Глава 7

      Гермиона только что усадила Афину в её детский стульчик, когда трепет крыльев и мягкое уханье возвестили не об одной, а сразу о пяти совах, протиснувшихся на её подоконник. Четыре несли письма, а последняя — аккуратно сложенный экземпляр Ежедневного Пророка.       С усталым вздохом она пересекла кухню и открыла окно, впуская прохладный утренний воздух. Она собрала письма одно за другим, угощая каждую сову лакомством, прежде чем они взмыли в небо. Тяжесть корреспонденции в руках грозила мгновенно вернуть её в хаос прошлой ночи, но она не позволила этому испортить утро.       Вместо этого она сосредоточилась на Афине, подавая дочке ложку фруктового пюре и слушая весёлое лепетание, наполнявшее кухню. Лишь когда Афина насытилась и устроилась в гостиной, с удовольствием складывая деревянные кубики, Гермиона наконец обратила внимание на ждавшие её письма.       Сделав глубокий вдох, она протянула руку к первому конверту.       Грейнджер,       Полагаю, сейчас тот момент, когда мне следует ползать у тебя в ногах и умолять о прощении. К сожалению для тебя, я ужасно выгляжу на коленях, так что придётся ограничиться этим письмом.       За ужином я вёл себя как придурок. Не буду искать оправданий. Я знал, как нужно себя вести, и всё равно выбрал быть мудаком. Тео и Драко довольно ясно дали мне понять это, когда едва не заколдовали меня до следующей недели. Но, в моё оправдание, я… был рассеян. Когда ведьма входит в комнату, выглядя так, у волшебника, знаешь ли, отключаются манеры.       Это, конечно, ничего не оправдывает. Ты не заслужила того, как мы с тобой обошлись, да и Афина — тем более. Она потрясающая малышка, явно в мать пошла. И я бы предпочёл не оказаться в постоянном черном списке Тео, поэтому вот я здесь и извиняюсь, как настоящий джентльмен. Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить.       Я бы сказал, что задолжал тебе выпивку, чтобы загладить вину, но что-то мне подсказывает, что я не в твоём вкусе. Однако если захочешь доказать обратное — ты знаешь, где меня найти. Если нет — надеюсь, мы сможем остаться друзьями.       С уважением (и сожалением),       Блейз ______________________________       Грейнджер,       Давай покончим с этим сразу — за ужином я была стервой. Ты это знаешь, я это знаю, Тео особенно постарался, чтобы я это осознала. Я могла бы попытаться оправдаться, сказать, что просто дурачилась, но мы обе понимаем — это чушь. Я была мерзкой, и я об этом жалею.       Правда в том, что я не ожидала, что ты мне понравишься. Но потом ты вошла в том зелёном платьице, выглядя так, будто тебе место абсолютно в любой комнате, и я поняла, что мне конец. И о Афине вообще молчу — в этом золотом платье она выглядела как маленький ангел. Вы обе произвели эффектное появление.       Я должна была воспринять это как знак — взять себя в руки и вести себя прилично, но вместо этого позволила своей мелочности взять верх. И за это я должна извиниться. Так что вот: прости меня, Грейнджер. Ты заслуживаешь большего.       Не говорю, что мы скоро будем заплетать друг другу косы, но если когда-нибудь захочешь обменяться завуалированными оскорблениями за бокалом вина — я не против.       С сожалением,       Пэнси ______________________________       Гермиона,       Я даже не знаю, с чего начать, кроме как сказать, что мне жаль. По-настоящему жаль. Когда я ушла от Тео, я никак не могла выбросить из головы выражение твоего лица после наших комментариев — и я ненавидела себя за то, что стала причиной этого.       Я должна была быть добрее. Должна была проявить больше уважения. Вместо этого я проявила беспечность и бесчувственность, и я глубоко сожалею об этом. Афине повезло с такой матерью, как ты, и ты никогда не должна оправдываться за решения, которые принимаешь ради неё.       Надеюсь, со временем я смогу показать тебе, что я не тот человек, которого ты встретила за ужином. Но пока я просто хочу, чтобы ты знала: мне искренне жаль.       С теплом,       Дафна       Гермиона сидела, скрестив ноги, на мягком ковре в гостиной, просматривая три письма, разложенные на журнальном столике. Её брови сошлись, когда она вчиталась сначала в извинения Блейза, и губы невольно дрогнули в лёгкой усмешке.       — Мерлин, Афина, по-моему, он просто физически не способен извиняться, не флиртуя, — пробормотала она, глянув на дочь, которая в ответ забормотала и расплылась в слюнявой улыбке. — Нам стоит беспокоиться?       Афина ударила своей игрушкой по Гермионе, совершенно не интересуясь дилеммой своей матери.       Отложив письмо Блейза, Гермиона взяла письмо Пэнси.       — Ну конечно, Пэнси умудрилась одновременно и извиниться, и прокомментировать наши наряды — и сделать вид, что у неё на это хватило искренности, — пробормотала она, покачав головой. — По крайней мере, стабильность — её конёк.       Афина наклонилась вперёд, потянувшись к пергаменту, и Гермиона быстро подняла его повыше, убирая из её цепких ручек.       — Никаких поеданий писем с извинениями, любовь моя, — сказала она, поцеловав дочь в кудри и переходя к письму Дафны.       Письмо Дафны было самым искренним из всех трёх, и Гермиона невольно выдохнула, дочитав его.       — Ну что, как думаешь, любовь моя? — спросила она, взглянув вниз на дочь, которая теперь пыталась взобраться на журнальный столик. — Дадим им шанс?       Афина захихикала, протягивая к ней маленькие пальчики. Гермиона улыбнулась, подхватывая её на руки и прижимая к себе.       — Думаю, ты права, — прошептала она в мягкие кудряшки. — Пусть докажут.       Взмахнув палочкой, она отправила письма на боковой столик, позволяя Афине устроиться у неё на груди. Извинения — одно. Доверие — совсем другое. Она пока не была готова принимать какие-либо решения.       Взгляд Гермионы остановился на четвёртом письме.       Гарри.       Её дыхание сбилось, пальцы чуть крепче сжали Афину. Знакомый узел тревоги сжался в животе, когда она взглянула на его имя, нацарапанное на конверте. С трудом сглотнув, она подняла палочку и методично наложила серию диагностических чар: проверила на проклятия, сглазы, любые скрытые воздействия. Когда результаты оказались безупречными, её охватила волна изнеможения.       Как всё докатилось до такого? До того, что ей приходится проверять письмо от человека, который когда-то был её лучшим другом?       Сделав глубокий вдох, она медленно протянула руку к конверту и раскрыла его.       Дорогая Гермиона,       Я знаю, что я — последний человек, от которого ты хочешь что-то слышать, и я тебя не виню. Я заслужил всю твою злость, твоё разочарование и твоё молчание. Но, пожалуйста, умоляю тебя, не выбрасывай это письмо. Пожалуйста, прочитай его.       Я даже не знаю, с чего начать, потому что никакие слова не смогут отменить ту боль, что я тебе причинил. Я был трусом — просто и понятно. Я сделал выбор, который не смогу изменить, и, сделав это, я подвёл тебя самым ужасным образом. Каждый день я жалею об этом, каждый день думаю о том, что должен был поступить иначе. Но никакое сожаление никогда не будет достаточным, чтобы компенсировать то, что я сделал с тобой и Афиной.       Афина. Конечно, ты выбрала для нашей дочери идеальное имя… нашей дочери. Какая это была бы привилегия — так говорить, но я знаю, что не заслуживаю этого. Но я хочу заслужить. Я хочу узнать её, Гермиона. Я знаю, что не имею права просить об этом после всего, но я должен попытаться. Если есть хотя бы малейший шанс, что я смогу стать частью её жизни, я должен за него ухватиться.       Мне также нужно сказать тебе, как глубоко я сожалею о тех вещах, что говорил — о лжи, которую позволил людям верить насчёт происхождения Афины. Это было жестоко, трусливо и непростительно. Я пытался защитить себя, и этим причинил тебе боль, которую никогда уже не смогу забрать назад. И теперь, после сегодняшней статьи в Пророке, меня тошнит от осознания, что мои поступки сыграли свою роль во всём этом — и продолжают играть. Если бы я был честен с самого начала, всего этого бы не случилось. Ты не заслуживаешь ничего из этого. Как и она.       Я не жду прощения. По правде говоря, я вообще ничего от тебя не жду. Но если ты не против… пожалуйста, встреться со мной. Позволь увидеть тебя, принести извинения лично, позволь мне увидеть её. Хоть один раз. Пожалуйста, Гермиона. Мы сможем поговорить о том, что будет дальше. Я не знаю, как это должно выглядеть, но мы можем разобраться.       Я не заслуживаю быть её отцом, так что, может быть, я могу стать её дядей?       Тебе не нужно решать сразу, и если твой ответ будет «нет», я приму это. Но если хоть малая часть тебя всё же задумается об этом, я буду ждать. Скажи только слово.       Мне жаль. За всё это.       Гарри.       Письмо смялось в её пальцах, когда она дочитала последнюю строку. Его извинения, какими бы искренними они ни были, мало помогали успокоить бурю внутри неё. Он сожалеет. Но этого слишком мало, слишком поздно.       Дрожащими руками Гермиона положила письмо Гарри на стол и сразу потянулась к Пророку.

      Возвращение Гермионы Грейнджер: новая жизнь и таинственный отец

      Автор: Рита Скитер       Золотая девочка волшебного мира, Гермиона Грейнджер, вернулась в Лондон — пусть и при весьма загадочных обстоятельствах. После исчезновения, оставившего за собой множество вопросов, знаменитая героиня войны вновь появилась на публике, работая в Святом Мунго в качестве целительницы-педиатра… и с пятнадцатимесячной дочерью на руках. Однако вопрос, который занимaет всех больше всего, — не только как она вернулась, но и почему, и, что важнее, кто же отец?       Для тех, кто следил за каждым шагом Гермионы Грейнджер (и за сопровождавшими их шепотками), вряд ли станет сюрпризом, что личность отца её дочери остаётся столь же скрытой, как и прежде.       Слухи о беременности Гермионы перед её отъездом.       Ещё до внезапного отъезда Грейнджер в Австралию волшебный мир кипел от сплетен о её беременности. Очевидцы утверждали, что видели её в Косом переулке — выглядевшую чуть более «сияющей», чем обычно. Шёпоты множились, а упорное молчание Грейнджер лишь подливало масла в огонь. Была ли она беременна до своего исчезновения? Был ли отец тем, кого мы все знаем? Или, возможно, правдивы рассказы Гарри Поттера и Рона Уизли о её печально известных вечеринках в маггловском мире?       Джинни Уизли, некогда надёжная подруга, заявила, будто Грейнджер была «очень скрытной» относительно своего состояния в последние месяцы в Британии. Один хорошо осведомлённый источник добавил: «Она что-то скрывала, без сомнения. Все вокруг были в неведении, но потом, когда ситуация вышла из-под контроля и поползли слухи, она исчезла. Что это вообще такое? Она никогда раньше не убегала от проблем».       И сбежала она действительно. Грейнджер отправилась в Австралию, не сказав прессе ни слова, оставив друзей и общественность гадать, что же произошло на самом деле. Теперь, вернувшись с дочерью и всё тем же ореолом тайны вокруг её отцовства, вопрос остаётся прежним: кто отец её ребёнка?       Замечания Рона Уизли.       На просьбу прокомментировать ситуацию бывший лучший друг Грейнджер, Рон Уизли, ответил резко: «Она уже какое-то время хранила секреты. Все знали, что она что-то скрывала перед отъездом. А теперь она вернулась вот так, без объяснений? Это, честно говоря, перебор. Она всегда была слишком умной для собственного блага, а теперь, ну, решила уйти и не раскрывать карты. Я бы не сказал, что она со всеми подряд спала, но сроки были… подозрительными».       Молчание Гарри Поттера.       На вопрос о его причастности — или о том, мог ли он быть отцом Афины или знать, кто им является — Гарри Поттер отказался отвечать. Его ответ был кратким: «Без комментариев», — пробормотал он и ушёл.       С возвращением Золотой Девочки остаётся лишь гадать — получит ли мир наконец ответы или вопросы только станут глубже. Ясно одно: общественность так просто её не отпустит. Шёпот будет продолжаться до тех пор, пока Грейнджер не даст ответ, но, похоже, это единственное, чем она не готова делиться… по крайней мере, пока.       Итак, возвращение Золотой Девочки поднимает больше вопросов, чем даёт ответов. Оставайтесь с нами, дорогие читатели. Тайна далека от раскрытия. Рита Скитер, корреспондент «Ежедневного пророка».       Гермиона бережно опустила Афину обратно на мягкий ковёр, чтобы та могла продолжить играть с деревянными кубиками, не подозревая о буре, бушующей в голове её матери.       Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, когда накатила новая волна злости и боли. Нет, Гермиона вовсе не была наивной — она знала, что Рита вцепится своими маленькими жучьими зубами в её возвращение и постарается извлечь из этого выгоду. Но что действительно выводило её из себя — так это то, что Гарри заранее знал об этой статье. Знал, что вокруг неё и Афины начнутся сплетни и догадки, и всё же ничего не сказал. Он мог бы высказаться, но вместо этого позволил слухам разрастись, и они продолжали укореняться. А теперь он хочет всё исправить? Это оставило горький привкус во рту.       Руки Гермионы дрожали, когда она отложила газету, снова и снова пробегая взглядом сквозь ехидные комментарии Риты. Скитер в очередной раз сделала то, что у неё получалось лучше всего — перекрутила факты, расставила грязные намёки и подбросила дров в жерло сплетен. Каждое предложение ощущалось как укол, как напоминание о том, насколько мало личного пространства у неё осталось. Живот болезненно сжался, и она почти физически чувствовала давление всеобщего внимания. Речь шла не только о её возвращении в Англию. Дело было в том, что её дочь оказалась втянута в этот водоворот — личность её отца по-прежнему оставалась тайной, а весь мир теперь наблюдал за каждым шагом Гермионы.       А затем был Рон… его слова ударили, как пощёчина — тот же тон, та же вечная язвительность, которую она знала слишком хорошо. Тот самый голос, каким он пользовался, когда они были подростками: всегда готов осудить, никогда не пытаясь понять. Воспоминание о том, как он орал на неё за то, что она отвергла его после битвы, – воспоминание, которое сейчас ранило так же остро, как и много лет назад.       «Почему ты вечно всё усложняешь, Гермиона?» — огрызнулся тогда Рон, его раздражение выплёскивалось через край. — «Считаешь, что ты слишком хороша для меня теперь? Или это из-за какой-то дурацкой идеи об “независимости”? Мы вместе прошли через войну! Мы должны быть вместе».       Она пыталась объяснить, пыталась показать, что дело вовсе не в том, чтобы быть независимой, и не в том, чтобы отвергать его, но Рон не слушал. Он видел всё только через свою призму — будто она была ему чем-то обязана просто потому, что они сражались плечом к плечу.       Она с трудом сглотнула, чувствуя, как старая рана снова открывается. Почему он так и не смог понять? Она действительно заботилась о нём, но знала: нельзя заставить себя чувствовать то, чего нет. И всё же его горькие слова из того времени продолжали преследовать её, всплывая всякий раз, когда она меньше всего этого ждала. Тот же тон, те же обвинения. Её сердце сжалось, когда она подумала о нынешнем Роне — всё такой же осуждающий, всё такой же готовый предположить худшее. Всё такой же, кто по-настоящему её не видит.       Статья в Ежедневном пророке казалась продолжением того же самого цикла: слова Рона, теперь уже публичные, выставляли её человеком, не способным управлять собственной жизнью, человеком, который способен переспать с кем угодно без разбору, который бросит отца своего ребёнка без тени сожаления. Она чувствовала, как внутри у неё всё сжимается, как нарастает гнев. Как он смеет? Как он смеет говорить за неё? Как он смеет говорить о её дочери?       Глубоко вздохнув, Гермиона снова вытерла глаза, заставляя себя сосредоточиться. Она — Гермиона Грейнджер, и она не позволит чужим мнениям раздавить себя. У неё есть Афина. У неё есть своя жизнь. И если Рон, Джинни или кто-либо ещё этого не понимает — это их проблема, не её.       Афина звонко засмеялась, отвлекая Гермиону от тяжёлых мыслей. Она посмотрела на дочь, такую ​​невинную, совершенно не осознающую, какую бурю вызвало их возвращение. Гермиона быстро вытерла слёзы, подавляя новые. Она не позволит этому повлиять на Афину. Никогда.       Отложив письма и Пророк, Гермиона поднялась и взяла Афину на руки. Она поцеловала дочь в макушку и подошла к окну, глядя на мирный район за окном. Её мир — каким бы хаотичным и болезненным он ни был — находился сейчас у неё на руках, и она защитит его любой ценой.       Она знала, что должна ответить Гарри. Знала, что ради Афины не может оставить всё висеть в воздухе. Вздохнув, Гермиона вернулась в гостиную и снова усадила Афину играть. Сама же села на диван, ещё раз взглянула на письмо Гарри, затем — в последний раз — на статью в Пророке.       Я не позволю им диктовать мою жизнь, подумала она с ожесточённой решимостью. Я защищу Афину и себя и сделаю так, чтобы это не определяло нас.       И с этой решимостью Гермиона взяла перо, готовая встретить следующую главу своей жизни, какой бы сложной она ни была.       Дорогая Теодора Уинтроп,       Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии.              Я обращаюсь к вам после того, как Теодор Нотт и Драко Малфой рассказали мне о том, какой вы преданный своему делу и справедливый журналист. Я бы хотела лично предложить вам провести интервью, касающееся моего возвращения в Англию и моей жизни после отъезда. Я понимаю, что в прессе было сказано многое, большая часть чего основана на догадках, и я хотела бы иметь возможность рассказать свою версию событий.       Как вам известно, вокруг моего возвращения ходит множество слухов, и я хотела бы открыто и честно прояснить их, особенно тех, что касаются моей дочери Афины и обстоятельств, связанных с её отцом. Я считаю, что пришло время расставить точки над «i», и я доверяю вам как человеку, который способен подойти к этой истории с должным уважением и профессиональной честностью.       Я понимаю, что интервью на такую тему будет весьма деликатным, и я была бы признательна за пространство, где смогу говорить откровенно — без сенсационности и предвзятости. Если это интервью представляет для вас интерес, прошу сообщить.       Благодарю вас за уделенное время и с нетерпением жду Вашего скорейшего ответа.       С тёплыми пожеланиями,       Гермиона Грейджер       Гермиона сидела за своим кухонным столом, аккуратно складывая письмо, которое она написала Теодоре Уинтроп. Она подбирала слова с осторожностью. Это было не просто способом рассказать свою версию истории — это было попыткой взять ситуацию под контроль. Тихо вздохнув, она запечатала конверт и позвала Дарвина, своего надёжного филина, который мгновенно подлетел и устроился на спинке стула.       — Вот, Дарвин, — тихо сказала Гермиона, прикрепляя письмо к его лапе. — Передай это, пожалуйста, Теодоре.       Сова тихо ухнула, будто подтверждая получение поручения, и взмыла вверх, расправив крылья. Гермиона проводила его взглядом из открытого окна, а затем повернулась обратно к беспорядку бумаг на столе.Она провела рукой по волосам, мечтая избавиться от тяжести последних дней. Статья в Пророке разворошила слишком много старых ран, и теперь ей приходилось разбираться с последствиями. Ей нужно было прояснить мысли — возможно, небольшая уборка поможет сосредоточиться. Она поднялась на ноги и принялась приводить гостиную в порядок, протёрла журнальный столик, после чего произнесла заклинание, отправляющее грязную посуду на кухню. Она пыталась игнорировать бурю эмоций, кипящую внутри. Внезапно камин вспыхнул ярко-зелёным пламенем, и прежде чем она успела отреагировать, из камина шагнули Драко и Тео — лица покрасневшие от ярости.       Афина радостно протянула ручки, увидев своего крёстного:       — Тио!       Тео посмотрел вниз, и его лицо мгновенно смягчилось, сменившись обожанием, когда он поднял Афину на руки.       Гермиона подняла взгляд от книжной полки, которую вытирала, и её выражение на мгновение смягчилось, но тут же сменилось тревогой. Она шагнула вперёд, поправив выбившуюся прядь за ухо.       — Малфой, Тео… Вы оба читали статью?

***

      Драко тяжело дышал, пытаясь удержать ярость под контролем. Статья в Пророке повергла его в шок, но дело было не только в ядовитых словах Скитер. Его раздражало всё — ложь, издёвки над Грейнджер, грязные намёки на происхождение Афины. А потом ещё и наглость Уизела, который не удержался и сунул свои два сикля мерзкой сплетни. У Драко всё ещё кипела кровь, и он не собирался позволить кому-либо — даже Поттеру — контролировать историю Грейнджер. Особенно когда речь шла о его истинной родственной душе и её дочери. Особенно когда всё это было до отвратительного несправедливо.       Тео тут же заговорил, шагнув вглубь комнаты с хмурым видом.       — Это полная чушь. Пророк перешёл все границы. Мы должны были заняться этим сразу, как только ты вернулась, а Уизли… — он резко осёкся, челюсть напряглась. — Впрочем, мы оба знаем, что он законченный идиот.       Драко не стал ждать ответа Гермионы.       — И даже не заставляй меня начинать о Поттере. Его молчание просто оглушает. У него был идеальный шанс вмешаться, сказать правду, и он всё равно ничего не сделал.       Гермиона не вздрогнула. Но её голос оставался твёрдым, а огонь в её глазах заставил Драко на секунду замолчать.       — Я согласна. Я только что отправила письмо Теодоре с просьбой провести со мной интервью, — сказала она, её тон прорезала решимость. — Мне нужно взять ситуацию под контроль, и я не позволю никому искажать эту историю.       Осознание того, что она берёт ситуацию под контроль, ударило Драко, словно удар под дых, но в хорошем смысле. Сила в её голосе, спокойная уверенность, которой она светилась, заставили что-то в нём сдвинуться — тёплое, защитное, слишком сильное.       Не время, Драко.       — Отлично, — сказал Тео, его голос смягчился с облегчением. — Это здорово, Эйч. Честно говоря, мы тоже отправили ей письма, спросили, когда она сможет встретиться.       Взгляд Драко не отрывался от Гермионы. Он сделал шаг к ней, глаза сузились, и он заговорил низким, обдуманным тоном:       — Ты права, Грейнджер. Это правильный шаг. И если Теодора согласится, мы проследим, чтобы никто не извратил твои слова. Никто не сможет рассказать твою историю лучше тебя.       Гермиона одарила его лёгкой, понимающей улыбкой, и в этот момент что-то внутри него наполнилось теплом. Странно, как быстро и легко они, казалось, нашли общий язык, несмотря на прошлое. Только ли из-за этой связи? Или так было всегда?        Драко наблюдал, как Грейнджер подошла к журнальному столику и опустилась на диван, устало потирая виски. Затем она потянулась за листом пергамента и протянула его ему и Тео:       — Гарри тоже мне написал.       Драко держал письмо под таким углом, чтобы они с Тео могли читать его одновременно, поскольку он всё ещё держал Афину на руках. Его взгляд быстро скользнул по письму Поттера. Слова жгли, как кислота, но бесило его не только извинение — бесило само его дерзкое нахальство. Поттер слишком долго подводил Грейнджер, но теперь, когда всё наконец достигло апогея, он хотел встретиться? Он действительно хочет, чтобы Грейнджер допустила мысль о том, что он снова появится в её жизни и в жизни Афины?       Рука Драко сжалась в кулак, письмо чуть смялось в его пальцах.       — Это просто смешно, — прорычал он низким, угрожающим голосом. — После всего этого, после стольких лет молчания, он решает написать какое-то извинение и попросить о встрече? Кем он себя возомнил?       Тео тоже выглядел взбешённым. Его губы сжались в тонкую линию, пока он перечитывал письмо снова, пропуская слова через себя.       — Это высшая степень высокомерия. Он думает, что может просто вломиться обратно в вашу жизнь после всего этого? Он даже толком не признал Афину раньше — ни до её рождения, ни когда она появилась на свет. Он не заслуживает права встречаться с ней сейчас.       Гермиона внимательно наблюдала за ними обоими, скрестив руки на груди, но взгляд у неё был мягче.       — Я понимаю, почему вы злитесь, — тихо сказала она. — Но мне нужно думать об Афине. Мы говорили об этом вчера ночью. Если есть хоть какой-то шанс, что Гарри захочет быть частью её жизни, я должна дать ей эту возможность. Она имеет право знать его, если она этого захочет.       Драко бросил на неё взгляд, челюсть у него была сжата. Он видел её внутреннюю борьбу — желание поступить правильно для дочери и боль от самой мысли открыть эту дверь.       Голос Тео стал тише, ровнее, но горечь всё равно звучала в каждом слове:       — Но, Эйч, он снова пытается сделать всё про себя, пытается исправить что-то каким-то грандиозным жестом. Это эгоистично. Всё по его правилам. Это он решает, когда ему удобно вступить в жизнь Афины, после того как ты сделала для неё буквально всё.       Глаза Гермионы смягчились, но в них появилась и решимость — сила матери, которая сделает всё ради своей дочери.       — Я делаю это не для Гарри, — тихо сказала она, голос твёрдый. — Я делаю это для Афины. Она заслуживает правды, пусть даже и неприятной. Пусть даже и тяжёлой.       Драко открыл рот, чтобы возразить, но тут же осекся, в его глазах мелькнуло разочарование.       — Ладно, — сказал он напряжённым голосом, — но ты не должна проходить через это одна. Я могу быть с тобой, рядом, если ты хочешь.       Тео кивнул, его голос стал мягче, когда он добавил:       — Да, Эйч. Мы знаем, что ты прекрасно справишься сама, но пожалуйста, позволь нам быть рядом. Я не знаю, что сделаю, если он причинит боль тебе или Афине.       Гермиона подарила им небольшую, благодарную улыбку, и тяжесть её решения повисла между ними.       — Я знаю, и я ценю это больше, чем могу выразить словами. Мне бы очень хотелось получить поддержку завтра… от вас обоих.       Взгляд Драко ещё раз скользнул к письму, слова Поттера всё ещё ощущались как предательство. Его инстинкты кричали о том, чтобы защитить Грейнджер, уберечь её от того хаоса, который Поттер, вероятно, собирался устроить. Но он всегда знал, что Грейнджер, при всей своей силе, невероятно сострадательна. Он видел внутренний конфликт в её глазах, и, несмотря на ярость, бурлящую в его груди, он не смог продолжить спор.       В этот момент филин громко объявил о своём прибытии, клюнув на подоконник. Драко наблюдал, как Грейнджер поднялась с дивана; её кудри мягко коснулись поясницы, когда она двинулась к окну. Сова, стройная серая птица — тихо ухнула и нетерпеливо взмахнула крыльями, не сводя маленькие глазки-бусинки с Гермионы, когда та открыла окно. Она протянула руку, и сова легко переместилась на её предплечье; к её лапке был привязан небольшой конверт. Гермиона сняла письмо, аккуратно развязала шнурок и быстро пробежалась глазами по строчкам.       Драко внимательно наблюдал за ней, напряжение висело в воздухе почти осязаемо. Его мысли уже метались, пытаясь угадать, что в письме — очередная порция газетной чуши или ещё одна попытка Поттера выпросить себе прощение. Его челюсть невольно сжалась, когда взгляд Гермионы скользнул по строчкам, но затем уголки её губ дрогнули в лёгкой, облегчённой улыбке. Она медленно выдохнула, словно с плеч упал груз.       — От кого это? — спросил Тео, слегка наклонившись вперёд вместе с Афиной, внимательно следя за ней.       Гермиона на секунду замолчала, набрав воздуха.       — От Теодоры Уинтроп. Она хочет встретиться завтра утром для интервью.       — Завтра? — голос Драко прозвучал смесью облегчения и беспокойства. — Это отлично. Как ты себя чувствуешь?       Гермиона долго смотрела на него, прежде чем вздохнуть и вернуться к ним, легко проводя пальцами по краю письма. Её взгляд опустился на Афину, которая всё так же спокойно прижималась к груди Тео.       — Я… чувствую себя хорошо, — тихо сказала она, хотя колебание в её голосе говорило о другом. — Я больше не хочу прятаться. Пора миру узнать правду, какой бы трудной она ни была.       — Я рад это слышать, Эйч, и я понимаю, как тебе тяжело — и тебе, и Афине тоже, — Тео посмотрел вниз на девочку, его лицо стало серьёзным. — Ты права — она заслуживает знать, кто её отец, но, Салазар, вся эта ситуация — сплошной бардак.       Челюсть Драко вновь напряглась, мысли затуманились раздражением. Сам факт того, что Поттер снова собирается войти в их жизнь, заставлял его кровь кипеть. Он ненавидел, что не может этому помешать. Но правда была в том, что Гермиона права. Она не может больше прятаться. Не от прессы, не от мира, и уж точно не от Афины, когда она станет старше.       — Ты не пройдёшь через это одна, — твёрдо сказал Драко, его голос был низким, но непоколебимым. В его словах звучало негромкое обещание — обещание, которое он собирался выполнить, как бы сильно ему ни хотелось выкинуть Поттера из этой истории раз и навсегда.       Гермиона подарила ему небольшую улыбку — благодарную, но уставшую.       — Спасибо вам обоим.       Тео кивнул, нахмурившись.       — Ты всё делаешь правильно, Эйч. Интервью гарантирует, что больше никто не сможет перекрутить твою историю.       — Спасибо, Ти, — тихо сказала она. — Она написала, что завтра в 10 утра.       — Нам нужно обеспечить твою безопасность дома как можно лучше, — решительно сказал Драко.       Тео кивнул:       — Проведи интервью у меня в квартире, Эйч. Там безопасно, и я смогу присмотреть за Афиной, пока ты будешь говорить с журналисткой.       Грейнджер прикусила губу, и Драко снова не мог не проследить за этим жестом.        — Это разумно, — сказала она, подняв глаза на них обоих. — После интервью я напишу Гарри. Мне нужен сегодняшний день, чтобы продумать, что я скажу.       Драко кивнул, чувствуя, как в животе сжимается тугой узел. При мысли о том, что Грейнджер придётся иметь дело с Поттером и его глупыми попытками искупить свою вину, ему хотелось выскочить из комнаты и наложить какое-нибудь проклятие. Он не доверял Поттеру — никогда не доверял — и его неприязнь только росла с годами. Но он не мог позволить эмоциям управлять ситуацией. Грейнджер делала то, что считала правильным, и он обязан был это уважать.       — Я рядом, Грейнджер, — тихо сказал Драко, хотя в его голосе звучала твёрдая, жёсткая нотка.       Тео поддержал его:       — Мы оба с тобой, Гермиона. Ни секунды в этом не сомневайся.       Гермиона слегка кивнула Тео, выражая благодарность, а потом перевела взгляд на Драко. На мгновение напряжение между ними стало почти ощутимым: сердце Драко пропустило удар, когда их взгляды встретились. Возможно, их истина, их неизбежное будущее — это то, что они переживут вместе, но в нужное время. Он скоро расскажет ей о духовной связи, но сейчас всё, что он мог сделать, – это быть рядом с ней, готовый к любой предстоящей битве, и стать той родственной душой и мужчиной, которого она заслуживает.