VI

Она тонула в этом беспросветном мраке, пока впереди не замерцала слабая искра света. И вот уже Вера снова маленькая девочка, лет пяти, в ярком сарафанчике, бежит по зеленой траве. Вокруг разлит аромат свежескошенной травы и согревающего летнего солнца. Впереди – мама. Высокая, статная женщина с такой теплой и любящей улыбкой, что сердце наполняется светом. Мама редко бывала дома, почти все ее время поглощала работа следователем. Вера понимала, что маме необходимо ловить "плохих дядек", но невыносимо скучала. Каждая минута, проведенная вместе, становилась для маленькой Веры настоящим праздником. —Догоняй!– доносится веселый мамин голос, и Вера заливисто смеется в ответ, бросаясь в погоню. Они носятся по парку, словно две яркие бабочки, увлеченно играя в салки. Мама, несмотря на усталость после тяжелого дня, легко уворачивается от цепких детских ручек, заражая Веру своим беззаботным весельем. Наконец, уставшие, но невероятно счастливые, они падают на траву под раскидистой тенью огромного дуба. —А давай в прятки? – предлагает мама, и глаза Веры загораются от восторга. Она зажмуривается, плотно прижимая ладошки к лицу, и начинает считать: "Раз, два, три..." Вера считает медленно, намеренно тянет время, чтобы мама успела хорошо спрятаться. Наконец, досчитав до десяти, она с нетерпением открывает глаза и начинает поиски. —Мама? Где ты?– шепчет Вера, оглядываясь по сторонам. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и мелодичным пением птиц. Вдруг она замечает краешек маминого любимого синего плаща, предательски выглядывающего из-за куста душистой сирени. —Ку-ку! – радостно кричит Вера, и мама выбегает из укрытия, заразительно смеясь. Свет меркнет, яркая картинка начинает расплываться. Следующий кадр – день рождения Веры. Ей тринадцать лет, и она стоит перед большим, аппетитным тортом, украшенным тринадцатью трепетными свечками. Мама рядом, нежно обнимает ее за плечи. Вера ощущает ее тепло, ее безусловную любовь. Она закрывает глаза, загадывает самое сокровенное желание и с силой задувает все свечи одним разом. На мгновение все погружается во тьму, а когда Вера снова открывает глаза, вместо праздничного стола перед ней возвышается серая, холодная мраморная плита. На ней золотыми буквами выбито имя и годы жизни. Мамина могила. На фотографии – та же добрая, искренняя улыбка, но в глазах – вечная, всепоглощающая печаль. Холодный, пронизывающий ветер беспощадно треплет ленты на траурных венках. Вера тянется к фотографии, стремясь прикоснуться к родному маминому лицу, но вместо долгожданного тепла ощущает лишь ледяную гладь камня. В горле застревает невысказанный крик, а в глазах неконтролируемо собираются горькие слезы. Мир вокруг нее начинает расплываться, погружаясь в черную, бездонную пустоту. Вера отчаянно пытается удержаться за ускользающие воспоминания, но они ускользают, словно мелкий песок сквозь пальцы. Она проваливается в зловещую бездну, унося с собой лишь хрупкие осколки прошлого и нестерпимую, разъедающую боль утраты. Жарко... Становится невыносимо жарко... Резкая, обжигающая боль, словно раскаленные иглы, пронзает легкие, вызывая неконтролируемый, выворачивающий наизнанку кашель. Вера сгибается пополам, судорожно цепляясь за воздух.Каждая попытка вдохнуть заканчивается мучительным хрипом, словно ее легкие наполнены песком. Открыв глаза, сквозь мутную завесу она едва различает силуэт мужчины, спешно покидающего комнату. Он оборачивается на мгновение, в его глазах мелькает что-то похожее на злорадство, и захлопывает за собой дверь, с металлическим лязгом поворачивая ключ в замке. Звук эхом отдается в оглушенной голове Веры. Паника, ледяной волной окатывает ее с головы до ног. Она в ловушке. В спешке оглядывает помещение. Праздничный стол – вчерашний символ радости и веселья – кажется теперь зловещим напоминанием о надвигающейся смерти. Вокруг нее, в неестественных позах, лежат люди без сознания. Вчера они делились страхами,сегодня же позабыли о них навсегда.Их лица серые, губы посинели. Превозмогая слабость, Вера поднимается на дрожащие ноги. Голова кружится, словно она провела сутки на карусели. Но инстинкт выживания гонит ее вперед. Первым делом русая бросается к окну, лихорадочно шаря по раме в поисках защелки или ручки. Пальцы дрожат, не слушаются. Она дергает, толкает, но окно не поддается. Рама гладкая, холодная на ощупь, словно насмехаясь над ее отчаянными попытками. Раз. Дышать становится еще тяжелее. В голове гудит, словно рой пчел, в глазах пляшут черные точки. Вера чувствует, как подкатывает тошнота, привкус металла во рту. Она понимает, что кислорода становится все меньше и меньше. Два. Взгляд падает на тяжелую фарфоровую вазу, стоявшую на подоконнике. Вчера она была наполнена цветами, а теперь кажется единственным ее шансом на спасение. Собрав последние силы, Вера замахивается и со всей яростью, на которую способна, обрушивает ее на стекло. Звонкий, оглушительный удар! Осколки разлетаются во все стороны, но стекло, словно выкованное из самой прочной стали, остается невредимым. Даже не треснуло. На нем лишь появилась едва заметная паутина. Понимая, что идея с окном провалилась, Вера бежит к двери. Ноги заплетаются, она едва удерживает равновесие. Задыхаясь, русая наваливается на дверь плечом, пытаясь выбить замок или сорвать петли. Удар плечом о твердую древесину отзывается острой болью во всем теле. Вера отшатывается, хватаясь за грудь. Кашель разрывает ее изнутри, с каждым приступом выталкивая остатки воздуха из легких. Темнота сгущается вокруг нее, как саван, подступая все ближе и ближе. Она чувствует, как теряет контроль над своим телом. Три. Больше нечем дышать. Легкие горят огнем, сознание ускользает. Темнота. Всё. Рывок..Треск... Дверь срывается с петель, разлетаясь в щепки. Вера, абсолютно обессилевшая, теряет равновесие и кулем вываливается наружу, на грязный пол. Словно выброшенная на берег рыба, она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь восполнить недостаток кислорода, обжигающий каждую клетку тела. Голова раскалывается, в глазах всё плывёт, но сквозь пелену она различает три взволнованных лица. Перед ней, в мутной дымке пыли и обломков, стоят её коллеги: Надя, с округлившимися от ужаса глазами,Боков, с лицом, искаженным яростью и беспокойством, и Ваня который кажется сейчас рядом с ней приляжет. — Вера! — хрипло выдыхает Райкина, подбегая ближе. В её глазах плещется неподдельный ужас. Она хватает Веру за плечи, слегка приподнимая её с пола. Руки Нади дрожат, но хватка твердая. Вера, словно очнувшись от кошмара, с отчаянной жадностью хватает воздух, пытаясь вернуть кислород обратно в измученные легкие. —Твою мать, Соболева!—Боков тут же подхватывает Веру под руку, помогая ей встать. — Держись, Вера! — рычит он, поддерживая её. — Сейчас выйдем,подышишь.Надь,надо скорую и оперативку вызвать— Он, крепко придерживая Веру, торопливо ведет её к выходу. Он чувствовал, как её тело дрожит мелкой дрожью, как её дыхание всё еще прерывистое и частое. Ярость, что бушевала в нем секунду назад, сменилась холодной, обжигающей тревогой. Он краем глаза видел, как Надя, дрожащими пальцами набирает номер телефона. Ваня, обычно спокойный и рассудительный, нервно переминался с ноги на ногу, готовый, казалось, броситься в бой, хотя и не понимал, с кем именно. "Держись, держись, Вера…"—твердил Женя про себя, как мантру. Он не отпускал её ни на секунду, боясь, что она потеряет сознание. Он видел, как её глаза, мутные и испуганные, то и дело закрываются, как голова бессильно склоняется набок. — Вера! Смотри на меня! — рявкнул он, стараясь придать своему голосу уверенность, хотя внутри все кипело от гнева и тревоги. Он легонько тряхнул её за плечо. — Не смей отключаться! Сейчас мы выйдем, и все будет хорошо. Поняла? Хорошо? Вера попыталась кивнуть, но получилось лишь какое-то слабое подергивание головой. Она что-то пробормотала, но Боков не смог разобрать слов. — Молодец, умница, — продолжал он, не отпуская её взгляда. — Просто смотри на меня. Что ты видишь? Говори! Вера с трудом приоткрыла губы. — Тебя… — прошептала она, запинаясь на каждом слове. — Ты..злой.. Боков невольно усмехнулся. — Да, злой! Потому что ты меня пугаешь! — ответил Женя, стараясь говорить громче и чётче. — Поэтому не смей терять сознание! Иначе я разозлюсь еще больше! Поняла? Они вывалились на улицу, как из жерла вулкана. Боков, не обращая внимания на яркий солнечный свет, ослепивший его после полумрака, подхватил Веру под руки и помог ей сесть на ступеньки крыльца. Свежий воздух, насыщенный ароматом листвы, сразу же ударил в лицо. Вера закашлялась, сгибаясь пополам. Боков, не мешкая, опустился на колени перед ней, поддерживая её за плечи. — Дыши, дыши глубже, — говорил он, его голос был на удивление мягким и успокаивающим. — Не торопись. Медленно вдохни… и медленно выдохни. Он следил за каждым её движением, за каждой гримасой боли на её бледном лице. Увидев, что Вера немного стабилизировалась, Боков немедленно переключился: нужно было держать её в сознании. — Вера! — громко окликнул он, слегка хлопнув её по щекам. — Ну-ка, посмотри на меня! Что видишь? Вера, с трудом разлепляя слипшиеся ресницы, уставилась на него мутным взглядом. — Солнце… — прошептала она, прикрывая глаза рукой. — Солнце? Отлично! А что еще? — настаивал Боков. — Посмотри вокруг! Видишь деревья? Какого они цвета? Вера сморщилась, пытаясь сфокусировать зрение. — Зеленые… — пробормотала она. — Яркие… — Правильно! — похвалил Боков. — А машины видишь? Какие они? Он продолжал задавать ей простые вопросы, заставляя ее напрягать зрение, вспоминать цвета и формы. Он понимал, что её мозг сейчас как после сильного удара, но каждый правильный ответ, каждая деталь, которую она смогла различить, возвращала её в реальность. — Птичка, послушай меня, — сказал он, понизив голос. — Скоро приедет скорая. Они тебе помогут. Просто оставайся со мной. Расскажи мне что-нибудь. Что угодно.Чтобы ты хотела сейчас? Вера с трудом сосредоточилась. — Кофе… — прошептала она. — Хотела бы кофе… Боков усмехнулся. — Кофе? Я тоже хотел бы кофе, — ответил он. — Давай так: когда приедет скорая и они тебя подлатают, я угощу тебя самым лучшим кофе в городе. Идет? Вера слабо улыбнулась, для Жени это было словно луч света в темноте. — Идет… — прошептала она. Боков облегченно выдохнул. Он знал, что она еще слаба и напугана, но она была с ним, в сознании. Он будет рядом, пока не приедут врачи. Медицинская бригада, словно ждала сигнала, выскочила из машины и молниеносно направилась к Вере. После беглого, но профессионального осмотра, один из врачей повернулся к Бокову. — Отравление угарным газом, — констатировал он. —К счастью, концентрация не критическая, иначе последствия могли бы быть значительно серьезнее. Женя выдохнул с облегчением. Отравление, безусловно, неприятно, но теперь, когда источник опасности был ясен, он почувствовал уверенность, что они смогут с этим справиться. — Сейчас доставим её в больницу, обеспечим кислородную терапию, и состояние быстро стабилизируется, — заверил врач. Веру бережно перенесли на носилки и начали подготовку к транспортировке в медицинское учреждение. —Завтра уже на ногах будет.— последнее,что сказал врач перед тем как захлопнуть двери машины.

***

—Алло? — раздался хриплый голос Евгения. Сутки тянулись мучительно долго с тех пор, как скорая увезла Веру в больницу. Ни единого звонка, ни слова от врачей. Неизвестность грызла изнутри, превращая каждый час в пытку. Он надеялся услышать хоть что-то, хоть малейшую весточку о её состоянии.Да и не только он надеялся.Вся их следственно-оперативная группа была словно на иголочках,каждый звонок сопровождался вопросом: кто звонил? —Добрый день, вас беспокоит начальник милиции города Иркутска, Владимир Геннадьевич Власов.Могу я поговорить с Верой Александровной Соболевой? — На том конце провода прозвучал тяжёлый, властный тон. Голос принадлежал мужчине явно в возрасте, и в его интонациях сквозило пренебрежение, словно перед ним не человек, а подчинённый, обязанный отчитываться. —Вас слушает генпрокуратура , Москва, Евгений Афанасьевич Боков, — коротко, но чётко ответил Женя. Он уловил в трубке тяжёлый, раздражённый вздох. — Вера Александровна сейчас не может подойти к телефону. Передайте мне, я обязательно ей всё сообщу. —Евгений Афанасьевич, всё же я настаиваю на разговоре с Верой Александровной лично. Вопрос срочный. —По какому поводу? — Женя нутром чувствовал, что сообщать о состоянии Веры сейчас никому нельзя. Огласка только навредит. Во-первых, разразится оглушительный скандал, последствия которого трудно предсказать. Во-вторых, если это кто-то узнает могут и уволить. —Евгений Афанасьевич, понимаете… — Голос Владимира стал нерешительным, он словно судорожно подбирал слова, явно не рассчитывая на такой отпор. Боков представил, как полковник, привыкший командовать, сейчас вынужден осторожничать, осознавая, что наткнулся на препятствие. Да, Соболевой этот Власов несомненно высказал бы всё, что накипело, да еще и наорал бы как он обычно делает. Но не с Боковым. —Евгений Афанасьевич, дело в том, что… в отношении Кулика, — Власов выдержал паузу, — принято решение. —Какое решение? — насторожился Евгений. —В связи с его нестабильным психическим состоянием после попытки суицида, а также учитывая заключение медицинской экспертизы… — начальник милиции прокашлялся, — принято решение о переводе Кулика в психиатрическую клинику закрытого типа. Бокова словно обухом по голове ударили. Перевод в психушку?Вера бы взбесилась. Она вложила столько сил в это дело, чтобы этот монстр получил по заслугам, а теперь его просто закроют в лечебнице, где он, возможно, через пару лет выйдет на свободу. Да что уж там,если бы в отношении Фишера вынесли бы такой приговор то Женя бы несомненно бы сам его казнил. —Вы хотите сказать, что он уйдёт от ответственности? — процедил Боков, стараясь сдержать ярость. —Евгений Афанасьевич, это не наша инициатива. Таково решение суда, основанное на медицинских заключениях. Мы понимаем, что это может вызвать вопросы, но… —Вопросы?Вы там совсем с дубу рухнули?!— перебил его Боков. — Вы хоть представляете, что будет, когда Соболева об этом узнает?!Она тут отчёты каждый день пишет об этом Кулике! Чуть ли не каждый день насчёт приговора спрашивает! —Мы понимаем её вклад и разочарование. Но, поймите, мы обязаны следовать букве закона. —Я сообщу ей об этом, — сказал Боков, стараясь говорить как можно спокойнее. —Мы готовы к любому развитию событий, Евгений Афанасьевич, спасибо за понимание, пусть Вера Александровна при первой же возможности перезвонит, — прозвучало на том конце провода, и, не дожидаясь ответа, трубку положили. Коротко стриженный провел ладонью по волосам,сообщит то он ей сообщит,но вот когда?В ближайшее время точно нет,она считай заново родилась,а тут снова умирать. Кабинет встретил Островского густым запахом крепкого кофе и чуть уловимой ноткой никотина. Женя жестом пригласил мужчину присесть на стул, стоящий напротив его стола. Сам же шатен сейчас пафосно сидел на краю стола Злобина,словно популярный актер американских фильмов. —Вы вообще понимаете, что обязаны мне жизнью? — Евгений Афанасьевич, казалось, пытался приободриться, вернуть себе контроль над ситуацией. Об остальном он подумает потом. —А... Евгений Афанасьевич, я ведь даже... го... готов помочь! — пролепетал Островский, запинаясь от волнения. Его лицо, и без того бледное, казалось сейчас практически прозрачным. — Но вы даже не говорите, в чем! —Мог ли Вдовин сам убить своего отца и его друзей? — вопрос прозвучал резко, словно выстрел. —Мог, — уверенно ответил Островский, не задумываясь. Этот ответ, несомненно, был самым желанным для Бокова. Если данные подтвердятся, Вдовина смогут опознать,остаётся только найти. — Он вообще странный, поломанный, очень злой мальчик. При этом не глупый! Боков отвернулся и, взяв со своего стола массивную керамическую чашку с остывшим чаем, сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но он этого почти не заметил. Автоматическим жестом провел рукой по волосам. Бессонные ночи и постоянное напряжение сказывались. —Мы его не один раз просили не зажигать камин по ночам, а также просили прочищать дымоход, — Островский поднял один палец вверх, словно подчеркивая, как часто они повторяли эти просьбы. Он явно ощущал свою правоту в этой ситуации. Дверь в кабинет тихо скрипнула, открываясь настолько медленно, что Боков даже не обернулся. Он был слишком поглощен разговором с Островским. Тот, бросив мимолетный взгляд на девушку, стоявшую в дверях, лишь продолжил рассказ. Он уже видел её раньше. —Сложить два плюс два он точно мог, особенно с тем условием, что он был страшно зол, что мы его засадили в подвал, — закончил Островский, вытирая выступивший на лбу пот. Боков, наконец, встал со стола Злобина и прошел к своему, чтобы, тяжело опустившись на стул, занять привычное место. Он чувствовал, как в голове роятся мысли, пытаясь сложить все кусочки пазла воедино. —Блять! Соболева, ты схуяли не стучишься-то! — тут же рявкнул Боков, показательно хватаясь за сердце. — А если бы я тут чем-то непристойным занимался? —Пиздец, ни привет ни здрасьте, — недовольно пробурчала Вера, закатывая глаза. — Ну занимался бы и занимался, чего, коллеге и помочь можно. —Тебе че, угарный газ вообще голову отшиб? — Женя удивленно вскинул брови, наблюдая, как русоволосая девушка бесцеремонно входит в кабинет и, не спрашивая разрешения, усаживается за стол Злобина. —Мне еще мед с опиумом давали, — улыбнувшись, ответила она. —Пиздец ей успокоительных вкололи, — про себя удивился Боков. Ему бы самому сейчас такие не помешали. —Ну вы продолжайте, продолжайте, — сказала Вера, бросив мимолетный взгляд на Островского. Тот лишь кивнул и, развернувшись к Евгению лицом, продолжил рассказ. —Вдовин был одним из тех, кто пойдет на преступление ради денег, — говорил Островский, пока Женя, достав из тумбочки дневник Дуси, активно листал страницы. Найдя нужную, он снова, словно по инерции, провел рукой по волосам. —"Вчера мы с б очень разозлили папу, он выскочил из кабинета как ошпаренный. б пробрался в окно и стащил с его стола часы. Потом мы с Б поехали в ломбард Панюковского и получили за них 200 долларов. Это очень-очень гуд", — читал Женя, перелистывая страницы. — Или вот: "б оказался абсолютный мир дверь мяч и смылся с де́ньгами, ненавижу его". Что это по-вашему такое? Кто такой б? —Деньга́ми, — поправляет Вера невзначай. Конечно, правильно и так, и так, но все же уже не восьмидесятые, пора и по-новому говорить. —Этот б и есть Вдовин, просто Дуся звала его на английскую букву "В", Бдовин, — пояснил Островский. — А знаете, что такое "мир дверь мяч"? Это любимая Дусина шутка была. Мужчина посмотрел сначала на Бокова, а потом на отрицательно качающую головой Веру. —Мир по-английски peace, дверь - door, мяч - ball, — мужчина резко замолкает, поджав губы в ожидании реакции следователей. В кабинете повисла нелепая тишина. —Пиздабол? — одновременно произнесли Вера и Женя. В их голосах звучало недоумение и одновременно проблеск понимания. —А че по-нормальному нельзя? — проворчал Боков, разводя руками. —А, можно посмотреть? — Островский, словно желая сменить тему, указал пальцем на дневник. Женя, не возражая, спокойно протянул ему потрепанную тетрадь. Мужчина бегло листал страницы, его взгляд скользил по неровному почерку. Вера заметила, как на одном из разворотов он остановился, снял очки и, нахмурившись, принялся щуриться, пытаясь что-то разглядеть. Что-то привлекло его внимание. Что-то, что ускользнуло от взгляда следователей.Потом резко он перелестнул ещё несколько страниц. —Обожди, обожди, — тут же сказал Женя, перехватывая дневник из рук Островского. Несколько секунд напряженного молчания. Вера затаила дыхание, ожидая, что скажет Боков. Наконец, Женя выпрямился и, удивленно подняв брови, произнес: —Так это ж фонтанчик ваш. —Дай глянуть, — Боков протянул дневник Вере. Теперь уже она, с нескрываемым интересом, листала потрепанные страницы. Везде обычные записи, рисунки, фотографии, приклеенные скотчем. Ничего необычного, обычная жизнь обычной девочки. Но вот один из разворотов привлек ее внимание. На нем был изображен огромный рисунок фонтанчика, выполненный яркими цветными карандашами. Детализация рисунка была поразительной. Было видно, что Дуся вложила в этот рисунок всю свою душу. Вера перелистнула несколько страниц вперед. На одной из страниц красовался тот самый символ, что был обнаружен у всех жертв на разных частях тела. Символ, который сводил с ума всех следователей, символ, значение которого оставалось загадкой. Островского выпроводили из кабинета, оставив Веру и Женю вдвоем. В тишине повисло напряжение. Вера, все еще погруженная в чтение дневника, не замечала времени. Прошло, наверное, около семи минут, прежде чем она, наконец, оторвалась от страниц, испещренных чужим почерком. — Соболева, чего хотела-то? — нарушил тишину Женя, скрестив руки на груди. В его голосе звучало легкое раздражение, выдававшее скрытое нетерпение. Русоволосая медленно отложила дневник в сторону, словно отрываясь от чего-то важного. Она на мгновение замерла, собираясь с мыслями, и, немного помедлив, встала из-за стола.сделав несколько аккуратных шагов, она оказалась напротив стола, за которым сидел Боков, их разделяла лишь небольшая дистанция и тяжелая деревянная столешница. — Жень… — прошептала она, почти неслышно. Ее взгляд был виноватым и немного испуганным. — Ты прости… прости, что я сорвалась на тебя тогда. Просто все… все так накипело, понимаешь? Тут эти проблемы, с Куликом проблемы… Ну и… Она замялась, отводя взгляд в сторону. Ей было трудно подобрать слова, чтобы объяснить то сумбурное состояние, что владело ею в последнее время. Чувство вины за срыв терзало ее ещё больше, но еще сильнее было желание, чтобы он понял. Женя не изменил позы, продолжая сверлить ее взглядом. В его глазах читалась смесь настороженности и… кажется, даже легкого ожидания. Он явно ждал продолжения, не желая облегчать ей задачу. Она подняла глаза, встречаясь с его взглядом. — Ну… — она снова отвела взгляд, закусив губу. — Я тогда, на эмоциях, наговорила глупостей про тебя. Не думала, что говорю.Не могу себя контролировать иногда. Боков молча поднялся из-за стола. Одной рукой он провел по своим волосам, словно пытаясь пригладить их, а другую засунул в карман брюк. Встав напротив Веры, он спрятал и вторую руку в карман. Эта нарочитая небрежность заставляла ее нервничать. Казалось, с каждой секундой Вера теряла остатки терпения. Молчание Жени давило на нее сильнее, чем любые обвинения. — Да ладно тебе, Вер, — спокойно произнес Женя, наконец нарушив тишину. — Нормально все. Меня ты тоже прости, не углядел за тобой тогда вечером. В кабинете вновь повисла тишина, густая и напряженная. Каждый из них, казалось, погрузился в свои мысли, переваривая сказанное и неслышно взвешивая дальнейшие шаги. — Поехали, — неожиданно произнес Женя, коротко хлопнув девушку по плечу. Он направился к вешалке, где висела его потертая кожанка. — Куда? — недоуменно спросила Вера, удивленная столь внезапной сменой темы. — Как куда? Смотреть, что за часы Вдовин и Дуся сдали, — ответил парень, накидывая куртку на плечи. — Потом можем и в Огни если хочешь. Я же обещал.

***

Вера, кутаясь в пальто, стояла у мутного стекла комиссионного магазина, наблюдая за Женей,что договаривался с кассиром.Русая не вслушивалась в их беседу, занятая рассматриванием прохожих и скучающим ожиданием. Наконец, скрипучие белые двери распахнулись, и молодой человек с невыразительным лицом, одетый в синюю рубашку пропустил Евгения внутрь. Вера уже собралась было последовать за ним, но парень внезапно преградил ей путь, выставив руку. —А вы кто, собственно? — спросил он с вызывающим видом. Вера, не опускаясь до перепалки, спокойно достала из внутреннего кармана пальто кожаное служебное удостоверение и протянула ему. Парень мельком взглянул на документ, что-то пробормотал и буркнул: — Понял. Вера прошла внутрь, чувствуя на себе колючий взгляд парня. Комиссионка оказалась просторнее, чем казалось снаружи. Полумрак скрывал пыльные полки, заваленные всякой всячиной. Парень, закрыв за собой дверь, не спеша направился к своему рабочему месту и достал из-под прилавка толстую записную книжку в обшарпанной обложке. —Вот на, смотрите, на, — небрежно бросил он, тыкая пальцем в раскрытую страницу. В его голосе сквозила какая-то непонятная насмешка. —А ты мне не «накай» на, — мгновенно вспыхнул Боков, его спокойствие как рукой сняло. — Нормально разговаривай! Понял, на? — его голос стал угрожающим. —Ладно, — пробормотал парень, заметно смутившись и опуская голову. —К вам заходили девушка и парень, — вмешалась Вера, стараясь сгладить неловкость, и встала рядом с Евгением, который внимательно просматривал записи в книге. — Парень, кстати, явно зависимый. Приносили вам часы, недешевые, между прочим. Вы заплатили им двести долларов, было такое? —Не знаю, у меня тут всякого добра полно, — равнодушно ответил продавец, отрицательно качая головой и отворачиваясь от Веры. —К тебе что ли каждый день приносят часы за двести долларов? — удивилась Вера, повышая голос. — Лишний раз повторять не буду, парень - наркоман! Как ты думаешь, откуда у девушки и наркомана такие дорогие часы? —Так у нас же комиссионка, я беру все подряд, — спокойно парировал тот. —Чёт у вас разговор вообще не завязывается на, — заметил Евгений, присаживаясь на край прилавка и пристально глядя на продавца. — Ты все правильно делаешь, ты только помни, что взял, и все нормально будет. —А! — вдруг воскликнул кассир, хватая тетрадь обеими руками. — Вспомнил, шестого октября приходили. Он весь какой-то дерганый был, чесался постоянно, а девушка, наоборот, счастливая. —И чё они больше не появлялись? — наигранно удивился Евгений, словно не знал ответа. —Она точно нет. А парень вчера приходил, — неуверенно ответил кассир. — Опять часы принес. Хотите, покажу? —Ну ка на! Быстро на! — нетерпеливо сказал Евгений, пока Вера раздраженно скрестила руки на груди. —Вот, те на, а сразу так нельзя было что ли? — с сарказмом протянула Вера, наблюдая, как кассир роется в заваленном коробками углу и достает какой-то замысловатый механизм. —Не умеете вы Вера Александровна диалоги вести, ясно на? — ухмыльнулся Боков. Вера лишь презрительно поджала губы. Кассир протянул ей механизм, который совсем не походил на обычные часы. Вера прищурилась и принялась внимательно разглядывать его со всех сторон, пытаясь понять, что это такое. —И что это? — недоуменно спросила она. — Это точно часы? Вера прищурилась, вертя в руках странный механизм, совсем не похожий на часы. Тяжелый, холодный металл с торчащими шестеренками и какими-то непонятными проводами. Механизм выглядел странно. Сверху какая-то странная пластина, которая поделена на несколько частей. Проводя пальцами по этой поверхности, чувствуется, как там сделаны какие-то циферки. —Ну, он страшно выглядел. Весь нервный, вот я и взял… и пять долларов ему дал, — сказал тот, почесав шею. Вера пожала плечами и протянула механизм Жене. Тот тоже оглядел недо-часы со всех сторон, недовольно цокнув языком. Он положил механизм на стол и взял карандаш и тетрадь кассира. —Если он еще придет, то ты мне звони, на пейджер или в милицию, меня Женя если что зовут, — записывая в тетрадь, говорил он. — А то что, ты его испугался это конечно молодец, а то он в любой момент вернуться может на, порезать тебя на. —И пиздец тебе на, — закончила Вера, забирая механизм со стола. — А это мы заберём. Вручив тетрадь обратно кассиру и хлопнув его по плечу, Женя ушел, в след за ним ушла и Вера. —Ерунда, а не механизм, — говорила та, снова осматривая предмет. —Поехали сейчас в отделение, механизм нужно нашей Варечке отдать, — сказал Женя, проведя рукой по волосам.

***

Вера сидела за столом, заполняя очередной отчет о работе в Курортном Как же это надоело! Особенно эти бумажные отчеты о том, что она делала в течение дня, как работала и какие успехи принесла делу. Но как писать это все без вдохновения? Когда оно есть, все пишется так легко и быстро, что за пятнадцать минут уже готово. А когда его нет, то времени уходит уйма. Пытаешься подобрать нужные слова, чтобы не выглядело слишком глупо и не слишком хорошо, а то мало ли, подумают, что напридумывала. И вот сейчас, когда вдохновения нет совсем, Вере приходится сочинять отчет за тот день, что она провела в больнице. Конечно, Надя предоставила ей шаблон того, что можно написать за тот день, и за это Вера была ей безумно благодарна. Но сейчас, когда ее перевели в кабинет к Живому, который был занят отпечатками с кольца, дело совсем не шло. —Ве… Вера Александровна, а вы видели того, кто вас в той комнате запер? — неожиданно спросил Живой. Русая оторвала взгляд от бумажек и перевела его на парня. —К чему вопрос? — нахмурившись, спросила она. Он и так с ними в группе, ему что, не известны детали дела? —Просто… Просто вдруг вы видели и не сказали никому? — Живой, казалось, совсем страх потерял, ну или совесть. —Если бы видела, он бы уже в отделении сидел, — добавила Вера, возвращая внимание к бумажкам. Что еще Соболеву беспокоило, так это то, как долго Живой мусолит это несчастное кольцо. —Ты сейчас не только отпечатки сотрешь, но и частицы ДНК, если они там остались, — сказала Вера, не отрывая взгляда. —ДНК? — удивленно переспросил блондин. — Разве они там могут быть? —Ну, так-то да. Это же золото, нам вообще повезло, что там отпечатки, обычно их вообще на таких поверхностях нет, — русая слегка улыбнулась. — А микрочастицы ДНК спокойно могли там остаться, так что ты колечко поменьше три. Живой нахмурился, как будто его заставили съесть лимон. Вера, конечно, много знает, но указывать, как ему работать, было, мягко говоря, неприятно. Он и сам знал, что делает. —Я в курсе, Вера Александровна, — буркнул он, стараясь сохранить ровный тон. — Просто хочу сделать все идеально. Мы же ищем убийцу, а не гвозди молотком забиваем. В воздухе повисла напряженная тишина. Вера почувствовала, что задела его. Но сейчас не время для церемоний. Дело важнее. —Идеально — это хорошо, — сухо ответила Вера, не поднимая глаз от отчета. — Но перфекционизм хорош в меру. Время тоже играет против нас. Чем дольше ты возишься с кольцом, тем больше вероятность, что улики будут потеряны. Живой вздохнул, но ничего не ответил. Он снова склонился над кольцом, но теперь его движения стали более осторожными и выверенными. Вера молча наблюдала за ним, понимая, что перегнула палку. Но иначе он бы так и полировал это кольцо до бесконечности. Она снова уставилась на отчет. В голове крутились обрывки фраз, сумбурные мысли. Нужно сосредоточиться. Нужно найти правильные слова. Но мысли то и дело возвращались к запертой комнате, к чувству беспомощности и страха. —Откуда вы знаете, Вера Александровна, про ДНК на золоте? — спросил он, чуть более резко, чем планировал. Ему не нравилось, когда его учат. Вера оторвалась от бумаг и посмотрела на него с легким прищуром. —У каждого свои тайны, — уклончиво ответила она, словно говоря о чем-то большем, чем просто знания из криминалистики. —Тайны? Какие тайны, Вера Александровна? Мы здесь преступления расследуем, а не сплетни собираем! Может, поделитесь своими "тайнами" со следствием? Или они как-то мешают раскрытию дела!? — выпалил он, глядя на нее в упор. В его глазах читалось открытое неприятие. Он явно воспринял ее слова как попытку уйти от ответа. Вера усмехнулась про себя. Гордый какой. —Ты чего разорался-то так? — в дверном проеме неожиданно возник Боков, а за ним, как тень, маячил Злобин. Обоим было явно не до смеха. —Вер, ты с нами поедешь? Мы нашли, где ленту покупали, — спросил Ваня, глядя на нее с надеждой. Честно говоря, Злобин даже сутки не спал нормально после того случая.Его преследовали кошмары, в которых на месте Веры оказывалась Дина, или еще хуже - Вера просто... не открывала больше глаза. —У меня отчет, — печально вздохнула русая, поднимая перед ними листок с жалкими строчками. —Может, я с вами поеду? — вдруг воодушевился Живой, подскочив со своего места. — Вдруг там следы остались? Боков недовольно скривился. —Ты давай с отпечатками пальцев заканчивай, потом приедешь, если время будет, — отрезал он, не давая Живому шанса на дальнейшие уговоры. Вера лишь покачала головой. Она действительно хотела поехать с ними, но отчет висел над ней, как дамоклов меч. Она снова вздохнула и вернулась к своим злосчастным бумажкам.

***

1993 год.

г.Иркустк.

Вера, с каждым шагом все сильнее ощущая тяжесть на плечах, устало вошла в камеру к Кулику. Всё это достало до зубного скрежета. Сколько можно тянуть резину? Когда же, наконец, подпишут этот чертов приговор? Но, похоже, больше всего времени тянуло, как назло, начальство – эти кабинетные крысы, для которых статистика важнее справедливости. "Верочка, ну вытяни из него побольше! Ты же понимаешь, что у нас одни косвенные улики?" – звучал в голове елейный голос Владимира Геннадьевича.Его Вера ненавидела больше всего. Именно из-за его бюрократической волокиты эта мразь до сих пор не встретилась со своим палачом. Геннадьич слишком боялся запачкать руки, предпочитая перекладывать ответственность на других. —Ох, Верочка, снова ты пожаловала, чего изволите? — промурлыкал Кулик, расплываясь в своей фирменной, отвратительной улыбочке. — Снова начнешь пытать меня своими вопросами? Так я же все, что знал, уже давно рассказал. —У меня сегодня настроение хуже некуда, — ледяным тоном начала Вера, грузно опускаясь на жесткий стул. — Так что давай без этих твоих дешевых представлений. Говорим строго по делу. И никаких тебе философских рассуждений, понял? —Ого, Верочка, а чего это вы такая строгая сегодня? — он продолжал кривляться, словно не понимая, насколько сильно Вера сейчас готова придушить его голыми руками. Его взгляд скользил по ее фигуре, как будто она была не следователем по особо важным делам, а куском сочного мяса, выставленным на продажу. —Первый вопрос: что заставило тебя начать убивать? И почему именно девочка стала твоей первой жертвой? — Вера открыла свой дипломат и достала оттуда фотографию совсем маленькой, ангельски красивой девочки. Она показала снимок Василию. —А какая разница? Первую встретил, такую и убил, — равнодушно пожал плечами Кулик, не отводя взгляда от фотографии. — Убивать — это такое… особенное наслаждение, Верочка. Тебе бы точно понравилось, я уверен. Просто попробуй разок… —Второй вопрос: ты выбирал своих жертв по определенным критериям: слабее, ниже, беспомощнее? — Вера словно не слушала его гнусные слова. Она говорила монотонно, механически, словно читала текст с листа. —Конечно, выбирал. Люблю таких. Беззащитных… Знаешь, ты такая же, Верочка, — с мерзким придыханием произнес Василий и залился своим гнусным, леденящим душу смехом. В этот момент Вере захотелось лишь одного — схватить что-нибудь тяжелое и размозжить ему эту чертову голову, навсегда лишив его возможности извергать свою мерзость. —Третий вопрос, где ты спрятал остальные пять тел? — Вера с трудом подавила рвущуюся наружу ярость и продолжила допрос, стараясь сохранить хотя бы видимость хладнокровия. — Вер, ну ты же понимаешь, что просто так я тебе ничего не скажу? — улыбаясь говорил Кулик. — Я хочу кое-что взамен, хочу выгоду. — Выгоду? — Вера нахмурилась. — Что же за выгода такая может быть у тебя, гниды тюремной? У тебя здесь нет ничего, кроме воздуха, да и тот спертый. — Ох, Верочка, не стоит так недооценивать меня, — промурлыкал Кулик, его глаза хищно сверкнули. — Я хочу... увидеть настоящий страх, Верочка, самый настоящий. Вера усмехнулась. — Страх? Ты хочешь увидеть мой страх? Ты, жалкий убийца в камере? — Не твой страх, совсем не твой, — поправил его Кулик. — Я хочу настоящий страх. Тот, который пробивает насквозь, до костей. Тот, который заставляет тебя дрожать и умолять о пощаде. Я хочу увидеть эту искру в твоих глазах, Верочка. Дай мне почувствовать эту власть... хотя бы на мгновение. Что скажешь? —Хорошо. Без проблем. Ты хочешь увидеть настоящий страх?—Вера коротко кивнула, в ее глазах не дрогнул ни один мускул. Она медленно, демонстративно не спеша, достала из-под пиджака пистолет Макарова. Холодная сталь блеснула в тусклом свете камеры. Направив дуло прямо в лицо Кулику, Вера повторила свой вопрос: Третий вопрос: где ты спрятал остальные пять тел? Тишина в камере стала настолько плотной, что казалось, её можно порезать ножом. Кулик замер, его ухмылка медленно сползла с лица, уступая место нескрываемому удивлению. Он явно не ожидал такого поворота. Самодовольный блеск в глазах сменился настороженным мерцанием. —Что… что ты делаешь, Верочка? Ты же не… — пробормотал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала неуверенность. Вера не отвечала. Она просто смотрела на него, в её взгляде не было ни ярости, ни презрения, лишь ледяное спокойствие. Пистолет в её руке казался продолжением её самой, инструментом, который она знала и понимала. —Третий вопрос, Кулик, — медленно, отчетливо произнесла Вера, каждое слово отскакивало от стен камеры. — Где тела? Кулик сглотнул, его кадык заметно дернулся. Он смотрел на дуло пистолета, словно завороженный. Страх, тот самый страх, который он так жаждал увидеть, наконец-то поселился в его глазах. Он был настоящим, липким, парализующим. —Я… я не… — попытался возразить Кулик, но слова застряли у него в горле. Вера плавно взвела курок. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве камеры. —Я не люблю повторять дважды, Кулик, — отрезала Вера. Её голос стал еще более ледяным, от него веяло могильным холодом. Лицо Кулика покрылось испариной. Он судорожно заморгал, пытаясь собраться с мыслями. Страх, который он искал, обрушился на него всей своей тяжестью. Он увидел в глазах Веры не просто следователя, а воплощение возмездия, ангела смерти, пришедшего за его душой. —Хорошо… хорошо! Я скажу! — выпалил он, его голос дрожал. — Только… только опусти эту штуку, пожалуйста. Вера не двигалась. Она ждала. — …ива… старая ива… она вся в шрамах, как будто кто-то её постоянно рубил, — говорил Кулик, захлебываясь словами. — У неё корень один огромный, почти весь наружу торчит, он как когти у зверя. Под ним яма… там глубоко… очень топко… Вера перебила его. —Топко? Опиши. Насколько топко? Кулик судорожно вздохнул. Ему казалось, что Вера вытягивает из него не только слова, но и саму жизнь. —Ну, как… как жидкая грязь, только хуже, — прохрипел он. — Чёрная такая, как дёготь. Затягивает сразу… если туда попасть, то выбраться невозможно. Там ещё тиной вонючей сверху прикрыто, как будто ничего и нет. Надо очень осторожно… Она видела, как страх, настоящий, первобытный, сковывал его движения, заставляя дрожать и заикаться. Этот страх был её платой, жалкой, но все же платой за весь тот ад, который он причинил —Ориентиры, Кулик. Какие ориентиры вокруг ивы? Что я должна увидеть, чтобы понять, что это та самая ива? — настаивала Вера, её голос звучал как сталь. Кулик снова сглотнул. —Рядом с ивой – три берёзы. Они кривые, как будто их кто-то сломал пополам. Одна из них – вся в грибах, трутовиках. Прямо гроздьями висят, как виноград. А еще… там кочка большая, вся мхом поросла. Она такая круглая, как холмик. Если от этой кочки встать лицом к иве, то яма будет прямо под корнем слева… Вера внимательно слушала, запоминая каждую деталь. Она представила себе это место, мысленно рисуя картину: старая, израненная ива с огромным корнем, похожим на звериные когти, три кривые берёзы, одна из которых увешана грибами-трутовиками, и большая, круглая кочка, поросшая мхом. —Еще что? Что еще там есть? Может быть какие-то следы? Какие-то приметы? — продолжала допрашивать Вера. Кулик поморщился, как будто воспоминания причиняли ему физическую боль. —Там всегда комаров много… очень много… они злые, как черти. А еще… иногда там цапли ходят, важные такие, как будто короли. Они там лягушек ловят. Следы… там трудно следы увидеть, болото все скрывает. Но если присмотреться, то можно заметить, что трава вокруг ивы примята, как будто там кто-то часто ходил. —Примята в каком направлении? К иве или от неё? — уточнила Вера. —И к иве, и от неё… туда-сюда, — ответил Кулик. — Я туда таскал… их… по ночам… старался не оставлять следов, но все равно… видно будет, если знать, куда смотреть. Вера кивнула. Она знала, что найти тела будет непросто. Болото – это сложная и опасная местность. Но теперь у неё было достаточно информации, чтобы начать поиски. Главное, что Кулик сломался и выдал правду. Остальное – дело техники.