Глава 11

      Аромат чеснока, базилика и свежеиспеченного хлеба витал в воздухе, теплый и манящий, пока Драко придерживал дверь для Гермионы.        — Синьор Росси, — объявил он, и на его губах заиграла легкая искренняя улыбка.        Он тщательно подготовился, опираясь на удивительно обширные знания Тео о маггловских ресторанах Лондона. «Синьор Росси», спрятанный на мощёной улочке в районе, который Тео называл «Маленькой Италией», славился аутентичной кухней и уединённой романтической атмосферой.       Гермиона шагнула внутрь, на мгновение остановившись, чтобы оглядеться. Мерцающий свет свечей окутал её мягким сиянием, а тепло комнаты отражалось в тёмно-карих глазах. На ней было простое, но элегантное тёмно-синее платье, ткань которого подчёркивала её фигуру так, что Драко на секунду забыл, как дышать. Она выглядела потрясающе — по-настоящему завораживающе, отчего в груди у него медленно, но приятно заныло.       Драко сглотнул, вовремя напомнив себе хоть как-то двигаться, когда шагнул следом за ней. Воспоминание о самодовольно наблюдавших за ним миссис Грейнджер и Тео заставило его чуть не закатить глаза. Но сейчас это не имело значения. Он был здесь, с ней.       — Это… чудесно, Малфой, — сказала она, встретившись с ним взглядом, и что-то непонятное мелькнуло в её выражении. Он чувствовал лёгкую нервозность, но под ней таилась несомненная искра предвкушения Эта искра пронзила его, ярко и болезненно приятно.       — Я надеялся, что тебе понравится, — ответил он, чувствуя, как тугой узел напряжения в груди немного ослаб. Он волновался об этом сильнее, чем перед любым матчем по квиддичу, любой сделкой, любым дуэльным поединком. Мысль о том, что он может её разочаровать, была невыносима.       Метрдотель — жизнерадостный мужчина с сильным итальянским акцентом — проводил их к уединённому столику в тихом уголке, откуда открывался вид на маленький мерцающий фонтан. Обогреватель рядом отгонял прохладу ранней весны, но Драко едва замечал температуру. Всё его внимание было полностью, беспомощно поглощено Гермионой.       Она опустилась на своё место грациозно, и платье чуть сместилось, когда она скрестила ноги. Его взгляд скользнул по гладкой линии её кожи, прежде чем он быстро отвёл глаза, про себя выругавшись. Он никогда прежде не испытывал проблем с самоконтролем, но в Гермионе было что-то такое, что делало любое сдерживание почти невозможным.       Они заказали бутылку прохладного белого вина, и Драко, вспомнив совет Тео, позволил Гермионе самой выбрать закуски. Она остановилась на брускетте и кальмарах, её глаза вспыхнули интересом, когда она заговорила о своём прошлом опыте с итальянской кухней во время путешествий.       — Ты была в Италии? — спросил Драко, удивлённо, но заинтригованный.       — Да, несколько раз, — ответила она, губы изогнулись в мягкой, тёплой улыбке. Мерлин, её улыбка — яркая, искренняя, совершенно непринуждённая — была по-настоящему прекрасной.       — История, искусство, еда… — продолжила она, её лицо осветилось воспоминаниями.       Он был очарован не только её словами, но и тем, как она оживала, говоря о том, что любила. Он видел её страсть раньше — в её спорах, в той яростной решимости, которая определяла её в Хогвартсе. Но сейчас это было иное. Это было тепло, мягкость, та радость, в которую он хотел погрузиться навсегда.       По мере того как их разговор углублялся, первоначальная неловкость растворилась. Они говорили о жизни после войны, о карьере, о хобби. Драко поймал себя на том, что рассказывает больше, чем планировал, удивляясь собственной открытости. Он рассказал ей о своей работе в “Малфой Индастриз”, о сложностях модернизации без ущерба для традиций, о неожиданном удовлетворении от того, что бизнес стал лучше того, что оставил после себя отец. Он рассказал ей о своих усилиях по внедрению этических принципов закупки ингредиентов для зелий – то, что Люциус бы высмеял – и был вознагражден одобрительной улыбкой Гермионы, от которой у него замерло сердце.       Она слушала внимательно, задавала продуманные вопросы, её искренний интерес был очевиден. Потом она заговорила о своей работе детским целителем в Святом Мунго. То, как её лицо смягчилось, как голос наполнился тихой, непоколебимой решимостью, заставило что-то в Драко сдвинуться. Она была замечательной — во всём. То, как она заботилась, то, как несла свой груз с такой грацией… невозможно было ею не восхищаться.       Но, конечно же, он уже восхищался.       Когда принесли основные блюда — насыщенное морское ризотто для Гермионы и идеально приготовленное оссо-оссобуко для Драко — разговор приобрел более непринужденный тон. Они вспоминали Хогвартс, осторожно обходили болезненные темы и находили неожиданные точки соприкосновения. Они смеялись над абсурдностью некоторых профессоров и над тем, какой нелепый азарт они испытывали, пробираясь в Запретную Секцию.       Драко даже сумел пару раз заставить её рассмеяться — по-настоящему, безудержно — и Мерлин, если это не был лучший звук, который он когда-либо слышал. Это было опьяняюще, затягивающе. Он хотел слышать этот смех снова и снова.       На протяжении всего ужина он старался быть внимательным. Он отодвигал ей стул, подливал вино, следил, чтобы ей было удобно. Но ещё важнее было то, что он замечал. То, как она рассеянно заправляла прядь за ухо, когда углублялась в мысль. То, как её губы чуть приоткрывались, когда она собиралась задать вопрос. То, как она смаковала каждый кусочек так, будто запоминала вкус навсегда. Каждая мелочь становилась для него открытием.       Когда они доели тирамису и потягивали крепкий итальянский кофе, Драко почувствовал, как в его груди разливается что-то незнакомое — удовлетворение. И дело было не только в том, что вечер удался. Это было глубже, что-то шепчущее о возможности, о будущем, которое он никогда не позволял себе представить.       — Спасибо, Малфой, — тихо сказала Гермиона, разрушив уютную тишину. — Это было… правда прекрасно.       — Удовольствие было полностью моим, Грейнджер, — сказал он тише, чем намеревался. Он протянул руку через стол и осторожно взял её за руку. Её кожа под его пальцами была тёплой и мягкой. Это простое прикосновение вызвало в нём дрожь, трепет чего-то сильного и невысказанного.       Она не отстранилась. Вместо этого её взгляд был прикован к его взгляду, пристальным и задумчивым.       — Сегодняшний вечер был… другим, — призналась она. — В хорошем смысле.       Он мягко сжал её пальцы.       — Я хотел, чтобы так и было. Ты заслуживаешь ночь без всего этого… шума.       Когда они вышли из ресторана, Лондонский вечер уже опускался на город мягким светом. Драко предложил прогуляться по Темзе, в которой отражались мерцающие огни зданий.       Воздух был прохладным и свежим, а лёгкий плеск воды о набережную создавал успокаивающий фон для их разговора. Несколько минут они шли в приятном молчании, наслаждаясь атмосферой.       Драко неожиданно остановился и повернулся к ней лицом. Огни Лондона подсвечивали её черты — мягкие, нежные, почти нереальные.       — Гермиона, — произнёс он, голос чуть хриплый, как будто слова застревали у него в горле.       Она резко вдохнула — вероятно, осознав, что он впервые назвал её по имени.       Он на мгновение закрыл глаза, словно пробуя вкус её имени, затем выдохнул:       — Сегодняшний вечер… этот вечер, он был для меня важен.       Она кивнула, её выражение было серьёзным.       — Для меня тоже, Драко.       Его имя. Услышать, как она произносит его имя — его настоящее имя — этими пухлыми, полными губами, её красивым, певучим голосом заставило его тело откликнуться самым предательским образом. Сердце словно переполнилось, и ему стоило усилий не застонать от того, как сильно он хотел услышать, как она повторяет его имя во всевозможных непристойных ситуациях.       Он замялся, собираясь с мыслями, потом решился и пошёл вперёд:       — Я знаю, сейчас всё… сложно. С нашей историей, с Афиной, с Поттером, со… всем этим.       — Да, — тихо согласилась она.       — Но, — продолжил он, не отводя взгляда, — я серьёзно насчёт этого, Гермиона. Насчёт тебя. Серьёзнее, чем когда-либо был в своей жизни.       Он протянул руку и мягко коснулся её щеки, обхватывая её ладонью; большим пальцем он нежно погладил её кожу.       — Ты… ослепительная. Ты умная, сострадательная, иногда до безумия упрямая, — добавил он с лёгкой улыбкой, — но необыкновенная. И быть с тобой сегодня… это ощущалось… правильно, почти как судьба. Как будто всё остальное — просто фоновый шум.       Гермиона всматривалась в него, и в её глазах смешались удивление и что-то похожее на надежду.       Сердце Драко бешено колотилось. Он понимал, что рискует, но больше не мог держать это в себе.       — И дело не только в тебе, Гермиона. Дело и в Афине. Она… потрясающая. Такая яркая, такая любопытная.       Он сделал ещё один глубокий вдох.       — Я знаю, что это рано, возможно, слишком рано, но… я хочу быть частью вашей жизни. Если ты позволишь.       Он немного отступил, давая ей пространство, но не отводя взгляда от её глаз.       — Я знаю, ты осторожна, и у тебя есть на это полное право после всего, что произошло. Но я хочу показать тебе, Гермиона. Показать, насколько я серьёзен. Показать, что я могу быть тем, на кого ты можешь положиться.       Он протянул руки и мягко взял её ладони в свои, его большие пальцы рисовали круги на тыльной стороне её рук.       — Гермиона, ты бы… ты бы подумала о том, чтобы пойти со мной ещё на одно свидание? И Афиной? В воскресенье? Я думал о Лондонском зоопарке. Говорят, он неплох, даже для магглов. — Он выдавил слабую улыбку. — Я знаю, это не романтический ужин, но… я хочу провести время с вами обеими. Увидеть ваши улыбки. Увидеть, как у Афины загораются глаза, когда она смотрит на животных.       Он замолчал, на мгновение опуская взгляд к её губам, прежде чем снова встретиться с её глазами. Между ними повисло напряжение, почти ощутимое. Он почувствовал почти непреодолимое влечение к ней.       — Гермиона, — прошептал он хрипло, — я… я чувствую что-то рядом с тобой. Что-то глубокое. Что-то, чему я даже не могу дать объяснения.       Он наклонился ближе, его взгляд искал её, словно спрашивал разрешения. Она не отстранилась, и когда её дыхание чуть сбилось, он преодолел оставшееся расстояние. Его губы коснулись её сначала осторожно, мягко, словно исследуя. А затем, будто прорвало плотину, поцелуй стал глубже.       Это был поцелуй, полный тоски, отчаянной надежды на связь, тяжести невысказанных чувств. Драко вложил в этот поцелуй всё, что чувствовал к ней: восхищение, уважение, растущую привязанность и неоспоримое влечение к ней.       Когда их губы соприкоснулись, по нему прошла волна ощущения, которого он не знал никогда прежде. Трепет — яркая, пульсирующая энергия, резонирующая глубоко в его магии, чувство узнавания, возвращения домой. Это был неоспоримый отклик их духовной связи, подтверждение, которое отозвалось в самой его сути.       Когда они наконец отстранились, едва дыша, глаза Драко были широко распахнуты — в них смешались шок и благоговение. Он всё ещё ощущал вибрацию их связи, осязаемую нить между ними.       Гермиона была поражена не меньше. Щёки её порозовели, дыхание сбилось, а глаза, обычно такие ясные и сосредоточенные, были расфокусированными, наполненными ошеломлённым удивлением. Она коснулась губ, будто всё ещё чувствовала отпечаток его поцелуя.       — Драко… — прошептала она, почти неслышно. В её взгляде был вопрос, узнавание чего-то необычайного.       Он протянул руку и аккуратно убрал непослушную прядь с её лица, его пальцы заметно дрожали.       — Ты… ты это почувствовала? — спросил он тихо, серьёзно. Ответ ему был не нужен. Он увидел подтверждение в её ошеломлённом выражении.       Гермиона медленно кивнула, не отводя от него взгляда.       — Да, — выдохнула она. — Это было… как магия.       Драко с трудом сглотнул, ощущая всей силой, что именно произошло между ними.       — Это и есть магия, Гермиона, — сказал он, голос его был насыщен эмоциями. — Это… это мы.       Он сделал ещё один шаг ближе, смягчая голос:       — Тогда в воскресенье. Зоопарк. Для нас. Для Афины.       Ему не нужно было вручать дар ухаживания сегодня. Сам поцелуй, само пережитое ощущение их связи было подарком — обещанием чего-то гораздо большего.       Гермиона снова кивнула, и на её губах появилась небольшая, дрожащая улыбка. Шок всё ещё оставался, но теперь он смешивался с восхищением, с осторожным принятием той неоспоримой связи, что только что вспыхнула между ними. Поцелуй — и магия, что сопровождала его, — изменили всё.

***

      Мэнор казался странно тихим, когда Драко шагнул из камина после того, как провёл Гермиону домой. Тео был чрезмерно взволнован, засыпая его бесконечными вопросами об их свидании, но Драко отмахнулся от него с ухмылкой и расплывчатым ответом, прежде чем скрыться в изумрудных языках пламени. Теперь, когда магия рассеялась позади, тишина казалась почти священной.       Оставшееся тепло от прикосновений Гермионы, лёгкий запах её духов, прилипший к его одежде, сопровождали его, пока он стаскивал с себя куртку и бросал её на кресло. На его губах играла небольшая, слегка ошеломлённая улыбка. Свидание было… невероятным. Лучше, чем он мог когда-либо представить.              Он провёл рукой по слегка растрёпанным волосам, вновь и вновь прокручивая в голове весь вечер: их смех, искренний разговор, то, как её глаза встречались с его взглядом через свечное освещение на столе, и потом — поцелуй у реки. Поцелуй, который потряс его до глубины души, высвободив поток магии, о существовании которой он даже не подозревал.       Тяга к ней была сильнее, чем когда-либо. Раньше это было тихое, настойчивое гудение, но теперь? Теперь это был ровный, ритмичный пульс, невидимая нить, связывающая их, шепчущая её имя в самой ткани его магии, будто умоляя сократить расстояние, будто требуя, чтобы он запечатал эту связь всей своей сущностью.       Расстёгивая рубашку, он замедлил движение, почти благоговейно. Образ лица Гермионы после их поцелуя — удивление, медленно переходящее во что-то более глубокое, почти благоговейное — был выжжен в его памяти. Он не озвучил всей глубины того, что почувствовал; не осмелился облечь в слова ту сокрушающую уверенность, что осела у него в костях, но знал: она тоже что-то почувствовала.       Последняя пуговица скользнула, и он позволил рубашке упасть с плеч; прохладный воздух Мэнора вызвал мурашки на коже. Он выдохнул, вращая плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя беспокойную энергию, вибрирующую внутри.       И потом — почти рассеянно — его взгляд опустился вниз, к груди.       Он замер.       Там, выгравированное на его коже прямо над сердцем, слабо сияя мягким серебристым светом, было имя.       Уже не просто буква. Полное имя, написанное изящным, плавным почерком.       Гермиона.       Его дыхание перехватило. Резкий вдох, удар сердца, повисший во времени. Неверие боролось с чем-то более глубоким, первобытным. Он сделал шаг ближе к висящему на стене позолоченному зеркалу, его пальцы дрожали, когда он провёл ими по изящным буквам. Магия гудела под его прикосновением, неоспоримый резонанс пробежал по его позвоночнику. Ошибки быть не могло. Почерк был утончённым, почти женственным, но при этом пульсировал древней силой. Он был живым — наполненным магией, заявлением, написанным не чернилами, а самой судьбой.       Его захлестнула волна эмоций, потрясающая своей силой. Облегчение, благоговение, радость — и яркая, незыблемая уверенность, которая всё это время скрывалась в тени его собственного сердца.       Письмо, спасшее его от брака без любви, загадочная метка, о которой он инстинктивно знал, что она принадлежит ей с того самого момента, как Пэнси произнесла её имя, — всё это ждало. Ждало катализатора, их связи, которая пробудит то, что всегда было неизбежным.       Она была его родственной душой.       Гермиона Грейнджер. Ведьма, которая когда-то была его соперницей, которая бросала ему вызов, злила, выводила из себя — и которая медленно, необратимо захватила его сердце — была второй половиной его души. Из его груди вырвался дрожащий, потрясённый смешок. Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как пульс стучит в горле. Эта сила, это притяжение, то, как она вписывалась в его мир так естественно, будто всегда была частью него. Он был прав — она действительно принадлежала его жизни. Она была его, а он — её.       Его отражение в зеркале ясно показывало, как он потерял самообладание. Широко раскрытые глаза, порозовевшая кожа, губы, всё ещё покалывающие после их поцелуя. Он никогда по-настоящему не верил в судьбу — но это? Это было неопровержимо.       Глуповатая улыбка вернулась, на этот раз шире и наполненная восхищением. Он не мог дождаться воскресенья. Рассказать ей, показать. Поделиться неоспоримой правдой, теперь буквально высеченной на его коже. Он понимал: это шокирует её, может быть, даже напугает. Но он также знал, что она тоже почувствовала что-то. Он даст ей время поразмышлять, вспомнить поцелуй, прийти к собственным выводам.       Он потянулся за халатом, его движения стали более осознанными, наполненными новой целью. Воскресенье не могло наступить достаточно быстро. Зоопарк, Афина, его дар ухаживания — а потом… потом он расскажет ей. Покажет ей доказательство, магическое подтверждение их связи.       Но под возбуждением в груди стянулась тонкая нить тревоги. На Гермионе и так лежало слишком многое; предстоящее встреча с Поттером висела над ней тяжёлой тенью — необходимая, но несомненно болезненная для неё и для Афины. Он видел, как морщинка беспокойства залегала у неё на лбу, как тревога пряталась в её глазах, когда она думала, что никто не замечает. Последнее, чего он хотел, — это перегрузить её ещё больше.       А что если она не чувствует такой же силы связи? Что если тяжесть этого всего окажется для неё слишком большой, слишком ранней? Эта мысль заставила его вздрогнуть. Гермиона ценила логику, разум. Как она примирит их с чем-то настолько магическим, настолько… предрешённым? Примет ли она это? Или отвергнет, посчитав невозможным?       Страх осел у него в животе тяжёлым камнем. Он только-только начал видеть с ней будущее, начал надеяться на что-то большее. Если она отвергнет это — отвергнет их — сможет ли он справиться?       Он мерил шагами свою спальню, мягкий зелёный ковёр заглушал его шаги. Он провёл часы, исследуя душевные связи в библиотеке Малфоев, перелистывая древние тексты и забытые предания. Каждое описание отражало его собственный опыт: магнитное притяжение, всепоглощающее чувство правильности, физическое проявление связи. Это было реально. Неоспоримо реально.       Но примет ли это Гермиона?       Он уже мог представить её реакцию. Логические доводы, осторожный скепсис, упорная морщинка у переносицы. А затем — более глубокий страх: возможность, что она не захочет этого. Что их прошлое, годы вражды и недоверия, станут непреодолимой стеной между ними.       Он медленно выдохнул, оперевшись на холодную мраморную поверхность своей ванны. Он обязан рассказать ей. Скрывать от неё это было бы нечестно, а после сегодняшнего вечера, после их поцелуя, он просто не мог ей лгать. Нет, не об этом. Но момент должен быть правильным. Воскресенье. После зоопарка, когда их будет окружать смех и лёгкость, когда радость Афины смягчит любые острые углы. Тогда он расскажет.       Он затянул пояс халата на талии, и его взгляд снова скользнул к имени у него на груди. Гермиона. Его родственная душа. Его будущее. Самая неожиданная истина в его жизни — и самая прекрасная.       Закрыв глаза, он позволил себе насладиться этим чудом. Он нашёл её. И теперь сделает всё возможное, чтобы сохранить её.

***

      Лондонский парк гудел радостными звуками играющих детей. Афина, настоящий вихрь энергии, ворковала с голубями через аккуратно подстриженный газон по пути к качелям, а её смех звенел в весеннем воздухе, когда птицы отвечали ей. Гермиона смотрела на неё, и на её губах играла настоящая, искренняя улыбка — резкий контраст той напряжённости, что была её постоянным спутником в последние недели. Но сегодня она чувствовала себя легче.       Возможно, дело было в свежем воздухе, в солнечных лучах, пробивающихся сквозь кроны деревьев, или в заразительной радости, исходящей от её дочери. Но если быть честной, она прекрасно знала, почему в груди было так тепло, почему мысли снова и снова возвращались к прошлой ночи.       Драко.       Она не переставала думать о нём с того самого момента, как он проводил её до дома, с момента, когда его пальцы неохотно скользнули из её руки. Их свидание было идеальным; волшебным так, как не связано ни с палочками, ни с заклинаниями. Она до сих пор чувствовала призрак его губ на своих — то, как он поцеловал её у реки, медленно и намеренно, будто запоминая каждое мгновение. А то, как он смотрел на неё после… будто она была чем-то драгоценным, незаменимым. Более того — она почувствовала, как её магия откликнулась на его поцелуй: взрывной гул под кожей, тянущийся к его магии так, что это противоречило логике. Будто её магия стремилась переплестись с его напрямую. Ничего подобного она раньше не испытывала.       И вот теперь он стоял здесь, раскачивая Афину на качелях с такой лёгкостью, что у неё защемило в груди. Резкие, аристократичные линии его лица смягчились от улыбки, а обычная сдержанность уступила место чему-то открытому, почти нежному. Он был хорош с Афиной — невероятно хорош. Его руки уверенно держались за цепи качелей, пока Афина визжала от восторга. Он сказал ей что-то — слова потерялись в шуме парка — и Афина залилась смехом, чистым, звонким, как колокольчик.       Мерлин, она была обречена.       Видеть его таким — смеющимся вместе с её дочерью, так легко входящим в роль, для которой у него не было ни малейшего обязательства, — причиняло ей глубокую, пугающую боль. Разве можно настолько сильно чего-то хотеть, что это начинает пугать? Она так долго держала мужчин на расстоянии, так долго держала своё сердце под замком, чтобы никто больше не мог его ранить. И всё же именно Драко Малфой, из всех людей, каким-то образом просачивался сквозь щели её защиты.       Тео, как всегда наблюдательный, прислонился к ближайшему дереву, бросая взгляд то на неё, то на Драко, и уголки его губ растягивались в понимающую улыбку.       Она проигнорировала его, заставляя себя отвернуться от Драко, прежде чем сделает что-нибудь безрассудное — например, представит будущее, где такие утренние моменты не украдены, а являются частью их жизни.       Пэнси, Блейз и Дафна подошли к Гермионе с нерешительностью, настолько непривычной для них, что она сразу заметила это. Эти люди обычно ходили с уверенностью, будто мир им что-то должен. Но сейчас их шаги были выверены, осторожны.       Пэнси прокашлялась, и обычная резкость в её взгляде была смягчена чем-то другим — чем-то настоящим. Чем-то похожим на сожаление.       — Гермиона, — начала она необычно мягким голосом, — мы хотели извиниться. По-настоящему. За всё, что было в Хогвартсе, разумеется. Мы были ужасны. И… за то, что давили на тебя на ужине у Тео. Это было бестактно и вообще не наше дело.       Блейз и Дафна кивнули, их слова согласия прозвучали тихо, но в их выражениях было нечто большее, чем просто извинение. В них было понимание. Признание того, какой вред был нанесён — не только за последние недели, но и за многие годы.       У Гермионы в груди что-то сжалось — что-то старое, изношенное, хрупкое. Призраки прошлого всё ещё были рядом: издёвки в коридорах, заклятия, летящие в воздухе, шепчущиеся оскорбления за прикрытыми ладонями. Но рядом с этим жила и усталость. Она так долго несла эту злость, возводила стены так высоко, что никогда по-настоящему не задумывалась, каково это — опустить их хотя бы немного.       Она вдохнула, успокаиваясь.       — Я ценю это, Пэнси. Всех вас. — Голос её был тихим, но слова звучали тяжело, значимо. — Это… значит больше, чем вы думаете. То, что было в Хогвартсе — оставило шрамы.       Она встретилась с каждым из них взглядом, позволяя им увидеть всё. Боль. Историю.       — А на ужине у Тео… вы задели открытую рану. Это было нелегко, но… спасибо и за ваши письма.       Повисла короткая тишина, но затем, словно невидимая стена дала трещину, напряжение начало спадать. Сначала робко, затем удивительно естественно разговор перешёл в новое русло.       В пространство между ними просочились воспоминания: нелепые преподаватели, катастрофические уроки Зелий, абсурдность некоторых правил Хогвартса. Они говорили о розыгрышах и наказаниях, о ночных зубрёжках и ситуациях, которые в тот момент были далеко не смешными, но теперь вызывали странную, тёплую ностальгию.       Блейз рассказал о особенно унизительном случае с Заклинанием Исчезновения, и его обычная невозмутимость дала трещину, когда Гермиона и Дафна разразились смехом.       — Ты не слишком изменился, Блейз, — поддразнила Гермиона, смахивая слезу смеха.       — И ты тоже, Грейнджер, — парировал он, уголки губ изогнувшись в ухмылке. Но в его словах не было ни яда, ни колкости — только что-то, похожее на дружескую теплоту.       Перемена была почти головокружительной. Это было странно — вот так сидеть, разговаривать. Словно они старые друзья, а не бывшие враги. Словно впервые за долгие годы война, вражда факультетов и шрамы прошлого перестали иметь значение.       Но затем разговор плавно, неизбежно повернул к более личным темам.       Пэнси заговорила первой, и в её голосе звучала непривычная искренность:       — Как ты на самом деле? После интервью? После… всего?       Гермиона замялась, но выбрала честность.       — Это было… слишком. — Она выдохнула. — А ещё впереди встреча Афины с Гарри…       Её улыбка померкла, пальцы нервно теребили ткань рукава, пока в груди опускалась холодная, неприятная тревога.       — Всё… сложно, — призналась она, взгляд невольно скользнул к Драко и Афине. — Он вышел на связь и хочет участвовать. Афина должна будет решить сама, когда станет старше, но… — Она выдохнула, покачав головой. — Я не знаю. Я не знаю, как поверить, что это не просто...       — Реакцией? — мягко подсказала Дафна.       Гермиона кивнула.       — Именно. Он не был рядом. Ни во время беременности, ни первые полтора года. Он столько всего пропустил. А теперь он появляется внезапно и хочет быть «папой»? — голос её дрогнул, горечь застыла в словах. — Я не хочу, чтобы Афину ранили. Чтобы она разочаровалась.       Слизеринцы слушали — по-настоящему слушали, их лица оставались непроницаемыми, но тишина была насыщена пониманием. При всех их недостатках, они прекрасно знали, что значит яростно оберегать своё, защищать то, что дорого.       И они не отпрянули.       Вместо этого они кивнули. Вместо этого они поняли.       Гермиона много лет видела в них врагов — и, возможно, когда-то они действительно были ими. Но сейчас, сидя здесь, наблюдая, как их выражения меняются — на что-то вроде вины, вроде сочувствия, — она кое-что поняла.       Люди меняются.       Может быть, не сразу.       Может быть, не так, чтобы это было заметно всем.       Но они меняются.       И, возможно, это было доказательством.       Афина, раскрасневшаяся и счастливая, подползла к ним, сжимая в кулачке охапку полевых цветов. У Гермионы смягчилось сердце, когда она приняла их и поцеловала дочь в макушку. Но она не пропустила мимолётный взгляд, которым Пэнси и Дафна обменялись между собой.       Они замешкались, дожидаясь, пока Малфой и Тео отвлекутся на Афину, прежде чем отвести Гермиону на несколько шагов в сторону.       На их лицах было что-то неуловимое, что-то, чего Гермиона не могла сразу определить.       Пэнси, с той самой несокрушимой уверенностью, которая когда-то делала её невыносимой, произнесла:       — Нам нужно поговорить о Драко.       Брови Гермионы удивлённо приподнялись.       — Почему?       — Он… влюблён, — прямо заявила Дафна, уголки её губ тронула понимающая улыбка.       У Гермионы вырвался недоверчивый смешок.       — Мы были только на одном свидании. Не говорите глупостей.       — Мы и не говорим, — настаивала Пэнси, её взгляд был непривычно серьёзен. — Мы знаем его всю жизнь, Грейнджер. Мы видели, каким он бывает с ведьмами. Была Астория, конечно, недавно расторгнутая помолвка…       Лёгкость в выражении Гермионы исчезла, улыбка поблекла.       — Помолвка? Он был помолвлен? — спросила она, и горло внезапно пересохло. Она об этом не знала. Почему он ей не сказал?       Дафна кивнула.       — Это было устроено. Скорее стратегический союз, чем что-то личное. Никакой настоящей привязанности там не было. Он был вежливым, отстранённым. Ничего похожего на… это.       — Это? — переспросила Гермиона, голос её стал напряжённым.       — То, как он на тебя смотрит, — сказала Пэнси, глаза у неё были острыми, оценивающими. — Это другое. Он… мягче. Более открытый. Мы никогда не видели его таким с кем-либо. Он будто совсем другой человек рядом с тобой.       Дафна добавила:       — Драко всегда был замкнутым, контролирующим всё. Но с тобой он кажется… легче. Счастливее… — Она запнулась, прежде чем осторожно добавить: — Астория и вообще все чистокровные ведьмы, с которыми он был раньше, интересовались лишь его хранилищем, не им самим…       Несмотря на доброжелательность их слов, два слова упали в желудок Гермионы тяжёлым камнем.       Чистокровные ведьмы.       Она знала, что имела в виду Дафна, какой подтекст стоял за этим. Мир, к которому она не принадлежала. Наследие, в котором он вырос.       Тёплое сияние, ещё недавно греющее её — радость вчерашнего свидания, лёгкость сегодняшнего утра — всё это померкло под накатившим беспокойством.       — Он никогда не упоминал об этом, — прошептала она, стараясь удержать голос ровным.       Пэнси и Дафна переглянулись — будто слишком поздно поняли, какой эффект произвели их слова.       — Они никогда не были вместе в таком смысле, — уверила её Дафна. — Это был всего лишь контракт. Я даже не думаю, что у них была близость. Я люблю свою сестру, но она и Драко никогда не подходили друг другу. А почему он тебе не сказал… — она помедлила, а затем вздохнула. — Возможно, он не хотел всё усложнять, особенно сейчас, когда вокруг и так слишком много всего.       — Но это важно, — сказала Гермиона, машинально обхватывая себя руками. — Это его прошлое. Он знает всё о мне и Гарри.       — Может, он хотел сосредоточиться на настоящем, — мягко предположила Пэнси. — На том, что происходит между вами сейчас.       Гермиона обернулась, и ее взгляд остановился на Драко.       Он присел рядом с Афиной, заботливо помогая ей выбрать лучшие полевые цветы для букета. Как он улыбался ей, как всё его лицо смягчалось от неприкрытой нежности.       Он выглядел… счастливым. Довольным.       Тот Драко, которого она начинала узнавать — тот, что держал её так нежно прошлой ночью, что целовал её так, будто она была чем-то драгоценным, — он не был тем мальчиком из Хогвартса. Но достаточно ли этого?       Сомнение вилось вокруг нее, словно призрак, нашептывая коварные слова.       Разве она не думала, что знает Гарри? Разве она не доверяла своему лучшему другу — только чтобы он в итоге ушёл?       Поступит ли Драко так же? Он сделает то же самое? Проснётся однажды утром, вспомнит, кто он, каким должен быть, и поймёт, что она никогда не впишется в этот образ?       — Чёрт, — пробормотала Пэнси себе под нос. — Нам не стоило ничего говорить. Драко был в восторге, когда помолвку разорвали. Мы думали, он или Тео уже рассказали тебе, они же почти живут у тебя дома в последнее время. Грейнджер, клянусь, мы не хотели причинить вред. Мы просто хотели, чтобы ты увидела, насколько очевидно, что он лю...       — Грейнджер! — голос Драко, тёплый и полный неподдельной радости, прорезал воздух. — Афина сказала новое слово!       Гермиона вздрогнула и обернулась. Афина, вся в прыжках от восторга, размахивала букетиком полевых цветов.       Она повернулась к Пэнси и Дафне, подарив им самую тёплую улыбку, на которую сейчас была способна сквозь поднявшуюся внутри тревогу.       — Я знаю, вы не хотели ничего плохого, — сказала она тихо. — Я сейчас вернусь.       — Мама! — пропела Афина, её личико светилось счастьем, когда Гермиона подошла.       — Привет, моё солнышко, — прошептала Гермиона, поднимая её на руки.       Афина радостно заёрзала, глазки сияли, и она ткнула пухлым пальчиком в сторону Драко.       — Да-ко! — торжественно объявила она. — Да-ко, Да-ко!       У Гермионы перехватило дыхание.       Серебристые глаза Драко расширились — в них вспыхнуло что-то необузданное, почтительное. А затем, словно солнце прорвало тучи, его лицо озарила чистая, искренняя радость.       — Это я, маленький дракончик, — прошептал он, голос дрогнул от эмоций. — Всё верно.       У Гермионы болезненно сжалось сердце. Третье слово Афины было его именем. Не «собака», не «нет», не что-нибудь обычное.       Драко.       Это должно было что-то значить.       Не так ли?       Она вгляделась в его лицо — в неподдельное, абсолютно открытое обожание, с которым он смотрел на Афину, в гордость, исходящую от него. Подделать это было невозможно.       И их поцелуй…       Гермиона сжала губы, её пальцы сильнее сжали Афину, когда воспоминание об этом прожгло её изнутри. То, как её магия откликнулась на него. Притяжение, искра – это было не похоже ни на что, что она когда-либо испытывала.       И всё же.       Призрак его прошлого нависал над ней. Недавно разорванная помолвка. Чистокровные ожидания. Тихий, но упорный страх, что она никогда по-настоящему не впишется в его мир.       Гермиона оттолкнула эти вопросы прочь.       Сейчас было не время.       Она прижала Афину ближе, поцеловала её в кудри и аккуратно опустила на землю. Афина сразу же побежала к Драко, тянущая ручки к цветам, которые он посчитал достойными её букета.       Гермиона выдохнула, грудь всё ещё была стянута, когда она обернулась — и столкнулась с понимающим взглядом Тео.       Конечно, он заметил. Он замечал всегда.       Её старый друг не произнёс ни слова, когда она подошла, но стоило ей приблизиться, как он распахнул объятия.              Она колебалась всего мгновение, прежде чем шагнуть в его тёплые объятия.       Тео прижал её крепко, без вопросов, без осуждения — только тихая, надёжная поддержка.       Перед тем как вернуться в Лондон, она поклялась себе, что больше не позволит страху управлять своей жизнью.       Гермиона вздохнула, собираясь.       Она приняла решение. Хрупкое, построенное на тончайшей надежде. Она будет доверять тому Драко, которого видела сейчас. Тому, кто был терпелив и нежен с её дочерью. Тому, кто целовал её так уверенно. Завтра, в зоопарке, она спросит его о помолвке, а заодно — о его семье. О его ожиданиях. Ей нужны были ответы. Не только о его прошлом, но и об их будущем. Потому что при всех сомнениях, терзающих её, одно она знала наверняка.       Она не могла позволить себе ошибиться.