5.2. Волки, овцы и пастухи.

Иван Кислов.

«Путь праведника труден, ибо препятствуют ему самолюбивые и тираны из злых людей. Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведет слабых за собой сквозь долину тьмы…» Тарантино определенно что-то знал об этой жизни, когда вкладывал этот библейский пафос в рот Сэмюэля Л. Джексона. Жаль только, что старина Квентин со своей голливудской колокольни никогда не гулял по коктебельской промзоне в конце гребаного октября. Окажись Джулс Уиннфилд сейчас на моем месте, среди ржавых гаражей, покосившихся заборов и остовов старых катеров, он бы не стал толкать телеги про Иезекииля. Он бы просто молча застрелился от хтонической тоски еще до вступительных титров. ЛСП со своим «Маленьким принцем» — объективно самый хуевый саундтрек для прогулки по битому кирпичу и мазутным лужам под пронизывающим бризом. Но мне почему-то заходило. Есть в этом какой-то особый вид мазохизма: слушать, как Олег Савченко тянет про летящую в пизду жизнь, а покойный Рома Англичанин наваливает меланхолию на битах, пока твои собственные убитые «Вэнсы» со смачным чавканьем всасывают в себя грязь коктебельских ебеней. Мы с Ромой, так сказать, были сейчас на одной волне — оба мертвы внутри, просто он еще и официально. «Где мой дом? На двенадцати ветрах…» — скулил очередной трек мне в правое ухо сквозь хрипящий, наполовину сдохший динамик китайского наушника. Левый я благополучно проебал еще в августе, когда мы сцепились с залетными симферопольскими возле бара, и мне очень удачно прилетело с вертухи в челюсть. Удар-то я выдержал, а вот наушник, видимо, решил, что с него хватит этого дерьма, и катапультировался куда-то в темноту кустов. Слушать мир в формате «моно» поначалу бесило, а потом я привык. В конце концов, половину того, что говорят люди вокруг, лучше вообще не слышать. Здоровее будешь. Не знаю, где там был его дом, а мой сейчас находился в паре километров отсюда, на втором этаже обшарпанной панельки. Я сбежал оттуда полчаса назад, потому что убил полдня на то, чтобы настроить старую акустику, и в итоге чуть не разнес ею стену. Гитара упрямилась, как последняя сука. Осенью в Крыму влажность такая, что дерево ведет, и моя «подруга» наотрез отказывалась строить на третьем ладу: мензуру повело, гриф выгнуло дугой, колки скрипели, как несмазанные телеги, — я стер подушечки пальцев в мясо, пытаясь вытянуть из нее хоть что-то похожее на звук, а не на предсмертный кошачий визг, — в довершение всего первая, самая тонкая струна, которую я перетянул в приступе бешенства, лопнула с мерзким металлическим щелчком — бздынь! — и хлестко ударила по костяшке, оставив красную, саднящую полосу, которая тут же начала кровить. Это стало последней каплей. В итоге я сдался, отшвырнул этот кусок дров на незаправленную кровать, чудом не проломив деку, а потом просто рухнул рядом, врубив на ноуте «Криминальное чтиво». Так и провалялся часа два, закинув руки за голову, тупо пялясь в потолок с желтым пятном от протечки, и слушал, как люди на экране в стильных костюмах красиво и аргументированно обсуждают, как в Париже называют четвертьфунтовый чизбургер, спорят про массаж женских ступней и амстердамский легалайз перед тем, как без малейших угрызений совести разрядить в кого-то целую обойму. Был в этом какой-то какой-то свой терапевтический эффект. Не успеваю обдумать эту мысль, как алгоритмы ВК-музыки, видимо, решили добить меня окончательно, подкинув «Скриптонита». Но на удивление этот вязкий бит идеально лег на ритм моих шагов. Сплевываю под ноги, целясь в бензиновую радугу на асфальте, и едва не задеваю собственную тень, которая на фоне садящегося, тусклого солнца растянулась по бетону уродливым длинным пятном, — выглядит как клякса от раздавленного таракана. «Долина тьмы», ага. Иди-ка ты нахуй, Сэмюэль. Твой Джулс в своем пафосном кожаном пиджаке, наверное, ахуел бы, окажись он сейчас здесь, между складом металлолома и заброшенным цехом очистных сооружений. Тут «путь праведника» заканчивается ровно там, где из сумерек выныривают три местных примата, стреляют закурить и искренне не одупляют вежливого «нет», — потому что цитатами из Иезекииля тут никого не напугаешь, местная фауна таких сложных слов просто не переваривает, — тут понимают только арматурой по хребту, берцами по ребрам, и желательно без киношных предисловий. Вообще, я нихуя не тот человек, который любит загоняться, смотреть в серое коктебельское небо и рефлексировать о высоком — для этого словесного онанизма и псевдоинтеллектуального пиздострадания в нашей компании есть Мел. Иногда этим вирусом заражается и Саня, но у нее это протекает по-другому: Смирнова просто уходит в себя, стекленеет взглядом, садится на какой-нибудь ебучий карниз девятнадцатого этажа, свешивает ноги в бездну и пытается найти смысл там, где есть только сквозняк и риск размазаться по асфальту ровным слоем. Я же всегда старательно лепил из себя человека действия. Проблема — удар — решение — прямая линия и кратчайшее расстояние между точками. Грубо? Да. Примитивно? Возможно. Но сегодня настроение было настолько первосортно паршивым, что сам бог велел побыть мамкиным философом. Тем более, что других развлечений в этой индустриальной жопе мира пока не предвиделось. Дизель, сука, опаздывал, ветер с залива продувал ветровку насквозь, забираясь под кожу мелкими иголками, а сраный монолог из фильма все никак не вылезал из головы, заставляя натягивать голливудский сценарий на нашу гнилую реальность. Правда в том, что мой гребаный мозг никогда не затыкается. Вообще. Он работает как сломанная центрифуга, прокручивая сотни вариантов, просчитывая риски, сканируя каждый шорох в темноте, хруст битого стекла под чужим ботинком и каждый косой взгляд. Для человека моей… скажем так, неофициальной профессии — это базовый инстинкт. Когда у тебя во внутреннем кармане куртки лежит вес, за который можно уехать шить варежки на десятку строгого режима; когда тебе нужно незаметно скинуть товар в клумбу так, чтобы не спалила бдительная бабка с третьего этажа; просечь мутную схему дилера по одному бегающему взгляду и вовремя срисовать ментовской хвост, — ты обязан быть на шаг впереди. Если ты тупой — ты садишься. Если ты параноик, который слишком много думает — ты живешь. Но как же, сука, паршиво это ощущается на постоянке. Иногда хочется просто вскрыть себе череп и нажать на паузу. А потом закинуться чем-нибудь быстрым или тяжелым — без разницы, — лишь бы просто оглохнуть изнутри. Чтобы эта ебучая мысленная мясорубка наконец заклинила, подавилась собственными шестеренками и сдохла хотя бы на пару часов. Просто дать себе шанс побыть счастливым куском мяса, которому вообще насрать, кто там курит за углом и почему та тонированная «Шкода» проехала мимо двора уже второй раз за пятнадцать минут. Тарантино делил мир на праведников, пастырей и тиранов — красиво звучит, — заставляет поверить, что в конце добро обязательно прострелит злу его коленные чашечки. Вот только если убрать пафос, отскоблить голливудский лоск и спустить это дерьмо на уровень наших спальных районов, то картинка вырисовывается куда более примитивная: никаких тебе пастырей в сияющих одеждах; никакого милосердия, — только животная пищевая цепь, где каждый жрет того, кто слабее, просто чтобы не быть сожранным самому. Иерархия простая, как два пальца, даже если ты не заканчиваешь философский, как Мел. Есть овцы. Их большинство. Это та самая унылая, серая биомасса, которая каждое утро покорно прется на остановки, вжимается в промерзшие, воняющие соляркой и чужим потом маршрутки, и едет отбывать свою ежедневную повинность. Они грезят о новом айфоне в рассрочку, чтобы казаться успешнее соседа, берут ипотеку на бетонную коробку с картонными стенами и искренне, до поросячьего визга верят, что если хорошо учиться, не хамить начальству и переводить бабок через дорогу, то в конце их ждет персональный рай. Они боятся всего: боятся собственной тени, боятся перемен, увольнения, косых взглядов и больше всего на свете боятся перестать быть «как все», — овцы вкусные, мягкие, предсказуемые и абсолютно беспомощные, — они могут возмущенно блеять у себя на кухнях или в комментариях, прикрываясь фейковыми аккаунтами, но никогда не покажут зубы, если на них замахнуться реальной палкой. Их жизнь — это заранее расписанный, убогий маршрут от кормушки до бойни, разбавленный парой кредитных отпусков в Турции, где «включено все», кроме самоуважения. Есть волки. Вроде моего дилера Рината или Дизеля, который держит половину автосервисов на районе. Те, кто с пеленок понял правила игры и решил, что лучше зубы в крови, чем шерсть в говне. Волки не строят иллюзий про карму, бумеранги судьбы и высшую справедливость. Они сами — бумеранг. Они просто жрут тех, кто слабее, отжимают чужой бизнес, ломают судьбы парой телефонных звонков и уверенно метят территорию. Метят до тех пор, пока из-за поворота, сверкнув фарами тонированного джипа, не выскочит волк покрупнее, помоложе и не перегрызет им глотку в борьбе за власть, оставив истекать кровью на том самом асфальте, который они считали своим. Чистая, сука, биология. Ничего личного, просто пищевая цепочка, где любая слабина означает смерть. И есть пастухи. Самая редкая, самая влиятельная и самая паскудная порода на этом пастбище. Пастухи вроде как носят форму, светят ксивами и должны защищать овец от волков — у них монополия на легальное насилие, — но делают они это нихуя не из любви к ближнему своему. Овцы — это их личный, возобновляемый ресурс. Их шерсть, их мясо, их налоги и их «палочная» статистика раскрываемости к концу квартала. Пастухи стригут стадо методично, без эмоций, до самой розовой кожи: выписывают штрафы, шьют дела, а если план горит и начальство ебет мозги, то без малейшего зазрения совести подкидывают в карман зип-лок с дурью тем овцам, которые просто оказались не в то время и не в том месте. А волкам… волкам они иногда скармливают самых паршивых, больных овец или позволяют безнаказанно рвать стадо на окраинах, просто чтобы волки не сильно борзели, знали свое место и вовремя, каждый месяц, заносили жирный процент в пухлом конверте в нужный кабинет с кожаным креслом. Пастухи и волки давно жрут из одного корыта, просто для вида рычат друг на друга через забор. Кем в этой схеме был я? Пинаю первый попавшийся под ногу камень, провожая взглядом то, как он срикошетил от ржавой трубы и улетел в темноту. Уж точно не пастухом — у меня на генетическом уровне аллергия на систему, погоны и любые правила, спущенные сверху. И не овцой — я скорее сдохну, захлебнувшись собственной кровью, чем встану в стойло и буду ждать, пока меня постригут. Волк? Хотелось бы верить. Но волки по натуре одиночки, у них нет привязанностей. А я, как бы ни кричал обратное, нет. Нихуя я не одиночка. Наверное, я та самая шелудивая дворовая собака, которая ошивается у забора скотобойни — злая, битая, с репейниками в хвосте и паранойей вместо блох, которая жрет с земли, кусает пастухов за пятки, истерично огрызается на волков из-за ржавой сетки и пугает овец одним своим диким, отмороженным видом. Но у собаки, в отличие от волка, есть инстинкт охраны. И у меня есть те, за кого я без раздумий перегрызу глотку любому, включая самого себя. Есть мать, которая делает вид, что искренне верит в мои байки про «ночные подработки на складе», а я делаю вид, что не замечаю, как она тихо плачет по ночам, глуша тоску дешевым вином. Она до одури боится остаться одна; боится, что ее время ушло, и поэтому периодически тащит в дом каких-то ублюдочных, жалких хахалей в надежде на мифическое «женское счастье». Нормальных мужиков в нашем гетто не водится, а те, что есть — это биомусор, ищущий, где бы бесплатно пожрать и переспать, — и каждый раз, когда очередной такой «герой» переступает наш порог, я смотрю на него так, что у него пропадает не только эрекция, но и желание вообще заходить в наш подъезд. Мать злится, а я просто боюсь, что кто-то сделает ей еще больнее и ненавижу то убожество, в которое превратилась наша жизнь. Меня буквально тошнит от ее слабости и наивности, но я вырву кадык голыми руками любому, кто посмеет сказать о ней хоть одно кривое слово. Еще есть Хэнк, который раз за разом не дает мне окончательно сгнить в канаве или улететь кукухой в стратосферу. Он материт меня, вытаскивает мою бесчувственную тушу из притонов, бьет морду, когда я совсем теряю берега, но всегда — сука, всегда! — прикрывает мне спину. Если я скажу Хэнку, что нам надо закопать труп, он не спросит «зачем», он спросит «лопату брать или есть?». А еще есть Мел и Гендос. Мел с его вечно накуренной философией, который разбавляет нашу чернуху заумными телегами, половину из которых мы даже не выкупаем, но с ним хотя бы можно помолчать, не чувствуя себя психом. И Гендос… ходячая проблема с языком без костей, а по совместительству мой проводник на этот грязный рынок, мой контакт с дилерами и, скорее всего, та самая противопехотная мина, на которой мы все однажды эпично подорвемся, потому что он не умеет держать рот закрытым. Клянусь, я готов прибить его каждый день, но если кто-то чужой на него рыпнется — я впишусь первым. Ах, да. Есть Саня. Моя персональная, суицидальная катастрофа. И если я позволю себе хотя бы на секунду всерьез рассуждать, какую именно роль в моей пищевой цепи несет эта креветка, то рискую сам окончательно и бесповоротно поехать крышей прямо здесь, не отходя от ржавого забора. Моя кукушка и так держится на честном слове, синей изоленте и остатках серотонина, который я скребу по дну своей пустой черепной коробки. Думать о Смирновой дольше двух минут — это как лезть голыми руками в трансформаторную будку под напряжением: ебнет так, что костей не соберут. Хлопаю по карманам куртки в поисках спасительного никотина, чтобы хоть как-то задымить эту философскую богадельню в собственной башке, но пальцы нащупывают только скомканный картон. Идеальное завершение мысленного диспута. Тяжело выдыхаю, выпуская изо рта облачко пара, и достаю телефон, чтобы глянуть время. Пальцы задубели настолько, что экран далеко не с первого раза реагирует на деревянное касание. Сначала дисплей выдает только мутное пятно от замерзшей капли мороси, а потом бьет по глазам резким светом, высвечивая два новых уведомления. Первое от Дизеля. Того самого лысого куска дерьма, ради которого я, собственно, и морожу яйца в этой промзоне последние сорок минут, изображая преданного Хатико на минималках. Вот только Хатико ждал хозяина, а я ждал барыгу-посредника, чтобы забрать вес. @diesel: Кис, отбой. Ринат планы поменял. сегодня не пересечемся. давай я завтра маякну. Ахуенно. Просто заебись. Я тащился через ебучие гаражи, месил грязь кроссовками и слушал завывания ветра, чтобы этот уебан, сидя в теплой тачке с подогревом жопы, просто написал «отбой»? Вот она, наглядная демонстрация того, кто тут волк, кто пастух, а кто просто расходный материал на побегушках, которому даже не удосужились позвонить и сказать об отмене голосом. Сжимаю телефон с такой силой, что пластиковый бампер жалобно скрипит в кулаке. Хочется с размаху впечатать его в кирпичную стену цеха, чтобы он разлетелся вдребезги мелкими стеклянными брызгами, но я пока не могу позволить себе такую роскошь. «И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными…» — некстати всплыло в памяти завершение той самой цитаты Иезекииля. Пока что жизнь наказывала только меня. Телефон снова вибрирует в замерзшей ладони, но на этот раз оживает наш общий чат. Упираюсь плечом в ледяной, влажный кирпич заброшенного цеха и чуть-чуть отворачиваю экран от ветра, который норовит швырнуть мне в глаза горсть колючей мороси.

Клуб Анонимных Долбоебов:

@henk.in: народ, че по планам? я с тренажерки освобожусь часа через два. пересечемся? @gendos_z: я в деле. но ток часа через три. надо тачку на мойку загнать. там чайки насрали на капот, смотреть больно. Усмехаюсь, чувствуя, как заледеневшие мышцы лица неохотно растягиваются в подобие улыбки. Гендос и его убитая бэха — это отдельный вид извращенной романтики, — Зуев тратит на нее больше денег и времени, чем на всех своих баб вместе взятых, хотя этот кусок ржавого железа давно пора сдать на металлолом.

@kis_low: твоей помойке это не поможет. ее надо экзорцисту показать, облить святой водой и сжечь нахуй.

@gendos_z: завидуй молча, пешеход ебаный. @henk.in: ок, Ген, маякнешь. я тогда потом домой заеду, переоденусь. остальные, че? @mel_ancholy: я могу подтянуться. только если мы опять будем три часа обсуждать карбюраторы и ваши тачки, я деградирую и уйду в монастырь. @gendos_z: я тебе сам карбюратор в жопу засуну, умник. подгребай, будешь ключи подавать. и пиво открывать, раз ты у нас такой одухотворенный.

@kis_low: ты слово «карбюратор» с ошибками пишешь, хули ты там засунуть собрался, механик?

смари сам на домкрат не сядь.

@gendos_z: пошел нахуй, Кис. @henk.in: короче, хорош сраться, через три часа в мастерской. пивас с Гены, раз он как телка собирается. Экран снова мигает, а в чате появляется статус «записывает аудио», потом сбрасывается, и он переходит на текст. Видимо, возмущение зашкаливает так, что слов не подобрать. @gendos_z: братан, ну имей совесть! пожалей ближнего, я и так на мели. копейки считаю. давай скинемся по-братски? Фыркаю так громко, что стайка голубей, ковырявшаяся в мусоре неподалеку, испуганно взлетает в серое небо.

@kis_low: ахуеть. новость года.

ты когда последний раз НЕ на мели был? в прошлой жизни?

@gendos_z: ну хули ты-то начинаешь? прост временные финансовые трудности.

@kis_low: иди закинь последнюю сотку на чемпионат Монголии по дартсу. Борян, не ведись! пусть покупает.

это благотворительность. мы скидываемся ему на новый мозг.

@gendos_z: хуй с вами. куплю. Улыбка уже вполне искренне кривит обветренные губы. Однако следующее сообщение от Хэнка стирает ее намертво, словно кто-то провел по лицу наждачкой: @henk.in: Саш, ты там че? вылезешь из склепа? Спина инстинктивно отлипает от стены. @oh.sasha: не, ребят. я пас. сегодня без меня. @gendos_z: оооо, какие люди. че так? опять депрессия в жопу клюнула?

@kis_low: она просто не может выбрать, с какой заброшки сегодня красивее шагнуть.

да, Сань? график плотный, локации не забронированы, войдите в положение.

Отправил. И тут же сжал зубы. Жестко. Слишком жестко, учитывая то, что было на том мосту. Вверху экрана дергается: «Саша печатает…». @oh.sasha: идите в жопу всем составом. я занята. у меня свидание. @gendos_z: АХАХАХХАХА ебаааать. с кем? с психиатром? В смысле, блять, свидание? Свайпаю общий чат, где Зуев уже наверняка начал строчить новую порцию своих сортирных шуток, и с силой впечатываю палец в ее контакт.

@kis_low: че за хуйню ты несешь в общем?

@oh.sasha: а что не так? завидуешь, что у кого-то есть личная жизнь? Личная жизнь. Ахуеть просто. Бьюсь затылком о холодный, влажный кирпич, прикрывая глаза, и скриплю зубами так, что отдается в висках. У Смирновой радар на мужиков сбоил так жестко и системно, что это тянуло на инвалидность. Если поставить в ряд десять абсолютно нормальных, адекватных пацанов и одного конченого, мутного уебана с повадками серийника — она даже не моргнет в сторону первых десяти, — целенаправленно пойдет, спотыкаясь на своих гребаных мартинсах, растолкает локтями всех нормальных и сядет на колени именно к этому уебану. Я это уже проходил. Последнему, который решил, что подкинуть ей в коктейль какую-то левую синтетику — это охуенная идея для сближения, — я снес кабину прям у гардероба того же клуба. Меня тогда так перекрыло, так сорвало резьбу от одного вида ее стеклянных, закатившихся глаз и безвольно обмякшего тела, которое этот пидор пытался вытащить на улицу, придерживая за талию, что у меня в башке просто выключили свет — я не помню, как подошел, — помню только хруст его челюсти под моими костяшками и то животное, первобытное желание буквально вбить его череп в кафельный пол, превратив в кровавую кашу, чтобы он больше никогда, ни на одну девчонку в своей жалкой жизни не смог даже посмотреть. Меня оттаскивали от него трое охранников. Он потом месяц через трубочку питался, собирая челюсть по кускам и срался под себя от одного упоминания моей фамилии. А я чуть не улетел на реальный, полновесный срок за нанесение тяжких телесных. Чудом отскочил на условку только потому, что батя Хэнка вовремя дернул за нужные ниточки, а рапорт участкового вместе с записями с камер внезапно «потерялся» при переезде архива. Она, видимо, решила обновить статистику. И мои костяшки заодно.

@kis_low: какое нахуй свидание, Смирнова?

@oh.sasha: обычное, Кис. буду пить вино, жрать устрицы и слушать комплименты. такой ответ устроит? Ага, устрицы она жрать будет. Кого ты лечишь, аристократка хренова? Смирнова и морепродукты — это две непересекающиеся вселенные. Я слишком хорошо помню наш одиннадцатый класс. И ее гастрономические пристрастия тоже. Мы тогда в конце мая всем скопом поперлись на дикий пляж за портом, туда, где берег наглухо завален бетонными тетраподами, обросшими склизким фукусом, и где вода вечно отдает мазутом от стоящих на рейде ржавых сухогрузов. Гендос тогда решил включить в себе великого выживальщика: выудил из-под волнореза целое пластиковое ведро этих гребаных мидий — черных, облепленных песком, известняком и каким-то подводным мусором, — раскочегарил вместе с Хэнком костер из сырого плавника и старых газет, притащил откуда-то из кустов кусок ржавого, заляпанного гудроном кровельного железа, кинул его прямо на угли и тупо вывалил туда весь этот улов. Запах над пляжем стоял такой, что даже у местных чаек, привыкших жрать с помойки, наверное, случился гастрит. — Ну че, малая, слабо? — Гыгыкнул Зуев, подцепляя ножом раскрытую ракушку, из которой текла мутная, пузырящаяся жижа. Любая нормальная девчонка послала бы его нахер и ушла брезгливо курить в сторонку. Но это же Смирнова. У нее инстинкт самосохранения отключается ровно в ту секунду, когда кто-то берет ее «на слабо». Это ее личный триггер, который не фиксится ни временем, ни жизненным опытом. Сашка даже бровью не повела. Взяла эту дрянь своими тонкими пальцами, зажмурилась так, что побелело лицо, и с истинно самурайским видом всосала в себя этот кусок вареной портовой слизи. До сих пор помню, как у нее дернулся кадык, когда она пыталась это проглотить. Слезы из глаз брызнули, но она держала лицо. К слову, хватило ее железной выдержки ровно на три секунды. Потом она резко подхватилась, едва не перевернув пластиковый ящик из-под пива, на котором сидела, и рванула к кромке воды, спотыкаясь о гальку и раскидывая кедами песок. Она потом еще полчаса полоскала рот соленой морской водой, отплевывалась и орала на весь берег, что это был «акт группового вандализма по отношению к мировому океану», и что жрать «морские сопли в известковых гробах» — это удел конченых дегенератов вроде Зуева. Смирнова еще месяц на меня косо смотрела, когда я просто пытался ей жвачку предложить, — мол, от всего человечества воняет рыбой и предательством, — у нее рвотный рефлекс срабатывал даже на крабовые чипсы. Саня давится от всего, что пахнет тиной, плавает в слизи или просто подозрительно выглядит в тарелке. Но зато пиздит она так уверенно, словно родилась на Лазурном берегу, а серебряную вилку с фамильным вензелем ей вставили в жопу еще в роддоме, прямо перед тем, как перерезать пуповину. Дешевый, шитый белыми нитками понт. Классическая Смирнова, которая просто выводит меня на эмоции. Всю неделю, прошедшую с той ночи на мосту, она ходит по ахуенно тонкому льду. Мечется от крайностей к крайностям: то шарахается от меня, пряча глаза, будто до усрачки боится, что я припомню ей украденный вес или то, как она терлась об мою шею; то внезапно огрызается на пустом месте, нарываясь на скандал; а сейчас вот пытается доказать, что я ей не указ. Хуевая тактика, Сань. Со мной в покер играть бесполезно, я твои карты насквозь вижу. Большой палец с остервенением бьет по экрану. Аж скулы сводит от того, как сильно меня сейчас кроет. Это не ревность. Нихуя подобного. Запишите в гребаный протокол, распишитесь кровью и выдайте мне справку с круглой печатью: Иван Кислов не ревнует — это просто здравый смысл, — базовый инстинкт самосохранения и социальная ответственность за инвалида умственного труда. Да я вообще, блять, мать Тереза коктебельского разлива! Ее личный телохранитель, нарколог и кризисный менеджер в одном флаконе. Мне просто нужно, чтобы эту дуру опять где-нибудь не прикопали, и чтобы какой-нибудь сладкоречивый лощеный уебан на тонированной тачке не накачал ее дерьмом, не воспользовался тем, что ее кроет, и не пустил по кругу в дешевой сауне на окраине, — потому что под толстым слоем своего едкого, ядовитого сарказма, черных татуировок и мнимого похуизма она хрупкая до пиздецов. И сломать ее может любой мудак, который красиво напоет пару ласковых в ее замороченные уши. А кому потом вытаскивать ее с карнизов девятнадцатого этажа? Кому откачивать в ледяных подъездах, бить по щекам, чтобы не закрывала глаза, и держать за волосы над унитазом, пока из нее выходит желчь пополам со слезами? Правильно. Мне. Я на эту должность спасателя не подписывался, но я, сука, это делаю. Значит, я имею полное право знать, с каким куском дерьма она сейчас садится в машину, чтобы жрать своих выдуманных устриц.

@kis_low: кто это? и куда вы претесь.

Ответ прилетает почти мгновенно, словно она держала телефон в руке, наслаждаясь производимым эффектом: @oh.sasha: вот че тебе надо-то, а? у тебя есть мой гео. смотри в экран и наслаждайся. Сука. Резко сворачиваю телегу и вбиваю палец в иконку локатора. Эта функция, которую я сам же на нее повесил неделю назад, теперь работала как мой персональный цифровой поводок. Вот только проблема в том, что ошейник-то на ней, а задыхаюсь на другом конце этого поводка почему-то именно я. Карта на экране медленно прогружается, подсвечивая серые квадраты коктебельских улиц; синяя точка ровно, без сбоев и скачков сети, пульсирует у ворот ее элитного ЖК. Значит, не блефует. Блять. Вверху экрана падает новая плашка, а я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать: @oh.sasha: и вообще, с хрена ли я должна тебе еще и отчитываться?

@kis_low: с того что мне не впирает искать тебя с собаками, когда этот еблан решит тебя где-нибудь прикопать в лесополосе.

@oh.sasha: если что, попрошу прикопать с видом на море. отвали, Кис. я опаздываю. Шутит она. Смешно ей, да? Остроумно, пиздец. Челюсти сжимаются до мерзкого скрипа эмали. После той ночи на мосту, когда я физически ощутил, как легко она может шагнуть в пустоту, любые ее шуточки про смерть, трупы и похороны действуют на меня как красная тряпка на быка. Я тут, блять, седею в свои девятнадцать, у меня мотор изнашивается в три раза быстрее положенного, а для нее это просто повод для стендапа. Опаздывает она, конечно. Устрицы стынут, а карета превращается в тыкву. Пальцы отбивают текст по экрану быстрее, чем я успеваю сообразить, насколько жалко и по-собственнически это сейчас звучит. Да и похуй. Пусть думает, что я поехавший контрол-фрик. Главное, чтобы у нее в башке хоть какой-то стоп-кран сработал, когда ей предложат «продлить вечер».

@kis_low: если этот хуй предложит тебе колеса или дорогу — шлешь нахуй и уходишь.

и не пей из чужих стаканов.

я серьезно, Сань.

Отправляю и замираю, тупо глядя в светящийся прямоугольник, не обращая внимания на то, что ледяной ветер уже пробрался под куртку и вымораживает позвоночник. Жду три секунды. Пять. Вверху экрана дергается статус «печатает…», синяя точка на карте плавно отрывается от контура дома и начинает медленно ползти по красной линии проспекта, а телефон коротко вибрирует финальным аккордом, вбивая последний гвоздь в мою и без того расшатанную нервную систему: @oh.sasha: спасибо за заботу, папочка. мы как-нибудь без твоих бесценных инструкций разберемся)) «Мы». С какого хуя вы стали «мы»? Ноздри раздуваются от резкого, холодного вдоха, а пальцы отбивают последний ответ с такой силой, что мне кажется, я сейчас пробью стекло насквозь и сломаю себе фаланги:

@kis_low: смотри не подавись своими морскими соплями в известковых гробах, аристократка. и если он попытается залезть тебе под юбку после того, как ты сожрешь этот кусок слизи, то передай ему от меня соболезнования.

и гео не выключай. увижу, что точка пропала — найду и выебу мозги обоим.

Рука на жестком автомате, повинуясь условному рефлексу, ныряет в карман куртки. Мне срочно нужен никотин. Нужно зажать фильтр зубами, до боли прикусить картон, чиркнуть колесиком и пустить в легкие едкий дым, чтобы выжечь оттуда этот диалог, эту синюю мигающую точку на карте и слово «мы». Пальцы судорожно шарят по дну кармана, но натыкаются лишь на швы, катышки и все тот же смятый картон. Сука. Точно. Я же выкурил последнюю еще полчаса назад, когда стоял тут и пытался постичь дзен по методике Тарантино. Сминаю пустую пачку в кулаке и с глухим рыком швыряю ее в ближайшую лужу, — разворачиваюсь и резко бью ребром ладони по ржавому металлическому столбу забора, — просто чтобы перебить моральный напряг тупой физической болью. Выдыхаю сквозь стиснутые до скрипа зубы, слизывая кровь со сбитой костяшки, и откидываю голову назад, подставляя разгоряченное лицо ледяному, соленому ветру. А через пятнадцать секунд снова разблокирую телефон, принципиально игнорируя висящий в самом верху закрепленный чат со Смирновой, где наверняка уже висит статус «была в сети только что». Мне нужен информационный шум.

Клуб Анонимных Долбоебов:

@henk.in: Кис, так че, ты подтянешься, не? Пару секунд тупо пялюсь на сообщение, пытаясь вынырнуть из своего агрессивного транса и вспомнить, о чем вообще речь. А, точно. Мастерская. Пацаны. Через три часа.

@kis_low: я в деле.

@gendos_z: пацаны, сиги возьмите хоть кто-нибудь! курить хочу пиздец.

@kis_low: +

@gendos_z: а то я щас реально бомжей грабить начну. Клоун, блять. Когда мне было четырнадцать, именно Гендос покупал нам с Хэнком сиги, потому что у него единственного пробивались жидкие усы, придававшие ему вид бывалого зэка. Он таскал кожаную куртку не по размеру, учил меня курить в затяг так, чтобы не кашлять, показывал, как правильно бить двойку в челюсть, чтобы не выбить себе пальцы, и вообще казался неебически авторитетным старшим братом, который уже понял эту жизнь. А теперь мне девятнадцать, ему двадцать четыре, и эволюция Геннадия Зуева, походу, сделала крутое пике, наглухо уебавшись головой о бетон. У Геныча в карманах сейчас не то что на сигареты — на проезд в один конец не наскребется. И проблема нихуя не в отсутствии стабильной работы или хуевой экономике в стране. Проблема в том, что этот имбецил на прошлой неделе решил поиграть в мамкина каппера. Влил чужие бабки на какой-то «верняк» в третьей лиге настольного тенниса в Уганде, или куда он там, сука, ставит, и предсказуемо проебал все до копейки. Вот только бабки были не его. Бабки были Рината. А Ринат — это не микрозаймы, куда можно просто не брать трубку, сменить симку и переждать у бабушки в деревне, пока коллекторы звонят соседям. Ринат — это местный отморозок, который за долги сначала ломает пальцы, затем ставит на счетчик, а потом забирает тачку, хату и почку в придачу. Триста двадцать кусков. Для какого-нибудь мажора — хуйня на пару выходных. Для Зуева — смертный приговор с отсрочкой исполнения. И поскольку Гена мой друг, — старший, сука, товарищ, который когда-то прикрывал меня во дворе! — разгребать это дерьмо и вписываться гарантом перед дилером, естественно, пришлось мне. Я полночи сидел в прокуренной, воняющей сыростью подсобке Рината, рискуя собственными коленными чашечками, и убеждал этого психопата, что мы все отработаем. Взял на себя двойную норму, подписался на самые грязные маршруты и крупные веса, с которыми если примут — я сяду так надолго, что выйду седым дедом с туберкулезом, — лишь бы Гене не пробили голову арматурой в его же собственном подъезде. Я буквально хожу под статьей и переломом обеих ног ради этого любителя халявы, каждый день ожидая, что меня положат мордой в капот, а он сидит и ноет про сигареты в общем чате. Ахуенно. Свайпаю его последнее сообщение из общего чата, пересылая в личку. Пацанам не нужно знать про Рината, — а уж Хэнку тем более! — его мент-папаша нас обоих закроет, если пронюхает масштабы пиздеца, в который мы вляпались.

@kis_low: я тебе щас скину реквизиты Рината, иди грабь.

заодно скажешь ему, что сиги важнее долга.

Ответ прилетает через секунду. Гена даже не обижается. У него совесть атрофировалась за ненадобностью еще классе в десятом, уступив место железобетонному инстинкту выживания чужими руками. @gendos_z: братик, ну хули ты начинаешь? я ж на нервах весь. я все отработаю, ты же знаешь. темка одна есть… Ага. Темка. Каждый раз, когда у Зуева появляется «темка», я потом хожу с разбитым ебалом, прячусь от оперов или выгребаю из карманов последние копейки.

@kis_low: еще одна твоя «темка», и я сам тебе ноги сломаю, чтоб Ринату ехать не пришлось. я возьму тебе сиги, хуй с тобой. но еще одно слово про то, как тебе тяжело живется и курить ты будешь через катетер в реанимации.

@gendos_z: понял-принял🫡 обнял, брат. ты лучший. Тупо смотрю на этот дебильный эмодзи с отдающим честь человечком. Несмотря на холод и пульсирующую боль в руке, внутри немного отпускает. Этот идиот даже не понимает, по какому тонкому льду мы оба сейчас ходим, но именно эта его туполобая простота сейчас и держала меня на плаву. Да и объективно злиться на Зуева — это как злиться на дворового кота за то, что он жрет из помойки и приносит тебе дохлую крысу на коврик, — моя ярость, которая еще минуту назад требовала сломать ему челюсть, просто сдувается, наткнувшись на его железобетонный похуизм. Открываю обратно общий чат, где Хэнк, как единственный адекватный человек в этой богадельне, уже вынес свой вердикт: @henk.in: стреляй у прохожих. я не спонсор твоего рака легких. и так за пиво плачу. @gendos_z: ебать ты еврей мусорской! у тя батя полгорода крышует, вы там взятки в банках из-под огурцов на зиму закатываете, а ты кентам сотку на курево зажал? жмот ебаный. Отлепляюсь от промерзшей кирпичной стены и начинаю медленно, шаркающим шагом идти вдоль забора промзоны, вбивая буквы замерзшими пальцами. Наехать на Хэнка вместе с Зуевым — это святое, — а тут такой диалог, что сам дьявол велел вписаться:

@kis_low: че такое, Хенкалина?

папочка урезал финансирование за то, что ты ему кобуру с утра хуево отполировал?

@henk.in: идите нахуй. мой отец взяток не берет. а я вам не банкомат. @gendos_z: АХАХАХХАХАХ честный мент! Кис, ты это видел? я прям хрюкнул щас.

@kis_low: в Красную книгу его занеси. последний честный мент в Коктебеле. питается святым духом, росой и верой в справедливость.

заскриньте кто-нибудь, а? распечатаем и будем молиться на святого полковника Хенкина!

Мы с Гендосом, крутящиеся на самом дне этой пищевой цепочки, прекрасно знаем, чьи машины по ночам отгружают левый товар у порта; чьи фуры проходят без досмотра; и кто получает за это такой жирный процент, что патрули ППС внезапно меняют маршрут, слепнут, глохнут и вообще забывают дорогу к причалам. Фамилия Хенкина-старшего в определенных кругах звучит чаще, чем молитва «Отче наш». Но Хэнку мы об этом, естественно, не говорим. Ни разу за все эти годы даже не заикнулись всерьез. Во-первых, он не поверит. Упрется рогами, начнет орать, отстаивая честь мундира, и в итоге набьет нам обоим морды, потому что для него батя — это непогрешимый кумир с кокардой и путеводная звезда. А во-вторых… ну, должен же хоть кто-то в нашей конченой компании верить в единорогов, розовых пони и неподкупных легавых. Если сломать ему эту иллюзию, он сорвется с резьбы и станет таким же ублюдком, как мы с Геной. А мы этого не хотим. Жестоко же отбирать у ребенка его сказку. Вот пусть и дальше думает, что папа покупает ему кроссовки за тридцать косарей на зарплату госслужащего.

@kis_low: Борь, «честный мент» — это как девственница на трассе. миф, легенда и пиздеж чистой воды. купи ты ему сиги, не позорь коррупционную систему страны.

@henk.in: какие же вы уебки. оба. куплю, хуй с вами. только не нойте мне потом, что я вам не те взял. Усмехаюсь краем губ, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Хэнк всегда ломается чисто для проформы. @gendos_z: вооооот! другой базар! сразу бы так, а то ломается как телка. и чупа-чупс себе не забудь, сладкий ты наш спонсор.

@kis_low: и презервативы захвати, Борь.

@henk.in: тебе-то они нахуя? ты ж у нас принципиально руками работаешь, судя по твоим мозолям. Бля, а вот это было неплохо. Я аж шаг сбавил, чуть не споткнувшись о торчащий из земли кусок ржавой арматуры. Опускаю взгляд на свою правую руку, сжимающую телефон, отмечая сбитые еще со вписки костяшки, лопнувший мозоль от порванной гитарной струны, свежую ссадину от того, что я пару минут назад впечатал ладонь в забор, — вид такой, будто я реально сутками не вылезаю из жесткого, агрессивного рукоблудия, — и хрипло ржу в голос, пугая залетную чайку. Хэнк вообще бьет редко, но если уж бьет, то точно в челюсть. За это я его и уважал.

@kis_low: мне не надо. это для тебя. вдруг батя узнает, что ты на свои карманные деньги, выданные на обеды, спонсируешь местный криминалитет. выебет же. предохраняться надо, Хенкалина. безопасность прежде всего.

@gendos_z: АХАХАХХАХАХАХ сука, Кис, я щас поперхнулся! Борь, ты там главное чек сохрани, чтоб перед папочкой отчитаться. «статья расходов: благотворительность в фонд помощи малоимущим уебкам». @henk.in: я вас обоих когда-нибудь пристрелю из его табельного. спишу на самооборону. и мир станет чище. @gendos_z: оаоаооаа! мент в нем проснулся! мусорская кровь закипела!

@kis_low: не, Ген, он нас не пристрелит. кто тогда будет его на руках до дома тащить, когда наш праведник раз в полгода нажирается и улетает в стратосферу? он же без нас пропадет. правильный мальчик в плохой компании, романтика хули. мы его крест.

И это была чистая правда. Хэнк тянул нас со дна, отмазывал своей фамилией и читал нотации, но если бы не мы с нашими ебанутыми проблемами — он бы просто задохнулся в своем стерильном, правильном, вылизанном до блеска мирке, где батя расписал его жизнь до самой пенсии. @gendos_z: факт. мы его приемная неблагополучная семья. Барбарис, ты еще здесь? мы тебя любим! сиги ток не забудь! @mel_ancholy: мне с кнопкой, если можно. Один торчит три сотки отмороженному дилеру, второй строит из бати-коррупционера честного мента, а третьему, блять, подавай сигареты с фруктовой кнопочкой… Пока я перевариваю этот вброс, придумывая, как бы поизящнее ответить, телефон снова вибрирует. Но на этот раз не в общем чате. @mel_ancholy: ты в норме? Ветер треплет волосы, швыряя их в глаза, а я смотрю на эти три слова, и ухмылка медленно сползает с лица. Этот ублюдок слишком хорошо меня знает. Отвечаю мгновенно, на одних защитных рефлексах:

@kis_low: в идеале.

а че не так?

@mel_ancholy: да ты строчишь как пулемет. обычно тебя хуй дозовешься. из-за Сашки кроет?

@kis_low: мне поебать на Саню.

абсолютно.

@mel_ancholy: ну-ну. лан, постарайся никого не убить. и себя тоже. Дожили. Меня уже наставляет человек, который читает стихи с парапетов. Блокирую экран, не отвечая — хватит с меня на сегодня сеансов психотерапии по переписке, — прячу телефон поглубже во внутренний карман куртки, подальше от ледяного ветра, который уже начал сечь лицо мелкой ледяной крошкой; ниже натягиваю капюшон и быстрым, шаркающим шагом двигаю в сторону ближайшего ларька, где можно купить сигареты. Подхожу к железному окошку, вбиваю замерзшими пальцами пин-код на терминале, забираю сигареты с зажигалкой, как вдруг краем глаза цепляю движение. Рядом, переминаясь с ноги на ногу в ожидании своей очереди за каким-нибудь дерьмовым кофе, стоит девчонка. Кажется, видел ее пару раз в курилке за главным корпусом, — с потока Мела? Или с инъяза? — да поебать вообще. Она кутается в объемную косуху, явно купленную ради стиля, а не ради тепла, мелко дрожит от пронизывающего коктебельского бриза, но при этом внаглую пялится на меня, взглядом «хорошей девочки», которую непреодолимо тянет к проблемам. Мозг, измученный бессонницей и стрессом, мгновенно выстраивает логическую цепочку, отсекая все лишнее. До встречи с пацанами два с половиной часа. До ее общаги, — а она стопудово живет в студенческой общаге через дорогу, — ровно две минуты ходьбы. Шагаю к ней вплотную, без спроса вторгаясь в личное пространство, и перекрывая спиной ветер. — Огонька не будет? Она вздрагивает, хлопает наращенными ресницами и суетливо начинает рыться в карманах. А когда девчонка, наконец, достает зажигалку и щелкает колесиком, наклоняюсь и накрываю ее тонкую, дрожащую ладонь своей, задерживая это касание ровно на ту секунду дольше, чем требует банальная вежливость. Затягиваюсь, не отрывая взгляда от ее расширившихся зрачков, и медленно выпускаю густой дым в сторону, кривя губы в той самой ленивой, порочной ухмылке, от которой у таких правильных девочек обычно сносит предохранители. Я прекрасно понимаю, что делаю. Понимаю слишком, сука, хорошо. Просто признаваться себе тошно, насколько легко и цинично я сейчас использую чужую глупость ради собственного эгоизма и желания отключить башку на пару часов. — Давай быстрее, — глухо выдыхаю уже через каких-то двадцать минут, вжимая ее спиной в хлипкую дверцу общажного шкафа. — Куда ты торопишься, Вань? — Девчонка хихикнула, податливо запрокидывая голову, когда я прикусил мягкую кожу на ее шее. — Вся ночь впереди. А я не хотел ждать всю ночь. Я вообще не хотел думать. Рука машинально скользнула по ее талии, грубовато притягивая ближе, намертво впечатывая в себя; пальцы привычно нащупали кружево лифчика и горячую кожу под тканью, пока Ленка, — кажется, ее звали Ленка? или Даша? хер вспомнишь, в телефоне она теперь была записана каким-то идиотским эмодзи персика, — жадно отвечала на поцелуй. Она путалась тонкими пальцами в моих волосах, слишком сильно царапая затылок ногтями, и дышала мне прямо в нос химозным ароматом клубничной жвачки и приторных ванильных духов. Но я заставил себя закрыть глаза. Кровь ожидаемо ударила по низам, вытесняя лишние мысли, перегоняя адреналин туда, где он сейчас был нужнее всего. Отлично. То, что доктор прописал. Сжимаю пальцы на ее бедре, чувствуя, как она льнет ко мне; второй рукой нетерпеливо тяну ее футболку вверх, собираясь стянуть ее через голову прямо здесь, не отходя от этого гребаного шкафа… Но девчонка вдруг упирается узкими ладошками мне в грудь и мягко выворачивается из захвата, тяжело дыша. — Тормози, — шепчет, поправляя растрепавшиеся волосы. — Так не пойдет. Замираю, так и оставшись стоять с наполовину задранной футболкой в кулаке. — В смысле? — Сглатываю вязкую слюну, медленно откидываясь затылком на дверцу шкафа и непонимающе моргая. Пульс хуярит в висках, адреналин требует выхода, а меня обламывают на самом взлете. — Че не так? — Хмурюсь, инстинктивно сканируя ее взглядом. — Тебе больно? Я задел где? Волосы дернул? Я реально искренне не одуплял. Вроде не кусал до крови, к стене приложил терпимо — с точным расчетом на это ебучее хлипкое ДСП, которое сложилось бы от любого резкого толчка, — так что синяков на лопатках у нее остаться не должно. Я умею контролировать силу даже на отходах и при пульсе за двести — это не благородство и не врожденная деликатность — это обычная мышечная память, вбитая намертво в уличных драках, где одно лишнее или нерассчитанное движение может стоить тебе сломанной челюсти, пробитой печени или пропущенного пера под ребро. Улица быстро учит дозировать агрессию: если хочешь просто припугнуть — бей на выдохе, если хочешь вырубить — вкладывай вес, если не хочешь сесть за «непреднамеренное» — знай, где заканчивается кость и начинается жизнь. Мы с Гендосом за это время, кажется, полгорода своей кровью перекрасили. Зуев — он же как танк, прет напролом, машет своими кувалдами, надеясь просто раздавить массой. Я же всегда брал скоростью и точностью. Помню, как пару лет назад мы с ним что-то не поделили. Гендос уже тогда был раза в полтора шире меня, и каждый его удар чувствовался как прилет кирпича, — он мне тогда ребро треснул, а я ему нос в кашу и два зуба в ладонь, — мы пиздились до тех пор, пока оба не повалились в грязь, задыхаясь от собственной крови, и не заржали как дебилы. С Зуевым это было просто. Драка для нас была единственным честным диалогом, способом выпустить пар, когда реальность начинала поджимать со всех сторон. Именно в тех замесах я научился чувствовать чужое тело как свое собственное: ловить момент, когда противник выдыхается, видеть, куда уйдет удар по движению плеча, и, главное, вовремя останавливаться. В драке, как и в сексе, важен тайминг и контроль: если ты теряешь голову — ты проигрываешь. Либо падаешь в нокаут, либо превращаешься в животное, которое уже не может остановиться, пока под кулаками не перестанет что-то хрустеть. Я, конечно, тот еще мудак с наглухо расшатанной психикой. Барыжу дерьмом, ломаю носы в грязных подворотнях, пизжу людям прямо в глаза, не моргая. Занимаю бабки, точно зная, что никогда их не отдам, и каждый гребаный день гроблю свою собственную жизнь со скоростью товарняка, у которого сорвало тормоза еще на спуске. У меня вагон вредных привычек, черная дыра вместо совести и ни одной, сука, светлой добродетели, которую не стыдно было бы озвучить вслух перед нормальными людьми. В словаре напротив слова «Пиздец» должна висеть моя фотка. Но я точно не насильник. В моей перекошенной, сгнившей системе координат, где вся остальная мораль давно откинулась от передоза и разложилась на плесень, оставалось одно железобетонное, нерушимое правило: всё должно быть строго по обоюдному. С полным, блять, энтузиазмом, стонами, влажным блеском в глазах и активным участием. Если девчонка говорит «нет», если она вдруг передумала, замялась, испугалась или ей тупо стало некомфортно — я делаю шаг назад, — отворачиваюсь, глушу мотор, застегиваю ширинку и поднимаю руки. Без вариантов, без обидок и без этого гнилого нытья в стиле: «ну ты же сама хотела», «мы же уже начали» или «че ты теперь ломаешься, я же настроился». Не дала — пошел в душ, передернул, покурил в форточку и лег спать. Все. Базовая, блять, физиология, из-за которой не стоит терять человеческий облик. Брать кого-то силой, дожимать психологически, спаивать в хлам или пользоваться тем, что девчонка под стаффом и тупо не в состоянии дать отпор — это удел конченых, отбитых ублюдков, — тех самых гнид, которым я сам с превеликим удовольствием сношу рожи в кровавую кашу, если вижу подобную хуйню на чужих вписках. Я, может, и лечу на самое дно, пробивая один слой ила за другим, но до этого уровня грязи еще не опустился. Даже животные спариваются только тогда, когда самка готова. А она сама пять минут назад висла у меня на шее в коридоре! Сама терлась об мой ремень так, что чуть дыру на джинсах не протерла, сама тащила меня за руку в эту гребаную комнату с обоями в цветочек, хлопала нарощенными ресницами и постанывала, пока я вжимал ее в этот шкаф. Мой организм уже перестроился, кровь уже отхлынула от мозга туда, где сейчас должна была происходить монотонная физическая работа, и теперь пульсировала там тупой, тяжелой, нереализованной болью. Какого хера мы тормозим? Что за ебучие игры разума начались на пустом месте? — Нет, просто ты как будто норматив по бегу сдаешь, — снова отстраняется на полшага, игриво шлепая меня по руке. — Куда ты гонишь? Мы же не животные, Вань… А кто мы тогда, зажимаясь в общаге? Ангелы небесные? — Расслабься, — продолжает девчонка, вздыхая и поправляя бретельку лифчика. — Дай я хоть свет вырублю и свечи зажгу. — Мы че, дух Пушкина собрались вызывать или трахаться? — Непонимающе хмурюсь. — Какие, нахуй, свечи? Щас пожарка сработает, и нас твоя коменда выебет раньше, чем мы друг друга. — Обычные, Вань! — Девчонка обиженно надула губы, направляясь к столу, заваленному конспектами и косметикой. — Тебе понравится. Пиздец. Подобная хуйня зашла бы разве что Мелу. Окажись он сейчас на моем месте, он бы кончил еще до того, как она зажгла фитиль. Он бы с удовольствием плюхнулся на этот скрипучий общажный диван, закинул бы ногу на ногу и с упоением втянулся в игру; неспеша раскурил бы косяк, сделал свое фирменное глубокомысленное лицо и начал задвигать этой Ленке телегу про экзистенциализм, хтонический ужас бытия и духовное слияние двух одиночеств под мерцание дешевого парафина. Для него перепихон не может быть просто перепихоном — ему нужен надрыв, — нужна глубина. Он бы выслушал историю про ее первого мудака-бывшего, про сложные отношения с отцом, оценил бы ее «ауру»… а потом они бы плакали друг другу в плечо под старые, заунывные треки «Сплина» или «Агаты Кристи», жалуясь на то, как жестока к ним эта пластмассовая реальность. И их секс превратился бы в арт-хаусное кино с претензией на спасение заблудших душ, долгими вздохами и многозначительными взглядами в облупленный потолок. Но я, сука, не Мел. У меня нет времени на духовное слияние, танцы с бубном и распутывание чужих психологических узлов. У меня своих столько, что если потянуть за ниточку — удавишься нахуй на месте. — …ты вообще со мной сейчас? — Ее капризный голос вырывает меня из транса. Девчонка тушит зажигалку и смотрит на меня с легким упреком. — А с кем еще? С тумбочкой твоей? Здесь я, — грубо выдыхаю, с силой потирая лицо ладонью. Тру глаза так, что под веками вспыхивают белые пятна. Пытаюсь стереть эту липкую неловкость и нарастающий гнев, но они только глубже въедаются в поры, потому что через каких-то пару минут в комнате воняло так, будто где-то под плинтусом сдох и разложился ебаный кондитер. Воздух был пропитан густой, удушливой смесью химозной ванили, каких-то индуистских палочек — пачули-хуюли, или как там эту отраву называют? — и дешманского пойла. Того самого вина по акции «две по цене одной», которое намертво красит зубы в цвет синей изоленты, а желудок наутро слезно просит выйти в открытое окно. Этот блядский ароматический коктейль выжигал мои, и без того убитые химией рецепторы, похлеще любого перцового баллончика. Я прям физически чувствовал, как у меня отмирают остатки обоняния. Перевожу взгляд на стены, замечая поверх казенных общажных обоев, гирлянду на прищепках с полароидами. Сука, целая выставка одинаковых утиных губ, бокалов с «Аперолем» и каких-то лощеных хуев в белых рубашках, которых хозяйка комнаты, наверное, уже и не помнит. Чуть ниже стоял стол, который буквально ломился от батареи баночек, тюбиков, кисточек, спонжиков и прочих хуемиков — самое уебищное, что я знал все эти слова, — знал, потому что Смирнова вечно втирала мне эту дичь, когда по полчаса стояла у меня в прихожей перед разбитым зеркалом, методично замазывая свои свежие синяки и мешки под глазами, и попутно читала мне лекции о разнице между бронзером и хайлайтером, чисто для того, чтобы я, не дай бог, не подарил ей на днюху: — …какую-нибудь дешевую матовую хуйню, которая скатывается и сушит кожу, Вань, ты понял?! Я тогда сидел на шаткой обувной полке, и с легким ахуем наблюдал за этим строительно-монтажным процессом: Смирнова орудовала яйцевидной губкой так яростно, будто пыталась вбить эту свою «тональную основу» прямо себе в ДНК. Под левым глазом у нее цвел шикарный, фиолетово-желтый бланш — результат ее феноменальной способности находить углы даже в круглой комнате? или результат того, что я не успел поймать ее у клуба, когда она споткнулась на ровном месте? — я старался об этом не думать. — Сань, да забей ты болт, — лениво тянул я, откидывая голову на обои и вытягивая длинные ноги в проход. — Мы идем в гаражи пить пиво с Гендосом. Там из освещения только фара от его убитой бэхи и Мел с зажигалкой. Кому ты там всралась со своим хай… как его, блять, роутером? — Хайлайтером, дебил. Смирнова зло зыркнула на меня через треснувшее стекло зеркала, продолжая ожесточенно вбивать в щеку какую-то блестящую пудру. — Хай-лай-тер. Он дает сияние, усек? А бронзер — скульптурирует лицо. И я крашусь не для Гендоса твоего! Я крашусь для себя! — Ага, ебать, для себя, — фыркаю, закидывая руки за голову и с удовольствием наблюдая, как она бесится. — Ты прям дома, когда дошик завариваешь, тоже это сияние нахуяриваешь? Чтобы микроволновка заценила твои острые скулы? — Завали, Кис. Это, между прочим, маскировка, — она яростно тычет кисточкой в какую-то палетку, сдувая с нее пыль. — Я перекрываю пиздец на своем лице. — Какой пиздец? Обычная бледная немочь. В темноте ваще сойдешь за привидение. Гендос хоть дуть бросит с перепугу. Сплошной профит. — Я тебе сейчас этот бьюти-блендер в глотку засуну, Вань! Будешь гламурно давиться! Я замазываю синяки под глазами, чтобы не выглядеть так, будто меня неделю в подвале ногами пиздили! — Так ты ж себе другие синяки рисуешь, дура, — лениво киваю на ее щеку. — Вон, коричневым мазнула. Типа модная грязь? Чтобы с пацанами в гаражах слиться по масти? — Это контуринг, придурок! — Сашка вздернула подбородок, поворачиваясь обратно к зеркалу и начиная агрессивно вбивать эту свою коричневую херню в щеки. — Все топ-модели так делают. Белла Хадид, слышал про такую? — Твой Белле за это бабки платят. — Отъебись, а? Логика была железобетонная. Смирновская. Спорить с ней — как ссать против ураганного ветра. Если бы я хоть раз заикнулся о том, что она красивая без косметики, она бы либо поржала мне в лицо, решив, что я стебусь, либо послала нахер, решив, что я подкатываю. Так что я выбрал привычный, проверенный годами язык дипломатии — язык доебок. Я поднялся с полки, и шагнул к ней вплотную, опираясь рукой о стену прямо возле ее головы. Сашка замерла со своей кисточкой в руке, поймав мой взгляд через стекло. — Понял, — кивнул, глядя на ее отражение. — То есть тоналка — это грунтовка. Консилер — это шпаклевка, чтоб замазать вмятины и сколы по кузову. А этот ваш хайлайтер — полироль. Чисто предпродажная подготовка, чтоб на солнце блестело. Сашка аж спонжик опустила. Повернулась ко мне, оказавшись в ловушке между моим телом и зеркалом, похлопала своими свеженакрашенными ресницами, слипшимися от туши, и выдала с таким искренним ахуем: — Кислов, ты ебанутый? Какая, нахер, предпродажная подготовка?! Я тебе че, подержанный «жигуль»? — Ты хуже, Сань. У «жигуля» хоть бампер покрепче будет. И чинится он кувалдой за пять минут. А в тебя вливать и вливать. Мне на твою днюху реально придется почку продать, чтоб тебе весь этот тюнинг оплатить. Она тогда фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, отвернулась обратно к зеркалу и метко, не глядя, запустила в меня колпачком от какой-то помады. Прямо в лоб прилетело. — Почку он продаст, ага, — проворчала она, свирепо растушевывая свою «полироль» по скулам. — Твою проспиртованную почку даже на корм бездомным собакам не примут, барыга хренов. Просто запомни бренд и оттенок. «Слоновая кость», Вань! На лбу себе маркером запиши. Или татухой набей, чтоб не забыть. Притащишь паль — я тебя ночью этой же кисточкой для скульптуринга и прирежу. Понял? И я, сука, запомнил. Реально пошел потом в этот ебучий «Рив Гош», чувствуя себя там как обрыганный слон в посудной лавке. От запахов меня мутило, охранник пас меня так, будто я пришел вынести весь магазин в трусах, а я минут двадцать выносил мозг размалеванной консультантше, требуя ту самую «слоновую кость, которая нихуя не скатывается и шпатлюет синяки намертво». И отдал за этот крошечный стеклянный флакон бабки, на которые мы с пацанами могли бы бухать неделю. Сука. Смирнова, съебись из моей башки хотя бы на полчаса! Дай мне просто потрахаться как нормальному человеку. Ну, или как ненормальному. Тряхнув головой, чтобы выкинуть из нее голос Сани, который сейчас был вообще ни к месту, снова окидываю взглядом этот розовый ад. Сразу над косметическим полигоном болтался пробковый борд с мотивирующими карточками про «мечтай по-крупному», «слушай свое сердце» и «ты богиня», — ага, мечтай по-крупному, сидя в общаге с тараканами, которые по ночам пиздят твои крошки со стола и строят свою цивилизацию за плинтусом, — а в углу угрожающе высился стул, на котором покоилась гора шмоток. Тот самый ночной монстр, который в темноте выглядит как маньяк с топором, а при свете дня оказался просто платьем, переплетенным с капроновыми колготками и кружевным лифчиком. А с подоконника на меня осуждающе пялился гигантский плюшевый медведь с дебильным бантом на шее, держащий в лапах плюшевое сердце с надписью «Love». Сука, я готов был поклясться: у медведя был такой замученный вид, словно он умолял меня найти ствол и пристрелить его, чтобы прекратить эти плюшевые муки. «Держись, братан», — мысленно кивнул я медведю. — «Мне тоже хуево» Я сидел на самом краю узкой, скрипучей общажной кровати, застеленной каким-то пушистым розовым пледом. Эта радиоактивная поебень не просто кололась сквозь плотную джинсу — она еще и мерзко трещала от статического электричества при каждом моем микродвижении. Сутулюсь, втянув голову в плечи, чувствуя себя так, словно меня с головой окунули в чан с теплой сахарной ватой, заткнули рот зефиром и оставили медленно, мучительно подыхать от диабета. Девчонка все еще суетилась, напевая себе под нос какую-то попсовую парашу, и с энтузиазмом полоумной сектантки расставляла по углам, на полках и даже на шатком подоконнике какие-то ебучие свечки-таблетки. Готовила, блять, почву для интимного таинства. В роли главного блюда на этом жертвоприношении выступал мой здравый смысл и остатки либидо, которые стремительно пробивали дно, уходя в минус. Стараясь не отсвечивать, не дышать и не привлекать к себе внимание этой рыжей нимфы, вжимаюсь в плюшевую обивку кровати. Пальцы лихорадочно, с опечатками, долбили по разбитому в паутину экрану мобилы. Я специально убавил яркость экрана на самый минимум, превратив его почти в черный прямоугольник, чтобы девица не спалила мое лицо в темноте. Чтобы она, не дай бог, не увидела, что вместо предвкушения страстной, потной ночи, ее «опасный альфа-самец» прямо сейчас, с позорной скоростью и выпученными глазами, строчит план экстренной эвакуации, вызывая тяжелую артиллерию в лице Хэнка:

@kis_low: братан, срочно позвони мне.

скажи, что я нужен родине.

что менты вяжут.

что дом горит.

что угодно, блять.

Отправляю и судорожно гипнотизирую две серые галочки, молясь всем известным богам, духам и демонам, в которых отродясь не верил, чтобы Боря Хенкин именно в эту секунду оказался не занят, не делал жим лежа, не спал, не срал и не слушал музыку. И, самое главное, чтобы этот правильный, сука, Борис не решил проигнорить мои вопли о помощи чисто в воспитательных целях, решив, что сам я должен разгребать последствия своей хуевой терапии. «Давай, Борь», — мысленно скулю я, пока Ленка зажигает очередную плавающую свечу в стакане с водой, и та бросает на стену дерганые тени. — «Вытащи меня из этого ванильного пиздеца. Я тебе машину бесплатно помою. Языком» Какого хера я вообще сюда приперся? Ах да. Клин клином. Ахуенная пословица. Премию Дарвина тому, кто ее придумал и внедрил в массы. Сходил за сигаретами, называется. @henk.in: ты где, утырок? я только из зала вышел.

@kis_low: в общаге у филологов меня взяли в заложники я щас в окно выйду

@henk.in: ты дебил?

@kis_low: да я пошел за сигами встретил Ленку с ин-яза слово за слово, хуем по столу короче хэнк, забери меня она ебанутая хуже Сани бля, она дверь на ключ закрыла ХЭНК ЭТО КОД КРАСНЫЙ БЛЯТЬ ВЫРУЧАЙ

Вверху экрана повисает мучительное «печатает...», которое длится, кажется, целую гребаную вечность. Бросаю взгляд на того медведя с сердечком, и он смотрит на меня пуговичными глазами, в которых читается: «смирись, пацан, отсюда не возвращаются». @henk.in: 🤡 ты сам туда пошел. ебись как хочешь. буквально. Да в том-то, блять, и дело, что не хочу! Мой организм, который еще полчаса назад был готов рвать и метать, сейчас категорически отказывался участвовать — у меня на эту гирлянду из прищепок, плавающие свечки и томные вздохи тупо не стоит, — кровь отхлынула от паха и ударила в голову, вопя об эвакуации.

@kis_low: я расскажу твоему бате, что ты на прошлой неделе курил гаш в его тачке.

ЗВОНИ!!!!

@henk.in: ебать ты крыса.

@kis_low: я знаю.

бро, внатуре, спаси, пж.

че угодно скажи.

трубу прорвало.

бабка тонет.

пожар.

землетрясение. спасай меня, мусорская твоя душа.

Ровно через три минуты телефон в моей руке взрывается рингтоном, разрывая удушливую, провонявшую пачули тишину комнаты, а я подпрыгиваю на скрипучем матрасе так, словно меня ударило током, и хватаю трубку с лицом человека, которому только что объявили об амнистии за минуту до расстрела. — Да, брат?! — Ору в динамик так громко, чтобы Ленка, уже потянувшаяся к подолу своей футболки, точно услышала. Попутно подрываюсь с кровати, как ужаленный. — Ты конченый уебан, Кислов, — доносится из динамика абсолютно ровный, полный вселенской усталости голос Хэнка, который даже не пытался отыгрывать панику. — Даю пять минут. Не выйдешь — уезжаю от главного входа. — Как прорвало?! — Продолжаю свой моноспектакль, широко распахнув глаза и хватаясь свободной рукой за голову. — В смысле заливаем соседей?! Ебаный рот! Да я же вентиль перекрывал! — Четыре минуты пятьдесят секунд, — флегматично сообщает Хэнк. — Блять, там воды по колено?! Бабка снизу уже ментов вызвала?! Ее ж инфаркт ебнет! — Начинаю метаться по крошечному пятачку свободной площади между кроватями и шкафом, нагоняя максимального драматизма. — Все, братан, держись! Пытайся черпать тазами! Вырубай пробки в щитке, чтоб не ебнуло! Я лечу! Хэнк сбросил вызов еще на слове «чтоб», но я продолжал орать в потухший экран еще пару секунд чисто для закрепления эффекта. Судорожно хватаю свою куртку со стула и оборачиваюсь к опешившей девице с самым скорбным и трагичным лицом, на которое только был способен. Ленка замерла посреди комнаты с полуснятой кофтой — ткань застряла где-то на уровне носа, руки запутались в рукавах, а из-под ворота на меня смотрел искренне непонимающий глаз. — Ленусь, пиздец. Трубу с горячей водой на кухне сорвало. Соседей затопили до первого этажа. Где ключ?! — Вань, ты шутишь? — Она наконец выпутывается из ткани, стягивая ее обратно вниз. — Какие соседи? Ты же только пришел! Мы даже не нач… — Там бабка-сердечница снизу живет, Лен! Если ее замкнет или инфаркт ебнет от потопа — мне статья за непредумышленное! А у меня и так условка висит! Ключ где, я спрашиваю?! Ленка растерянно хлопнула ресницами, скосив глаза на свою грудь. Ну конечно. Минут пять назад, когда она запирала дверь, с хихиканьем закинула ключ себе в декольте, томно промурлыкав что-то вроде: «попробуй достать». В ее ванильной картине мира я, наверное, должен был медленно, обжигающе-страстно искать этот кусок металла губами, раздевая ее в процессе, да? Прости, Ленусь, но романтика вышла из чата. Подлетаю к ней в два шага и абсолютно бесцеремонно запускаю ледяную руку прямо ей в лифчик. Пальцы нащупывают металл, и я ловким движением выуживаю ключ на свет божий, пока девица не успевает даже пискнуть от такой наглости. — Вань, ну подожди! А как же… — тянет, глядя на меня со смесью обиды и шока. — Свечи не туши. Я мысленно с тобой, — не дожидаясь, пока она поймет, что ее жестко и кинематографично наебали, вставляю ключ в скважину, щелкаю замком и вылетаю в коридор общаги. Бегу по обшарпанной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как в легкие ударяет концентрированный запах сигарет, пережаренного на общей кухне масла и хлорки. Господи, как же ахуенно. Это пахло свободой. Я вдыхал эту общажную вонь так жадно, словно только что в одиночку совершил побег из Гуантанамо, прорыв тоннель чайной ложкой. Вылетаю из подъезда на улицу, и ледяной ветер с залива тут же бьет наотмашь, остужая горящее лицо; рефлекторно дергаю молнию куртки вверх, и собачка снова, сука, цепляется за шею. Зло матерюсь сквозь зубы, застегиваюсь до конца и прячу руки в карманы. Если вдуматься, я реально больной ублюдок. Мог бы сейчас лежать в тепле, снимать напряжение, трахать покладистую, вкусно пахнущую девчонку и вообще ни о чем не думать. Нормальный хищник так бы и сделал — волк просто взял бы свое мясо и пошел дальше. Овца бы вообще не высунулась из этой розовой плюшевой комнаты на мороз, предпочитая безопасность. А я… А я, как та самая шелудивая псина, сам вырвался из тепла и выбежал обратно на холод, в грязь и темноту. Потому что волкам нужна свежая кровь, овцам полная кормушка, а ебанутым собакам нужен только повод сорваться с места. Так что вместо того, чтобы кончать, я шагаю по коктебельским ебеням в сторону тонированного «Опеля», и готовлюсь выслушать от Хенкина все, что он думает обо мне и о моих актерских талантах.