Глава 8

      Эксклюзивное интервью: Гермиона Грейнджер нарушает молчание       Автор: Теодора Уинтроп, специальный корреспондент Ведьминого Еженедельника

      На протяжении почти двух лет Гермиона Грейнджер — самая яркая ведьма своего поколения, героиня войны и одна из новых детских целителей Святого Мунго не появлялась на публике. Её неожиданное возвращение в Лондон с дочерью Афиной вызвало бурные домыслы и шквал споров, подогретых в последнее время инсинуациями «Ежедневного пророка» о её прошлом. Сегодня в эксклюзивном интервью Гермиона Грейнджер раз и навсегда проясняет ситуацию.       Я прибываю в квартиру Теодора Нотта, где должно состояться интервью. Атмосфера внутри спокойная, но настороженная. Теодор сидит на диване, защитно прижимая к себе Афину, в то время как Драко Малфой стоит у камина с непроницаемым выражением лица. Они находятся здесь не просто как её друзья, а как её защитники, наблюдая за развитием интервью в режиме реального времени.       Гермиона Грейнджер сидит напротив меня; её карамельные кудри аккуратно убраны назад, перед ней стоит чашка горячего чая. Несмотря на бурные домыслы вокруг её имени, от неё исходит аура тихой силы. С первой же секунды становится ясно: это не будет разговор, наполненный полуправдой или тщательно выстроенными формулировками. Она пришла, чтобы рассказать правду без прикрас.       Теодора Уинтроп: Мисс Грейнджер, спасибо, что согласились на это интервью. Полагаю, решение было непростым.       Гермиона Грейнджер: Нет, непростым. Но после всего, что написали обо мне и о моей дочери, я больше не могла оставаться в тени. Речь идёт об истине Афины. Она заслуживает, чтобы её озвучили правильно.       Т.У.: «Ежедневный пророк» сделал довольно провокационные заявления относительно происхождения Афины. Хотели бы вы прокомментировать это напрямую?       Г.Г.: (Пауза, выдох, чтобы собраться.) Да. Правда в том, что отец Афины — Гарри Поттер.       (Воздух словно меняется от этих слов. Они монументальны, они меняют весь ход дискуссии. И всё же Гермиона остаётся собранной, её взгляд не дрогнул. Мистер Малфой слегка напрягся, но промолчал, а мистер Нотт мягко поглаживал Афину по спине, выражение его лица невозможно было прочитать.)       Т.У.: Это признание, без сомнения, шокирует многих. Вы упоминали, что мистер Поттер отрицает своё отцовство. Есть ли у вас доказательства того, что Афина — его дочь?       Г.Г.: Я готова пойти в Святого Мунго с Афиной и пройти тест на установление отцовства. Дело в том, что у меня не было никого с начала войны. С Гарри у нас было всего один раз. Это не был великий роман. Просто два человека, которые переживали последствия войны и нашли утешение друг в друге.        Т.У.: Почему вы так долго держали это в секрете?       Г.Г.: Потому что у меня не было выбора. Когда я узнала, что беременна, я сказала Гарри. Я была напугана, но верила, что мы сможем разобраться вместе. Он когда-то был моим лучшим другом. Мы пережили так много. Но я ошиблась.       Т.У: Что вы имеете в виду?       Г.Г.: Я имею в виду, что Гарри яростно отрицал, что Афина — его дочь. Он отказался признать её, отказался участвовать в её жизни. Но на этом он не остановился. Он сделал всё, чтобы никто мне не поверил.       Т.У: Каким образом?       Г.Г.: Он распространял ложь через прессу, утверждая, что у меня был кто-то другой, что отец Афины — либо случайный маггл, либо мой давний друг, Виктор Крам. Вместо того чтобы быть тем волшебником, которым я его считала, он исказил историю ради собственной защиты. И потому что он — Гарри Поттер, спаситель магического мира, — все верили ему.       Т.У.: Это, должно быть, было разрушительно.       Г.Г.: Было тяжело, но я думала не только о себе. Я думала о своём ребёнке. Если Гарри не собирался быть в жизни Афины, мне нужно было быть достаточно сильной за нас двоих. Поэтому я ушла.       Т.У.: Вы оставили всё. Карьеру, друзей…       Г.Г.: (Кивает.) У меня не было выбора. Гарри сделал так, что если бы я раскрыла правду, я бы потеряла всё. Он сказал мне, что если я когда-нибудь расскажу правду, он разрушит мои отношения с Уизли — но это произошло и без того. Я не разговаривала с Рональдом, Джинни или с кем-либо из Уизли с тех пор, как уехала. Они просто поверили Гарри и отреклись от меня, потому что я не хотела встречаться с Рональдом. И в то время у меня не было сил бороться с Гарри и всем миром. Пресса рвала меня на части, и я приняла самое трудное решение в своей жизни. Я уехала из страны и начала всё заново. Я вырастила Афину с родителями.       Т.У.: Почему вы вернулись сейчас?       Г.Г.: Потому что я отказываюсь позволить своей дочери жить в тени чужой лжи. Она заслуживает знать свою историю, и я не позволю никому — ни Гарри, ни Пророку, ни Рональду, ни кому-либо ещё — определять её судьбу за неё.       Т.У.: Теперь, когда вы вернулись, ожидаете ли вы, что мистер Поттер возьмёт на себя ответственность и станет тем отцом, которого Афина заслуживает? Он связывался с вами?       Г.Г.: (Долгая пауза.) Я не знаю, что будет делать Гарри. Я столкнулась с ним, когда обедала с Тео (мистером Ноттом) и Афиной. Он выглядел так, будто увидел призрака. Я также получила письмо от него. Афина имеет право знать, кто её отец, и имеет право на отношения с ним, если она этого захочет. Но сейчас она ещё слишком маленькая, и это очень сложная ситуация.       Т.У.: Могу только представить. Вы, должно быть, испытываете огромное давление. Как думаете, мистер Поттер изменит свою позицию?       Г.Г.: Если он и изменит свою позицию, то не потому, что у него внезапно проснётся совесть. А потому что он испугается. Испугается того, что правда сделает с его тщательно выстроенным образом. Но меня это не волнует. Единственное, что меня волнует — Афина. И она будет знать, что её всегда хотели, что её всегда любили. Её любит её мама, её крестный, её бабушка и дедушка и новые друзья, (мисс Грейнджер смотрит на мистера Малфоя). Даже если сам Гарри этого не делал.       Т.У.: Может ли мистер Поттер сделать хоть что-нибудь, чтобы исправить содеянное? Есть ли путь вперёд?       Г.Г.: Он оставил свою беременную девятнадцатилетнюю лучшую подругу одну растить их ребёнка. Ничто из того, что он может сделать, не может это исправить. Между ним и мной пути вперёд нет. А с Афиной? Возможно, когда-нибудь. Это то, что нам с ним предстоит решить, когда придёт время.       Когда я закрываю блокнот и отключаю своё прытко пишущее перо, я понимаю: Гермиона Грейнджер не просто возвращает себе свою историю — она обеспечивает своей дочери возможность написать собственную, свободную от манипуляций и лжи. Война закончилась много лет назад, но для мисс Грейнджер начинается новая битва, и на этот раз она отказывается сражаться молча.       Это не просто история о скандале или предательстве. Это история о стойкости — о матери, которая отказалась позволить миру определить судьбу её дочери через чужую трусость. И когда я оглядываюсь: на мистера Нотта, крепко держащего Афину, и на мистера Малфоя, стоящего у камина безмолвным стражем, я знаю одно наверняка: Гермиона Грейнджер никогда ещё не была настолько грозной.

***

      Площадь Гриммо была пугающе тихой, когда Гарри вернулся домой. Обычно Джинни бывала на кухне — музыка гремела на всю, пока она готовила ужин после тренировки в Холихедских Гарпиях. Однако сегодня вечером уютный хаос, ставший для них привычным, исчез.       Вместо этого воздух был полон гнетущей тишины.       За кухонным столом сидела его невеста. Её пальцы сжимали бутылку с протеиновым коктейлем, на котором она в последнее время помешалась; костяшки побелели от давления. Перед ней лежал выпуск Ведьминого Еженедельника, страницы чуть загнуты там, где она слишком сильно вцепилась в них. Но то, что заставило холод прокатиться по позвоночнику Гарри, было не это. Рядом лежало нераспечатанное письмо, адресованное ему… от Гермионы.       Привычная болтливость Джинни исчезла. Сначала она даже не посмотрела на него, её взгляд был прикован к одной точке, будто она вынуждала себя сидеть неподвижно, сохранять спокойствие. Но когда она всё же подняла глаза, её каштановые зрачки были широко раскрыты, блестели непролитыми слезами — полными предательства.       — Пожалуйста, скажи, что она лжёт, — прошептала она тихим, отчаянным голосом, дрожащей рукой подвигая к нему статью.       Гарри сглотнул, пульс стучал в ушах. Чёрный жирный заголовок словно выжигал глаза. Всё кончено. Гермиона рассказала прессе правду. Его правду. Правду Афины. И теперь, стоя перед Джинни, у него больше не было оправданий, не было способов скрыть случившееся.       Тело будто похолодело, годы лжи давили на грудь тяжёлым камнем. Он отчаянно надеялся, что, отправив Гермионе это письмо, он выиграет время, что она хотя бы позволит ему опередить неизбежные последствия, но было глупо думать, что он когда-либо сможет это контролировать.       Капля пота скатилась по его виску, когда он заставил себя заговорить. Голос его был хриплым, едва громче шёпота.       — Это правда.       Джинни резко втянула воздух, будто он ударил её. Её руки сжались в кулаки на столе, всё тело дрожало.       — Нет. Нет, этого не может быть. — Слёзы потекли по её щекам, но она даже не попыталась их вытереть. — Всё, что ты говорил… всё, что ты мне рассказывал. Этого просто не может быть.       — Я лгал, Джинни, — хрипло произнёс Гарри, и горький смешок вырвался сам собой, несмотря на боль в горле. — Я думал, что потеряю тебя, если ты узнаешь. — Он выдохнул дрожаще, сердце сжималось, пока он заставлял себя произнести это вслух. — Мы с Гермионой были пьяны. Это случилось один раз...       — Нет, нет, нет! — голос Джинни сорвался, и она резко вскочила со стула, оттолкнув его так сильно, что тот заскрежетал по полу. — Как ты мог?! Ты спал с ней! Ты лгал мне! Рон был прав! Он был прав — между вами всегда что-то было!       Гарри отшатнулся, будто она нанесла удар, и покачал головой.       — Нет, Джин, нет! Совсем нет! Она всегда была просто моей лучшей подругой. И мы с тобой тогда даже не были вместе!       — ЛЖЕЦ! — закричала Джинни, её голос сорвался от боли. — Спорю, вы трахались всё время, пока мы были вместе. Она такая шлюха! Сначала увела тебя, потом водила Рона за нос, потом переспала со всеми этими магглами и Крамом...       — Это неправда! — взревел Гарри, его голос треснул от напряжения. Его руки дрожали, дыхание сбилось. — Она ни с кем не спала, и с Крамом у неё ничего не было уже давным-давно! Я сказал это, чтобы никто не подумал, что Афина моя. — Его зрение затуманилось, голос дрогнул. — Я столкнулся с ними, когда покупал обед в начале недели. У неё мои глаза, Джинни. Глаза моей матери.       Джинни вздрогнула, резко втянув воздух, но выражение её лица не смягчилось. Ни трещинки в ярости. Она лишь выдохнула — медленно, холодно — и покачала головой с отвращением.       — Мне, блядь, плевать, Гарри, — выплюнула Джинни. — Мне плевать, что у тебя есть дочь или что у неё твои глаза. Ты лгал мне. — Её руки сжались в кулаки, всё тело напряглось от ярости. — И я больше не верю ни единому твоему слову. И уж точно я не верю ей.       У Гарри скрутило желудок.       — Зачем Гермионе лгать? — умолял он, голос сорвался от отчаяния. — У неё нет причины лгать! Всё, что она сказала в статье — это, скорее всего, правда. Я смогу подтвердить это, как только прочитаю. Мы справимся, Джин, я люблю тебя.       Она усмехнулась и толкнула его плечом, проходя мимо к раковине. Стакан, который она поставила, едва не треснул от удара.       — Ты вообще собирался когда-нибудь мне рассказать? — бросила она через плечо.       У Гарри перехватило дыхание. Он не знал.       Джинни издала пустой, горький смешок, покачав головой.       — Держу пари, если бы Гермиона осталась в Австралии, ты бы мне так никогда и не рассказал, — произнесла она холодно, голос дрожал от предательства. — Я отправляюсь в Нору.       Прежде чем Гарри успел что-либо ответить, камин позади него вспыхнул, осветив кухню зелёным светом.       И тут появился Рон.       Его волосы были растрёпаны, грудь судорожно вздымалась, будто он бежал сюда не останавливаясь, а лицо было тёмно-красным от ярости — тем оттенком, который Гарри видел только тогда, когда Рон находился на грани.       — Эта ёбаная сука, — прорычал Рон, стремительно направляясь вперёд и швыряя свой экземпляр Ведьминого Еженедельника на стол. Страницы раскрылись на статье. — Мы ей за это отомстим, Гарри. Она не сможет избежать наказания за эту ложь.       Джинни горько рассмеялась, покачав головой.       — Скажи ему, — произнесла она голосом, полным яда. — Скажи ему правду, Гарри.       Гарри закрыл глаза. Воздух в комнате стал удушающим.       — Она не лжёт, Рон.       Тишина обрушилась, тяжёлая, оглушающая.       А затем…       Лицо Гарри пронзила острая боль, когда его сбили с ног, и голова ударилась о каменную плитку. Рот наполнился кровью, из носа хлынул поток, он задохнулся от боли.       — НЕ СМЕЙ, БЛЯДЬ, ВСТАВАТЬ, — взревел Рон, его палочка была сжата так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Клянусь Мерлином, Гарри, я ударю тебя ещё раз.       — Рональд! — взвизгнула Джинни, но даже не попыталась его остановить.       — Я так и знал, — выплюнул Рон дрожащим от ярости голосом. Руки у него дрожали. — Я, блядь, знал, что вы с Гермионой были вместе, а ты заставил меня почувствовать себя неуверенным и сумасшедшим!       — Рон, мы не были вместе! — простонал Гарри, сплёвывая кровь на пол. Он попытался подняться, но Рон взмахнул палочкой — и Гарри замер.       — Не смей мне врать! — заорал Рон, прижимая палочку к груди Гарри, лицо искажено яростью.       — Я не вру! — выкрикнул Гарри, всё ещё не видя толком из-за головокружения. — Это был один раз! Мы не думали друг о друге в таком ключе! Клянусь!       Рука Рона, сжимавшая палочку, дрожала. Его лицо было бурей эмоций: ярость, боль, разбитое сердце.       Но Гарри понял в тот момент, что Рон никогда ему не поверит.       Рон фыркнул:       — Невероятно. Пошли, Джинни. Я не могу даже смотреть на него.       Гарри беспомощно наблюдал, как они исчезают в камине, понимая, что потерял их обоих. Всё, что он пытался предотвратить, сбылось — и всё по его вине. С трудом вздохнув, Гарри встал, подошёл к столу и открыл письмо Гермионы.        Гарри,       Я получила твоё письмо. Не буду притворяться, что не ожидала этого — я знала, что ты что-то предпримешь после того, как столкнулся с нами. Но и притворяться, что это что-то изменило, я тоже не стану.       Ты хочешь встретиться. Хорошо. Но пойми следующее: я тебе не доверяю. У меня нет причин доверять. Если ты думаешь, что одно письмо положит конец годам молчания, годам лжи, которой ты позволял распостроняться, то ты заблуждаешься.        Я встречусь с тобой, но только на моих условиях.       Мы встретимся в маггловском месте — общественном, нейтральном, где никто из нас не сможет устроить сцену. Я не войду на Площадь Гриммо. Я не пойду ни в одно место, где ты снова сможешь контролировать происходящее. Ты никому не скажешь о нашей встрече, и придёшь один.       А я, в свою очередь, возьму с собой Тео и Малфоя. Если это проблема, то нам не о чем говорить.       Я уже не та девчонка, которую ты когда-то знал, Гарри. Я узнала цену доверия не тем людям и больше не совершу эту ошибку. Если ты действительно хочешь поговорить, то прими эти условия без возражений.        Несмотря ни на что, Афина заслуживает возможности знать своего отца, и я делаю это только ради неё.       Жду твоего ответа.       Гермиона.       Гарри сидел за кухонным столом, письмо Гермионы дрожало в его руках. Он снова и снова перечитывал строки, каждое предложение ощущалось новым ударом по уже расколотому сердцу.       Она согласилась встретиться. Это должно было бы стать облегчением. Дать хотя бы малую надежду. Но всё, что он чувствовал, — это тяжесть условий, которые она выставила, и абсолютное недоверие, пронизывающее каждую строчку.       Я тебе не доверяю.       Гарри зажмурил глаза, но это не помогло. Эти слова уже выжглись в его памяти. Конечно, она ему не доверяла. С какой стати? Он её бросил. Он позволил ей воспитывать их ребёнка в одиночку, и теперь, когда они наконец-то «разговаривают» после лет тишины, это не тепло, не прощение — только стены, такие высокие, что он не был уверен, сможет ли когда-нибудь преодолеть их.       Тео и Малфой. Драко, чёртов, Малфой будет там. Это ранило сильнее, чем Гарри хотел признать. Когда-то ведь это был бы он — он стоял бы рядом с Гермионой, защищал бы её, следил, чтобы она была в безопасности. А теперь это Тео. Теперь это Малфой. Потому что Гарри оставил пустоту там, где должна была быть его дружба, и они пришли, чтобы заполнить её.       Глубокий, прерывистый вдох вырвался из него, когда он опустил письмо и провёл рукой по и без того растрёпанным волосам.       Джинни ушла. Рон его ненавидел. Уизли, скорее всего, тоже. Он потерял всё — и всё по собственной вине.       Он вспомнил то, что произошло всего несколько минут назад: лицо Джинни, покрытое дорожками слёз; её взгляд, будто она смотрела на незнакомца, то, как кулак Рона врезался ему в лицо, необузданную ярость в глазах его лучшего друга.       Всё рухнуло так быстро.       Он убеждал себя, что то, что он сделал с Гермионой, было необходимостью, что скрывать правду — правильно. Но сидя здесь, один, с засохшей кровью под носом и со словами Гермионы, острыми и непреклонными, которые сверлили взгляд… он понял.       Он потерял двух людей, которые когда-то значили для него всё.       А Гермиону?..       Он потерял её давно.       Резкая, ноющая боль пронзила его грудь. Это было горе. Чувство вины. Сожаление настолько глубокое, что он едва мог дышать.       А что самое худшее?       Он заслужил всё это.       Единственная надежда, которая у него осталась, — что когда-нибудь он сможет стать человеком, достойным любви своей дочери.