нет. — Смирнова, тебя реально не туда понесло. — Я серьезно, Вань, — голос дрожал, срываясь на жалкий шепот, а пальцы сжались на моей коже еще сильнее. Вся ее броня из цинизма и похуизма просто рассыпалась в труху под действием ебучего стимулятора. — Ответь… — Сань, тормози. Тебя кроет. — Голос садится. — Щас паранойя начнется, давай вставать… — Не уходи от ответа! — Она вдруг дернулась, вжимаясь в меня всем телом, и ее ногти больно впились мне в затылок. — Тот мажор… Дэн. Он сказал, что я потасканная. Что на мне клейма ставить негде. Мать смотрит на меня, как на кусок дерьма, который портит ей интерьер. Я же вижу, Вань! Я же не слепая! Блять. Меня словно кувалдой под дых бьют. В моменте пожалел, что не снес ему его ебучую башку. Красивая ли она? Да. Красивая. До одури. Не этой вылизанной, пластиковой красотой, от которой тянет блевать в инсте, где у всех одинаковые накачанные губы, пустые глаза и фильтры вместо мозгов. Саня другая. Она вся сплошной, ходячий изъян: у нее куча уродливых шрамов по рукам и ногам, которые та прячет под татухами; размазана тушь под глазами; волосы спутались в жесткий колтун от влажности и пота; на скуле царапина; а от нее самой пахнет сигаретным дымом и какими-то ее сладкими духами, которые пробиваются сквозь этот адский коктейль, и бьют по моим легким точнее и жестче любого концентрата… От нее прет таким бешеным, первобытным электричеством, что просто сносит крышу к ебеням. Она как оголенный высоковольтный провод, который искрит прямо в луже разлитого бензина: стоишь рядом, и инстинкт самосохранения орет благим матом: «не трогай, убьет нахуй! Сожжет обоих!», — а руки сами тянутся, — хочется схватиться намертво, даже если до костей прожарит. Неудивительно, что вокруг нее вечно вьются всякие уебаны, мажоры и случайные пассажиры. Они чуют этот ебанутый вайб. — Кис… поцелуй меня. Пожалуйста. Всего один раз. — Че? Бля, мне ж послышалось, да? — Я хочу проверить… — ее взгляд бессмысленно блуждает по моему лицу, задерживаясь на губах. — Что проверить, блять? Ты вообще соображаешь, где мы? — Живая я или нет, — выдыхает, и от этой фразы у меня по спине пробегает ледяной сквозняк. Девчонка чуть наклоняет голову, ее дыхание обжигает мне щеку. — Я ничего не чувствую, Кис. Вообще ничего. Ветер дует, а мне похер. Руки ледяные, а мне похер. Я как будто уже сдохла, понимаешь? А ты… ты теплый. От тебя… — Саш, тормози, а? Тебя кроет. Ты перебрала. Щас отпустит. — Не отпустит! — Смирнова вдруг всхлипывает, и этот звук бьет меня под дых сильнее, чем удар под ребра. — Я не хочу, чтобы отпускало! Потому что когда отпустит, я снова останусь одна. В той сраной квартире. С матерью, которой я нахер не сдалась. А ты… ты же единственный, кто меня понимает, Кис. Она прижимается лбом к моему подбородку. Ее волосы, влажные и спутанные, щекочут мне шею. — Только ты видишь, какая я на самом деле уродина, и все равно не бросаешь, — шепчет, сбиваясь, глотая окончания слов. — Ты знаешь про меня все. Про таблетки, про крыши, про то, что я пустая внутри. Я же черная дыра, Вань. А ты… ты стоишь рядом. Почему ты стоишь рядом… ? — Шепчет, и ее пальцы на моем подбородке сжимаются чуть сильнее. — Пожалуйста, Вань… От этого тихого, надломленного «Вань» меня буквально разрывает на ошметки — Сашка обычно так меня называет только тогда, когда ей совсем пиздец. — Саш, блять, услышь меня, — хриплю, пытаясь отцепить от себя ее ледяные ладони, но она вцепилась намертво, царапая кожу. — Ты не соображаешь, че просишь. Это ебучая химия в тебе сейчас орет, а не ты. Ты в яму падаешь, вот тебя и кроет на тактильность. — Да похер мне на химию! — Вскидывает голову. В огромных черных зрачках блестят слезы, отражая желтый свет фонарей. — Она больше не работает, понимаешь? Меня не берет! Я сожрала эту дрянь, а внутри все равно ебучий сквозняк! Мне холодно, Кис… Так холодно, что кости ломит. Согрей меня. Просто… сделай так, чтобы я перестала думать. Выключи меня. — Я тебе не обогреватель, Смирнова. И не таблетка снотворного. — А кто ты? — Кривит искусанные губы в отчаянной, истеричной улыбке, подаваясь еще ближе. — Ты мой друг. Ты же сам говорил, что никуда не денешься. Так сделай это. Укуси меня. Ударь. Или поцелуй. Мне похуй! Просто докажи, что я материальная! Сука, как же она сейчас бесит. Меня трясет. Реально трясет, как от тяжелой лихорадки. — Ты не мусор, Саш, — цежу сквозь зубы, глядя прямо на ее дрожащий рот, пытаясь удержать остатки здравого смысла, который уже бьется в конвульсиях, подгоняемый стимуляторами. — И не уродина. Ты просто дура. Обдолбанная, перепуганная дура, которая пытается заткнуть свои душевные дыры всем, что под руку попадется. И мной, блять, сейчас тоже пытаешься. Как ебучим пластырем. — Ну и пусть! Пусть тобой! — По ее щеке катится слеза, оставляя мокрую дорожку на бледной коже. Она даже не пытается ее смахнуть. — Кому от этого станет хуже? Кто нас осудит? Этот город? Моя мать? Твои барыги?! Ее ледяная ладонь снова скользит с моего подбородка на затылок, зарывается в отросшие волосы и с неожиданной силой тянет на себя. — Пожалуйста, Вань. Всего один раз. Голос у нее надломленный, хриплый, почти жалкий. В нем нет ни капли той самоуверенной идиотки, которая пять минут назад пыталась сброситься с моста, доказывая миру свою независимость. Передо мной стоит напуганная, до краев накачанная стимуляторами девчонка, чья нервная система прямо сейчас бьется в агонии, требуя хоть какого-то якоря, чтобы не улететь в стратосферу окончательно. Это не Саня сейчас со мной разговаривает — это химия — это ебучий концентрат, который я сам же, как последний уебан, упустил из кармана. Эндорфиновая яма диктует ей животную, биологическую потребность в тактильности. Ей сейчас похуй, кого целовать. Будь на моем месте Хэнк, случайный прохожий или тот лощеный пидор Дэн с разбитым носом — она бы так же тянулась к ним, просто чтобы заполнить эту черную дыру внутри себя чужим теплом, — ей не нужен Ваня Кислов… Ей нужен, сука, анальгетик. А я, блять, не таблетка. И не спасательный круг. Если бы я поддался… Если бы я взял то, что само плыло мне в руки, пока она в невменозе… Я бы стал для нее просто еще одним торчком, с которым она переспала на отходах. Я бы встал в один ряд с теми мразями, от которых я ее защищаю. Я бы сам себя зарезал на следующее утро. Поэтому я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы, и сделал то, что ненавижу больше всего на свете: грубо перехватил ее запястья своими ледяными пальцами и оторвал от своей шеи, — Сашка тихо вскрикнула, попытавшись удержаться, но я рывком поднялся на ноги, втаскивая ее за собой, как тряпичную куклу, и удерживая на вытянутых руках, чтобы она больше не могла ко мне прикоснуться. — Завали ебало, Смирнова, — процедил сквозь зубы, глядя прямо в ее расширенные, непонимающие глаза. — Не по адресу. — Кис… — Я сказал, рот закрой! — Рявкнул, встряхивая ее за плечи. — Ты обдолбанная в хлам. Не понимаешь, че несешь. Я не подбираю объедки за химией, Сань. И трахать тебя, пока ты не вдупляешь, где находишься, я не собираюсь. Усекла? Она вздрагивает, как от пощечины. — Какие мы вдруг стали благородные! А с теми телками по туалетам ты, значит, Канта обсуждаешь, да?! Им ты почему-то лекции о морали не читаешь! Или это только для меня эксклюзивный тариф: «пошла нахер»?! — Они — это они, Саш! Они хотя бы понимают, зачем раздвигают ноги. А ты сейчас просто ищешь грелку. И если я тебе ее дам, ты завтра с утра будешь блевать от одного моего вида! Ты хоть это, блять, одупляешь, или мозги выжгло химкой к хуям?! — Да пошел ты! Возомнил о себе хрен пойми что! Думаешь, ты мне сдался?! — Вот и отлично! Потому что мне этот геморрой с твоими истериками и чувством вины нахрен не уперся! Так и стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Я видел, как у нее трясется нижняя губа, как она обхватывает себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла и гордости. — Ненавижу тебя, — прошипела, подтверждая мои мысли, и отвернулась, опуская голову, пряча лицо в капюшоне. — Взаимно. — Пошел ты. — И тебе туда же дорога, — фыркнул, хватая ее за локоть. — Погнали, вызову тебе такси. И чтоб до завтра я твоего голоса не слышал. Чувствую себя самым конченым мудаком на свете. Но это лучшее, что я мог для нее сделать. Пусть она лучше ненавидит мудака Кису, чем саму себя. Моя спина выдержит ее ненависть. А вот выдержит ли она последствия того, что мы могли бы натворить на этом мосту… я проверять не собирался, — я просто запихнул ее на заднее сиденье желтого «Соляриса», хлопнул дверью, даже не посмотрев на прощание, и остался стоять на тротуаре, глядя, как красные габариты растворяются в ночном тумане. И сейчас, стоя посреди своей пустой, темной кухни, я ненавидел себя за то, что отпустил ее одну. Эта мысль сработала как детонатор. Внезапно, без всякого предупреждения, гудение старого холодильника превратилось в оглушающий, давящий на перепонки низкочастотный гул. Стены узкой хрущевской кухни дрогнули и начали съезжаться, надвигаясь на меня со всех сторон, сдавливая виски невидимым чугунным обручем. Воздух в секунду загустел, превращаясь в колючую стекловату. Я попытался сделать вдох, рефлекторно открывая рот, но кислород просто не поступал в легкие. Горло сжалось жесткой, болезненной судорогой. — Бля… — попытался сказать, но из горла вырвался только жалкий сип. Паника ударила по оголенным, выжженным химией нервам так мощно, что перед глазами вспыхнули белые круги. Мой расплавленный отходами мозг, не справляясь с перегрузкой, тут же подкинул классический параноидальный бред: мне показалось, что за спиной кто-то стоит. Я физически ощутил чужое присутствие. Холод, идущий от затылка. И эта тень из моего собственного психоза вдруг обхватила мою шею ледяными, безжалостными тисками. Ровно в том самом месте, где всего пару часов назад были тонкие, дрожащие ладони Смирновой. Я задыхаюсь. Реально, блять, задыхаюсь. Я привык пиздиться в подворотнях, я знал, как выкручиваться из захватов, но как, сука, дать отпор тому, кого нет?! Вскидываю руки к горлу, пытаясь нащупать и отодрать от себя эту невидимую удавку — отчаянно, до крови под ногтями, царапаю собственную кожу, — пытаюсь разжать эти ебучие фантомные тиски, чтобы сделать хотя бы один, сука, один маленький глоток воздуха, но давление только усиливается. Меня колотит крупной, позорной дрожью. Собственные пальцы сводит диким мышечным спазмом, они намертво впиваются в глотку, пережимая сонную артерию и трахею. Но в панике я этого даже не осознаю. Мой одуревший, бьющийся в истерике мозг орет только одно: меня убивают. Хриплю, теряя равновесие, и сползаю спиной по обоям на пол, сбивая по пути какую-то табуретку. В глазах лопаются черные пятна. Легкие горят адским огнем, словно в них залили кислоту. Грудную клетку разрывает изнутри от невыносимой, животной боли, сердце хуярит о ребра так, что, кажется, сейчас проломит кость. Я бьюсь на грязном линолеуме, суча ногами, умоляя несуществующего бога о кислороде… и в ту самую секунду, когда чернота уже готова затопить сознание окончательно, спазм внезапно отпускает. Резко. Как лопнувшая струна. Падаю на четвереньки, утыкаясь лбом в пол. Жадно, со свистом, бульканьем и жалким хрипом хватаю ртом ледяной квартирный воздух. Закашливаюсь так сильно, что желудок сводит рвотным позывом, а на глаза наворачиваются злые слезы. Сгибаюсь пополам, упираясь дрожащими, ослабевшими руками в пол, и просто дышу. Дышу, чувствуя, как холодный пот заливает глаза и капает с носа на линолеум. Кое-как, шатаясь, опираясь спиной о кухонный гарнитур, поднимаюсь на ватные ноги. Руки ходуном ходят. Странно, как мать ещё не проснулась. Или она уже ушла? Блять, нихуя не понимаю… Достаю из кармана куртки телефон, и раза три промахиваюсь по экрану, прежде чем удается врубить фронтальную камеру. Мне нужно было увидеть. Мне нужно было посмотреть, что за тварь меня сейчас чуть не задушила. Экран загорается. С него на меня смотрит бледный, перепуганный до усрачки торчок с безумными, черными глазами, в которых плещется чистый ужас. Пот блестит на лбу, волосы слиплись, губы синие, а на шее… Справа от кадыка, поверх старых засосов, уже наливается багрово-синее пятно. Тупо пялюсь на экран, потом перевожу взгляд на свою правую руку, которая все еще трясется. Смотрю на свои узловатые пальцы, под ногтями которых осталась моя же кожа. Снова на экран. И до меня доходит. Меня накрывает таким ледяным, липким шоком, что колени снова готовы подогнуться. Не было никакой тени за спиной. Не было никакой невидимой удавки. Это был четкий отпечаток моих собственных пальцев. Сука. Я реально схожу с ума. Кукушка не просто поехала, она собрала вещи, вызвала такси и съебалась в неизвестном направлении, оставив меня наедине с этим разъедающим, химическим психозом. Опускаю телефон, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота, но уже не от удушья, а от брезгливости к самому себе. Какого хуя это было? Опираяюсь о столешницу дрожащими руками, и пытаюсь заставить свой мозг работать; пытаюсь выстроить логическую цепочку: от передоза, от усталости, от недосыпа, — от чего угодно, только бы не признаваться себе, что триггером стала именно, сука, ебучая Смирнова. Мозг, только что переживший что-то до боли похожее на ебучую паническую атаку, с готовностью начинает раскручивать новую карусель паранойи. Где она сейчас? Доехала? А вдруг таксист оказался уебаном? Вдруг ее снова накрыло, и она решила выйти прямо на ходу? Снова судорожно хватаюсь за телефон, готовый звонить ей в сто первый раз, готовый сорваться и бежать пешком через весь город, чтобы просто убедиться, но… экран в моей руке внезапно загорается так, что резкий белый свет режет глаза. Короткая вибрация отдает в ладонь, и на экране, поверх обоев с какой-то абстрактной херней, всплывает пуш-уведомление из телеги: @oh.sasha: отбой тревоги, мамочка. я дома. не ори.

@kis_low: сука.

Пизда тебе, Смирнова. Аж в ушах звенит от того, как резко меняет полюса моя поехавшая кукуха. Выхватываю из помятой пачки сигарету, привычно зажимаю ее в зубах, прокусывая фильтр, и широким шагом иду к балкону, толкая дверь с такой силой, что она со стуком отлетает в стену, едва не высадив стекло. Холодный, сырой уличный сквозняк бьет наотмашь, забираясь под расстегнутую куртку. Меня тут же прошибает жестким ознобом, — то ли от ночного мороза, то ли от ебучих отходов, которые все еще гуляют по венам, — на одних рефлексах, дергаными, неконтролируемыми движениями хватаюсь за металлическую собачку куртки, чтобы застегнуться под самое горло. Тяну ее вверх со всей дури, абсолютно не рассчитывая силу. Металл со скрежетом пролетает по зубьям и внезапно, с мерзким звуком, стопорится, намертво вгрызаясь прямо в кожу на шее так, что резкая вспышка острой, режущей боли прошивает мозг расклеенными иглами: молния зажевала тонкую кожу ровно в том самом месте, где сейчас пульсировал и наливался багровым свежий синяк, — буквально прошелся зубьями по свежей гематоме, вбивая боль глубже в мясо. — Су-у-ука… — глухо шиплю сквозь стиснутые зубы, зажмуриваясь, едва не выронив изо рта незажженную сигарету. Пальцы, которые и так тряслись от адреналина, теперь сводит от злости. Пытаюсь сдвинуть этот гребаный кусок металла, но он вцепился в шею, как клещ, и я с глухим рыком, дергаю застежку обратно вниз, сдирая верхний слой. Ободранная кожа тут же начинает гореть, и эта саднящая, жгучая боль идеально накладывается на тупую пульсацию недавнего удушья. — Да и похуй, — хриплю, отшвыривая от себя края воротника и окончательно забивая болт на эту идею. Оставляю куртку расстегнутой настежь, вываливаясь на балкон и позволяя ледяному ветру вымораживать из меня остатки тепла, пока достаю зажигалку, чиркаю колесиком и, глядя в черную, безразличную пустоту двора, зажимаю кнопку записи видеосообщения. Пока крутится индикатор загрузки, тупо пялюсь на превью видео. В глаза сразу бросается моя шея: свежая, кровоточащая царапина от собачки молнии и этот огромный, багрово-синий синяк от моих собственных пальцев, — выглядит жутко, — выглядит в точности как след от очень грубого, животного секса в каком-нибудь грязном притоне. Идеально, сука. Делаю еще одну глубокую затяжку, собираясь заблокировать экран и просто докурить в тишине, слушая, как гудит ветер в проводах. Но телефон в ладони внезапно вибрирует. Сердце снова дергается. Ответила? Так быстро? Опускаю взгляд, готовый прочитать очередную порцию отборного сарказма от Сани, но вместо этого вижу всплывающий баннер от левого контакта: @mashe_rrr: Кис, спишь? 🥺

@kis_low: ты кто вообще?

@mashe_rrr: вчера было просто отвал башки 🔥 шея не сильно болит? я старалась 😈💋 может, пересечемся сегодня? скидку отработаю))) Пару секунд тупо пялюсь на этот парад дешевого блядства, пытаясь понять, что это за левая баба и откуда она вообще достала мой номер. Память со скрипом проворачивается, с трудом выуживая из тумана вчерашней вечеринки образ какой-то напудренной первокурсницы, — точно! — та самая, которой я впарил грамм бодяженного мефа по оверпрайсу, а Саня еще смотрела на нас с таким лицом, будто мы первосортное дерьмо. Она реально думает, что у нас что-то было? Сука, да она просто повафлила мне ключицу своими слюнявыми, накачанными губами минут пять в темноте между этажами, пока ее плавило от первой дороги и животной потребности о кого-то тереться. А потом меня просто заебал ее приторный, химический парфюм, я скинул ее руки и пошел искать Смирнову. Но для ее обдолбанного, поплывшего мозга это, видимо, была страсть века. «Я старалась». Пиздец. Ирония, блять, просто зашкаливает. У меня теперь есть идеальное, железобетонное алиби для этого пятна на моей шее, — мне даже врать не придется, эта телка сама всем растреплет, какой я ахуенный любовник, — вот только от этого алиби мне хочется выблевать свои внутренности прямо на эти ублюдские смайлики. Делаю последнюю затяжку, обжигая пальцы, щелчком отправляю окурок в полет с балкона и свайпаю чат влево. «Удалить».

***

Асфиксия* (от др.-греч. ἀ- — «без» и σφύξις — пульс, буквально — отсутствие пульса) — патологическое состояние, вызванное нарастающим недостатком кислорода и избытком углекислоты в организме.

***

если будешь стрелять, то, пожалуйста, целься в голову —

моё сердце уже не пробить ни единым выстрелом.

я под шквальным огнём из любви и из боли выстоял,

мне давно не страшны ни свинец, ни стекло, ни олово.

если будешь стрелять, то, пожалуйста, целься в голову —

чтобы эти глаза

никогда

больше звезд не увидели.

(с) рандомная картиночка с Pinterest