Глава 4

      Площадь Гриммо была полностью перестроена после войны. То, что раньше было старым и душным от пыли и разрухи, превратилось во что-то более светлое, живое. Всё, кроме одной комнаты.       Её комнаты.       Когда Гарри Поттеру нужно было побыть одному, когда ему нужно было подумать, он неизменно оказывался здесь. Было что-то в старой комнате Гермионы, что удерживало его на земле, что заставляло помнить те части себя, которые он когда-то закопал глубоко внутри.       Остальная часть дома была капитально отремонтирована под скрупулезным надзором Джинни: каждый тёмный угол очищен, каждый проклятый артефакт убран. Но Гермиона тоже провела своё преобразование, пока жила здесь. То, что раньше было спальней, напоминавшей личные покои Салазара Слизерина, она превратила во что-то более мягкое. Зелёная мебель исчезла, уступив место тёплым нейтральным оттенкам; пространство стало убежищем тихой силы, интеллекта и стойкости.       Гарри поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы весь дом переделала именно она, а не Джинни.       Джинни.       Он вздохнул, проводя рукой по лицу.       Как ему теперь объяснять всё, раз Гермиона вернулась?       Их с Гермионой история теперь была так запутана – сплетена воедино горем и утешением, которое они искали во тьме. В ту пьяную ночь, именно в этой комнате, они держались друг за друга не из любви, не даже из желания, а из отчаянной потребности почувствовать хоть что-то, кроме утраты. Тогда Гермиона призналась, что не любит Рона, что пыталась ему это объяснить, но он обвинил её в том, что она его водила за нос. Он сорвался, накричал на неё и ушёл, оставив её измученной и опустошённой.       Гарри тогда обнял её. А потом, не подумав, они одновременно повернули головы — губы слегка коснулись, воздух изменился. Одежда исчезла. А утром они проснулись, запутавшись в простынях и в тяжёлом осознании того, что произошло.       Они смеялись — неловко, сбивчиво — пообещав друг другу, что это больше никогда не повторится.       А потом она забеременела.       И Гарри запаниковал.       Его лучшая подруга. Его самый любимый человек на свете. Носит его ребёнка. А он не знал, как с этим справиться.       Когда она застала его с Джинни перед отъездом, он мог сказать Джинни правду. Он мог бы поддержать Гермиону. Но вместо этого ложь слетела с языка легко. Жестокое, бездумное оправдание собственной трусости. Он сказал Джинни, что Гермиона забеременела то ли от Виктора Крама, то ли от какого-то случайного маггла после месяцев обмана Рона. Что тот, кто её оплодотворил, не хотел иметь ничего общего с ребёнком. Что Гермиона умоляла Гарри поддержать её, но он не смог.       Благородный, честный Гарри Поттер выставил её в образе отвергнутой женщины, и все ему поверили.       Два года он жил с этой ложью.       И ненавидел себя за это.       Это изменило его так, как он не осознавал до сегодняшнего дня. До этого момента. До того, как он посмотрел в глаза маленькой девочки — в свои собственные зелёные глаза.       Афина.       Его дочь.       Она смотрела на него так, будто видела его насквозь, и в тот миг что-то внутри него раскололось.       Он чувствовал вину и раньше. Но теперь? Теперь это было невыносимо.       Но правда была в том, что тогда он был не готов. Как он вообще мог быть готов? Они только что прошли через войну, которая оставила их ранимыми и сломленными. У него никогда не было родителей, чтобы показать, что такое любовь, никогда не было отца, который бы научил, как им быть. Он вырос в доме, где любовь была чуждым словом, где его в лучшем случае терпели, заставляя жить под лестницей, рядом с людьми, которым было всё равно, жив он или нет. И мысль о том, что ему предстоит растить ребёнка — своего ребёнка, — пугала его до ужаса.       А что, если он потерпит неудачу? А что, если он причинит боль своей дочери, не желая того?        Джинни бы возненавидела его за то, что он стал отцом ребёнка Гермионы — даже несмотря на то, что они тогда не были вместе.       А Рон… Рон, который годами боролся с собственными комплексами, просто бы сломался. Их дружба бы этого не пережила.       И Гарри выбрал лёгкий путь.       Он ушёл.       И, сделав это, потерял нечто куда более ценное, чем когда-либо осознавал.       Теперь, два года спустя, Гермиона вернулась. И ложь, в которой он жил, рассыпалась вокруг него.       Он просто не знал, что делать дальше.

***

      Роскошная филинья сова сидела на подоконнике её окна следующим утром. Холодный утренний воздух мгновенно привёл её в себя, когда она распахнула створку, взяла письмо и протянула сове угощение. Та важно ухнула в благодарность и сразу же взмыла в раннее весеннее небо, даже не подумав задержаться. Гермиона никогда раньше не видела эту сову, и потому быстро развернула письмо, желая понять, от кого оно.       Грейнджер,       Надеюсь, моя сова, Зевс, не попыталась тебя покалечить. Он невыносимо нетерпелив, и я бы от него всего ожидал. Если это произошло, считай это моими формальными извинениями.       Ты, возможно, не помнишь, но ты согласилась — добровольно, заметь, — выпить со мной кофе как-нибудь. Я тут подумал, может, завтра утром подойдёт? Приводи Афину. Раз уж Тео без умолку о ней трещит, думаю, пора мне как следует познакомиться с крестницей моего лучшего друга.       Я могу прийти к тебе, если так удобнее. Дай знать когда и где.       Д.Л.М.       Гермиона перечитала письмо дважды, удивившись, что он действительно исполнил обещанное. По пятницам она не работала, и решила, что, вероятно, неплохо будет обсудить все возможные обиды и непростые темы до званого ужина у Тео. Она взяла перо, пергамент и написала ответ, отправив его со своей совой, Дарвином.       Малфой,       Зевс вёл себя вполне благопристойно, хотя и бросил на меня презрительный взгляд, когда я слишком долго возилась с узлом на твоём письме. Могу лишь предположить, что он научился этому от тебя.       Да, я помню, что согласилась на кофе (не обязательно звучать таким удивлённым), и завтра утром мне подходит. Рядом с моим домом в Ричмонде есть кафе — Айви и Бин. Там тихо, и они делают отличный капучино. Встретимся там в 9.       И раз ты настаиваешь, я приведу Афину. Но предупреждаю: если ты попадёшь к ней в немилость, она может оказаться не менее невыносимой, чем Зевс.       До встречи.       Гермиона.       Святой Мунго жил своей обычной хаотичной жизнью: пациенты стонали со своих коек, медсестры и целители в аккуратных зелёных мантиях лавировали по коридорам, а из какого-нибудь процедурного кабинета время от времени вылетали снопы искр — лечение снова пошло не по плану.       Гермиона, едва оторвавшись от карты в руках, вошла в комнату отдыха, с привычной лёгкостью перелистывая страницы. Тео уже был там — развалившись на стуле, вытянув длинные ноги и попивая чай.       Он взглянул на неё поверх края чашки.       — Ты слишком сосредоточена для человека, который вроде бы на перерыве, Эйч.       — Я не на перерыве, — рассеянно ответила она, подписывая рецепт. — Просто заканчиваю карту последнего пациента перед тем, как забрать Афину и поехать домой.       — Помни, что завтра ужин, — сказал Тео, отпивая чай. — Драко там будет. Я знаю, ты видела его на этой неделе, но я просто хочу убедиться, что ты в порядке?       — Конечно! — ответила Гермиона. — Мы вообще-то встречаемся завтра утром на кофе с Афиной.       Тео поперхнулся чаем.       — Прости… что?       Она приподняла бровь.       — Ты же знал, что он меня пригласил! Не понимаю, что тебя так удивляет. Он спросил, а я согласилась. Он твой друг.       Тео моргнул, а затем на его лице медленно расползлась понимающая ухмылка.       — Это свидание?       Глаза Гермионы расширились.       — Нет! Просто дружеский разговор. Он хочет извиниться, и я подумала, что будет полезно поговорить до ужина у тебя — убрать любые неловкие моменты. К тому же, Афина тоже будет со мной.       Его ухмылка никуда не делась.       — Отлично. Рад, что моя крестница будет присматривать за вами.       Гермиона встала, собирая бумаги.       — Это ПРОСТО кофе, Ти.       Тео медленно отпил ещё глоток чая, его глаза сверкнули весельем.       — Конечно.       Гермиона раздражённо фыркнула и схватила пальто.       — Не знаю, зачем я тебе вообще это рассказала.       — Потому что я твой лучший друг, и ты меня любишь.       Она перекинула шарф через плечо, задрав подбородок.       — Спорный вопрос.       — Передай Драко привет, — крикнул ей вслед Тео. — И я жду полный отчёт завтра утром, когда вернёшься домой!       Она не удостоила его ответом — но отчётливо услышала его смешок, уходя по коридору.

***

      Драко Малфой в своей жизни попадал во множество рискованных ситуаций. Встреча с Тёмным Лордом. Судебные разбирательства после войны. Побег из тени собственного отца.       Но стоя перед милым маленьким кафе в Ричмонде, с руками, глубоко засунутыми в карманы шерстяного пальто, он понял, что ничто не подготовило его к этому.       Неужели она может быть той самой Г?       Драко поймал себя на мысли, что надеется на это.       Через стеклянное окно он увидел Гермиону: она уже сидела внутри, за столиком у окна, перед ней стояла чашка чая. Рядом, в детском стульчике, сидела девочка с тёмными кудрями, крепко сжимая печенье в маленьких руках, и она что-то оживленно лепетала.       Афина.       У него неожиданно сжалось в груди, и, прежде чем он успел всё переосмыслить, он вошёл внутрь. Воздух был наполнен запахом кофе и свежей выпечки, тихий гул разговоров мягко наполнял пространство.       Гермиона подняла взгляд, когда он подошёл. На её лице промелькнуло что-то неразборчивое, прежде чем она подарила ему лёгкую улыбку.       — Малфой.       — Грейнджер. — Он слегка наклонил голову, затем посмотрел на малышку рядом. — Здравствуй, Афина.       Маленькая девочка подняла на него взгляд своими поразительно зелёными глазами. Но её улыбка, то, как у неё морщился носик, — всё это было от Гермионы.       Драко прочистил горло и сел.       — Спасибо, что согласилась встретиться.       Гермиона сделала глоток чая.       — Ты действительно попросил довольно вежливо. Я решила дать тебе шанс доказать, что ты уже не тот высокомерный придурок, которого я знала в Хогвартсе.       Уголок губ Драко дрогнул.       — Что ж, не хотелось бы тебя разочаровывать.       Афина, совершенно не впечатлённая его присутствием, запихнула остатки печенья в рот и ткнула в него пальцем.       Драко моргнул, посмотрев вниз.       — Моё пальто?       Гермиона спрятала улыбку за чашкой.       — Думаю, она показывает на твои волосы.       — Мои волосы? — Он повернулся обратно к Афине, приподняв бровь. — У неё хороший вкус. Мои волосы безупречны.       Афина, кажется, согласилась — энергично кивнув, прежде чем снова заняться своим печеньем.       Драко выдохнул и встретился взглядом с Гермионой.       — Слушай… я пригласил тебя, потому что должен извиниться. По-настоящему.       Выражение Гермионы не изменилось, но она поставила чашку, полностью сосредоточившись на нём.       — Я был трусом, — признал Драко, его голос стал тише, тяжелее. — Во время войны. До неё. И я вымещал это на тебе. — Он резко выдохнул, провёл рукой по волосам. — Меня учили тебя ненавидеть, и я пытался. Правда пытался. Но правда в том, что я тебя не понимал. И это… — его взгляд скользнул к Афине, а затем вернулся к Гермионе. — Это меня пугало.       Пальцы Гермионы медленно скользили по краю чашки, но она не перебивала.       — Я говорил и делал вещи, о которых сожалею. Вещи, которые уже никогда не вернуть, — продолжил Драко. — Но я могу признать это. И могу сказать тебе, что провёл годы, пытаясь стать лучше, чем был. — Он запнулся, затем добавил тише: — Сейчас, я хочу стать лучше ради тебя.       Между ними повисло долгое молчание.       Наконец Гермиона вздохнула.       — Я не стану притворяться, будто это не ранило. Но… мы были детьми. Мы выросли с ожиданиями, которые не могли поставить под вопрос, пока у нас не осталось иного выбора.       Драко отвёл взгляд, тяжёлая вина опустилась в грудь.       — Это не оправдание.       — Нет, — мягко сказала она. — Но это объяснение.       Он снова встретился с ней взглядом, и что-то в его груди слегка расслабилось.       И именно в этот момент Афина оглушительно хлопнула маленькими ладошками по столу, явно устав от разговоров взрослых.       — Мама!       Гермиона ахнула, глаза широко раскрылись.       — Её первое слово!       Она тут же подхватила Афину, её лицо озарилось чистой, светлой радостью.       — О, Афина, моя малышка! Мамочка так тебя любит. Моя умная маленькая девочка.       Драко застыл, совершенно не готовый к тому, как радость Гермионы обрушилась на него, словно волна. Она сияла, её золотистые глаза сверкали, смех лился рекой. Она никогда не выглядела так красиво.       Драко тоже не удержался от улыбки, захваченный этим моментом. Он наблюдал, как Гермиона усадила Афину к себе на колени и поцеловала её такие же тёмные кудри. Он ощущал себя невероятно привилегированным — услышать первое слово Афины, быть частью такого особенного момента.       Тяга прижать их обеих к себе была поразительно сильной. Он почти чувствовал этот вес — как они бы идеально легли ему на грудь. Афина могла быть не его, не в самом главном смысле, но ему было всё равно.       Гермиона лучезарно улыбнулась, вытирая салфеткой руки дочери, а затем взглянула на него.       — Хочешь подержать её?       Драко напрягся, застигнутый врасплох.       — О. Я… — Он замялся. — Я не думаю…       Но Гермиона уже передвигала Афину к нему. Не успев подумать, он протянул руки — и вот она оказалась у него на руках: маленькая, тёплая, и смотрела на него с почти тревожащей внимательностью.       А потом, хихикнув, она потянулась и похлопала его по щеке.       Драко моргнул, ошеломлённый.       Гермиона рассмеялась.       — Она имеет в виду твой шарф. Она любит мягкие вещи.       Он тихо усмехнулся.       — Полезная информация.       Глядя на крошечного человечка у себя на руках, он вдруг ощутил, как в груди селится что-то новое — пугающее и прекрасное одновременно.       Драко наблюдал, как Гермиона держит чашку чая в ладонях, пар мягко обвивал её пальцы. Он усадил Афину обратно в её стульчик; та теперь была полностью поглощена остатками печенья и тихонько напевала себе под нос.       — Итак, — начал Драко, лениво помешивая свой эспрессо, — думаю, последние два года были… насыщенными.       Гермиона тихо рассмеялась.       — Это мягко сказано.       Драко приподнял бровь.       — Полагаю, поездка в Австралию была не просто спонтанным путешествием.       Гермиона взглянула на Афину, погладила ладонью её кудри, затем снова посмотрела на него.       — Нет. После всего, что произошло, мне… мне нужно было пространство. А мои родители всё ещё были там. Пришло время исправить то, что я сделала.       Драко откинулся назад, выражение лица трудно было разобрать.       — Их воспоминания?       Она кивнула.       — Да. Это было непросто. Я думала… думала, что готова. Но когда я их увидела, это было… — она запнулась, горло сжалось. — Они меня не узнали, Малфой. Мои собственные родители смотрели на меня как на чужую. Как будто я была каким-то юристом, пришедшим по делу.       Драко молчал, давая ей возможность продолжить.       — Я, конечно, сняла заклинание. Но это произошло не мгновенно. Им потребовалось время, чтобы всё вспомнить и простить меня. — Она тяжело выдохнула. — Я делала то, что считала правильным, но я всё равно лишила их выбора. Это не исправить за одну ночь.       Драко медленно кивнул.       — А теперь?       Гермиона мягко улыбнулась.       — Сейчас они вернулись в Англию. Они рядом. И обожают Афину.       Драко мельком взглянул на малышку, которая уже успела измазать щёки крошками печенья.       — Её легко обожать, — признал он, удивившись собственным словам.       Улыбка Гермионы стала шире.       — Так и есть, правда?       Драко помедлил, прежде чем спросить:       — А в Австралии… это было одиноко?       Гермиона провела пальцем по краю чашки, обдумывая.       — Сначала — да. Я была беременна, одна, в чужой стране, пытаясь справиться со всем этим. Но мне нужно было то время, чтобы понять, кто я вообще такая вне войны, вне чужих ожиданий.       Взгляд Драко скользнул к ней.       — И кто ты теперь?       Гермиона встретила его взгляд — в её выражении было что-то тихое и уверенное.       — Та, кто знает, чего хочет.       Драко ещё мгновение удерживал её взгляд, прежде чем прочистил горло.       — И чего же ты хочешь, Грейнджер?       Гермиона не отвела глаз.       — Быть счастливой. Дать Афине жизнь, которую она заслуживает. Быть рядом с людьми, которые выбирают меня.       Драко постучал пальцами по чашке.       — Справедливо. — Уголок его губ дёрнулся. — И, полагаю, ты бы уже прокляла меня, если бы меня не было в этом списке?       Гермиона усмехнулась.       — О, без сомнений. Так что веди себя прилично. Ты только недавно в этот список попал.       Драко хмыкнул, развеселившись, и снова посмотрел на Афину.       — А как насчёт неё? Она привыкла к жизни здесь?       Гермиона наклонилась и смахнула крошку с её щёчки.       — Она ещё достаточно маленькая, чтобы переход прошёл легко. Она счастлива. Это главное.       Драко помедлил, затем осторожно спросил:       — А её… отец?       Выражение Гермионы слегка померкло, но она осталась спокойной.       — Ей всего пятнадцать месяцев. Она ещё не понимает таких вещей. Но однажды я ей расскажу.       Драко кивнул.       — А ты? Ты в порядке?       Гермиона выдохнула, её пальцы чуть крепче сжали чашку.       — Я в порядке. Когда-нибудь расскажу тебе больше, но пока… — она взглянула на него, на её губах мелькнула кривая улыбка. — Полагаю, буду разбираться по ходу дела.       Драко усмехнулся.       — Это совсем не похоже на Гермиону.       Она рассмеялась, покачав головой.       — Материнство меняет.       Драко перевёл взгляд между ней и Афиной, в его глазах промелькнуло что-то неуловимое, прежде чем он тихо сказал:       — Это видно.       На мгновение никто не заговорил. Кафе мягко гудело вокруг, но в их маленьком уголке были только они трое — странное, но естественное чувство возникшее между ними.       Наконец Гермиона потянулась за очередным глотком чая.       — Хватит обо мне. А ты? Что изменилось у Драко Малфоя?       Драко ухмыльнулся.       — О, ну, знаешь. Как обычно. Искупление, саморефлексия, периодические экзистенциальные кризисы.       Гермиона тихо рассмеялась.       — То есть ничего особенно драматичного?       Драко усмехнулся.       — Именно.       Афина, видимо, решив, что наслушалась взрослых разговоров, пробормотала что-то неразборчивое, прежде чем снова потянуться к Драко.       Гермиона приподняла бровь.       — Похоже, она решила, что ты ей нравишься.       Драко посмотрел вниз на девочку, тянущуюся к мягкой ткани его шарфа. Его ухмылка смягчилась, стала почти искренней.       — Ну что ж, — сказал он, поправляя шарф так, чтобы ей было удобнее держаться, — полагаю, я это позволю.       Он оглянулся на Гермиону, которая лучезарно улыбалась ему и Афине.        Может быть — только может быть — Гермиона и была той самой Г, и это могло быть его будущим.        Драко позволил себе надеяться, что так оно и есть.