Глава 13

      Как только браслет оказался на её запястье, а медальон был надёжно убран обратно в бархатную коробочку, Драко поцеловал её благоговейно, будто она была чем-то одновременно хрупким и бесконечным.       Сначала поцелуй был медленным, почтительным. Его губы двигались по её губам так, словно он изучал её вкус, запоминал, как она вздыхает ему в рот. Его руки скользнули от её талии к пояснице, притягивая её всё ближе, не оставив ни малейшего пространства между ними.       Гермиона тихо выдохнула ему в губы. Её руки проскользнули под его пальто, скользя по гладкой ткани рубашки; пальцы дрожали, прижимаясь к его груди — в поисках ровного ритма сердца, доказательства, что он настоящий, что он здесь и принадлежит ей. Её осторожное, почти неуверенное прикосновение жгло его изнутри.       Он едва-едва прервал поцелуй, прижавшись лбом к её лбу и тяжело дыша.       — Ты уверена? — спросил он хрипло, сдерживаясь из последних сил.       Её ответ был шёпотом у его губ.       — Да.       Одно это слово разрушило его.       Он снова поцеловал её — на этот раз с более глубокой жаждой, словно внутри него что-то треснуло. Их губы нашли общий ритм, языки встретились в медленном, уничтожающе нежном движении. Она тихо застонала, и он почувствовал этот звук до самых костей.       — Где твоя спальня? — спросил он, проводя губами по её челюсти, голос низкий, полный мучительного желания. — Первый раз с тобой точно не будет на диване, Гермиона. Ты заслуживаешь большего.       Она отстранилась, и на одно короткое, обжигающе тревожное мгновение он испугался, что она передумала — но затем она протянула к нему руку, и его почти скрутило от потребности прикоснуться к ней снова.       Он переплёл свои пальцы с её и последовал за ней наверх. Спальня, в которую она его привела, была светлой и воздушной — спокойные нейтральные тона, полки с книгами, мягкий свет, просачивающийся сквозь тонкие занавески. Здесь пахло ею. Теплом, чистотой, чем-то привычным. Как дом.       — Это моя спальня, — тихо сказала она, проводя рукой по своим кудрям; в голосе слышалось лёгкое волнение.       Он улыбнулся, нежно и вожделеюще. Она понятия не имела, насколько сильно он её обожает.       — Очень в твоём стиле, — пробормотал он, сокращая расстояние между ними. Он снова притянул её к себе, вдохнув её запах. Жасмин. Ваниль. Гермиона.       — Гермиона, — выдохнул он и позволил своим рукам скользнуть вниз по её бокам, очерчивая изящный изгиб талии, мягкую упругость её бёдер. Теперь она дрожала, и он поклонялся каждому её вздрагиванию, каждому тихому вздоху.       Она тихо всхлипнула, когда он повёл её назад к кровати. Он уложил её на неё с величайшей осторожностью, зависнув над ней так, будто не был уверен, можно ли ему оставаться, пока она не притянула его за собой, удерживая рядом.       Их ноги переплелись, дыхание сбилось, сердца стучали как гром между поцелуями. Она выгнулась к нему навстречу, когда его рука нашла край её свитера, скользнула под него, пальцы прошлись по гладкому, тёплому животу. Её кожа задрожала под его прикосновением.       Он поцеловал её шею — почтительно.       — Ты прекрасна, — прошептал он, касаясь губами её пульса. — Ты — всё.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его — глаза тёмные, расширенные, совершенно открытые.       — И ты тоже.       Это его просто разбило вдребезги. То, как она это сказала — не как красивую фразу, не как пустой комплимент, а так, будто она знала. Будто видела всё, что он когда-либо выстраивал вокруг себя, и любила его не вопреки этому, а благодаря этому.       Он взял её лицо в ладони так, словно она была соткана из звёзд и редкой магии, словно была чем-то, что он готов изучать всю жизнь. И потом он снова поцеловал её — не чтобы ускорить, не чтобы соблазнить.       А чтобы поблагодарить. Чтобы выбрать её.       И когда они медленно, бережно начали раздевать друг друга, каждый скользящий по коже палец, каждый поцелуй, каждый тихий вздох ощущался как клятва. Как обещание, что он всегда будет рядом — для неё и для Афины.       Когда джемпер оказался снят, взору открылась гладкая, мягкая кожа её живота и шёлковый кружевной бюстгальтер, удерживающий полные, соблазнительные груди, от одного вида которых у Драко пересохло во рту. Он тяжело сглотнул, помогая ей расстегнуть джинсы и аккуратно стянуть их с её тела, медленно ведя деним вниз по длинным, стройным ногам, пока на ней не осталось ничего, кроме нижнего белья.       — Блядь… — хрипло выдохнул он, оглядывая её изгибы — мягкий изгиб бёдер, нежную, сливочную кожу. — Повернись ко мне, детка.       Она подняла бровь, но спорить не стала; напротив — на её губах появилась хитрая, почти озорная улыбка, и она перевернулась на живот, выставляя себя ему. Зрелище едва не остановило ему сердце — изящный изгиб позвоночника, ямочки на пояснице, и эта идеальная, круглая задница, едва прикрытая клочком кружева.       Он простонал — низко, почти по-животному — разглядывая, как тонкая полоска её стрингов исчезает между ягодицами, как нежная ткань вообще ничего не скрывает от него.       — Чего ты ждёшь? — поддела Гермиона, глянув на него через плечо с ухмылкой, от которой член у него болезненно дёрнулся в штанах.       — Чертовка, — прорычал он, сокращая расстояние, чтобы наконец-то овладеть ею. Её ягодицы идеально ложились в его ладони; он мял их, сжимал, раздвигал, пока она выгибалась, бесстыдная, желающая. Движение обнажило блестящее свидетельство её возбуждения — её киска уже была влажной и набухшей для него, а кружево потемнело от её смазки.       — Это всё для меня, детка? — выдохнул Драко, проводя пальцем по ластовице её стрингов, чувствуя, насколько промокла ткань, как она липнет к её половым губам.       Она тихо захныкала, подаваясь назад на его пальцы, отчаянно ища трения, большего.       — Нетерпеливая малышка, да? — прорычал он, хватаясь за её трусики и сдирая их одним яростным рывком. Звук рвущихся кружев наполнил комнату, и Гермиона ахнула, откинув голову на подушки, но не отстранилась. Не остановила его.       Она умоляла.       — Драко, пожалуйста…       То, как её голос ломался на его имени — прерывистый, задыхающийся, отчаянный — едва не разорвал его. Он зажмурился, отчаянно пытаясь удержать хоть какое-то самообладание, цепляясь за последний клочок сдержанности. Он ведь собирался действовать медленно, поклоняться ей с той же нежностью, что и в словах чуть раньше. Заняться с ней любовью так, как она того заслуживает.       Но Мерлин, она делала это невозможным.       — Пожалуйста… пожалуйста, Драко, — прошептала она, голос охрипший от желания. — Ты мне нужен…       Она перевернулась, полностью обнажая себя перед ним — идеальные округлые груди с тёмно-розовыми, уже затвердевшими сосками, буквально просящими его рта; мягкий изгиб живота; и между бёдер — её киска, розовая, блестящая, такая чертовски красивая, что он едва мог дышать.       — Прикоснись ко мне, — выдохнула она, проводя руками вверх по бокам и защипывая свои соски, перекатывая их между пальцами, пока она смотрела на него из-под тяжелых век.       Драко выругался и отшвырнул её руки, заменяя их собственным ртом. Он втянул один сосок между губ, провёл по нему языком и затем осторожно прикусил. Она вскрикнула, выгибаясь, подаваясь грудью к его лицу. Он пососал сильнее, слегка царапнув чувствительную точку зубами, прежде чем отпустить её с влажным хлопком и повернуться ко второй груди, одаривая её тем же вниманием — облизывая её языком, пока его свободная рука ласкала и сжимала вторую грудь.       Она повела бёдрами под ним — медленно, бесстыдно, прижимаясь голой киской к плотному выпуклому напряжению в его брюках. Он был таким чертовски твёрдым для неё, член пульсировал и сочился, и он чувствовал, как её влажность пропитывает ткань, оставляет на нём следы её возбуждения.       — Драко… — простонала она, голос высокий, полный нужды. — Мне нужно…       Он отпустил её сосок и медленно провёл языком по ложбинке между её грудями, чувствуя вкус соли на её коже, вдыхая запах её возбуждения. Это кружило голову, опьяняло.       — Что тебе нужно, детка? — прохрипел он, поднимая взгляд и видя на ее лице выражение чистого, отчаянного обожания, когда она смотрела на него.       И он понял, что не может отвести взгляд — от румянца, разлившегося по её груди, от припухших губ, от того, как её глаза пылали желанием. Она выглядела дикой, распущенной и полностью, полностью его.       — Блядь… — простонал он, проводя ртом по её челюсти, по шее, пробуя на вкус кожу, которая будто горела под его прикосновениями. — Ты меня убьёшь, Гермиона.       — Я не хочу нежно, — прошептала она, вцепившись пальцами ему в спину и стягивая рубашку, пока он не стянул её через голову.       Она ахнула, увидев своё имя у него над сердцем. Метку, которая доказывала, что она принадлежит ему, а он — ей.       — Драко… — прошептала она, её ногти мягко обводили буквы её имени, пока он тяжело дышал над ней, наблюдая, как она рассматривает его обнажённую грудь.       Она подняла к нему взгляд — глаза сияли желанием, обожанием, нуждой.       — Драко, пожалуйста. Я хочу тебя. Всего тебя. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Драко. Жёстко.       И это сорвало с него последние остатки контроля.       Он поцеловал её, поглащал её, вливая весь голод в то, как их рты столкнулись: влажно, жарко, грязно; их языки сплетались, пока её ногти царапали его грудь, оставляя красные следы. Его руки проскользнули между её бёдер, грубо раздвигая их, и он застонал от того, что увидел — она была насквозь мокрая, её киска горячая, скользкая, сжимающая пустоту.       — Такая чертовски мокрая для меня, — прорычал он ей в губы. — Такая умница… приготовила свою маленькую пизду для моего члена.       Она заскулила от его слов, её бёдра дёрнулись, желая больше. Он не смог удержаться — ему нужно было чувствовать её, знать, насколько она тугая, когда он наконец войдёт в неё. Он ввёл в неё два пальца одним плавным движением, и оба застонали от этого ощущения.       — Такая, блядь, тугая… — простонал он, поворачивая пальцы внутри неё, исследуя её шёлковые стенки, выискивая ту точку, от которой она закричит. Он нашёл её быстро — чуть шероховатый участок глубоко внутри — и надавил прямо на него, одновременно прижимая основание ладони к её клитору, создавая восхитительное трение, пока он трахал её пальцами.       — О боже, о блядь, Драко! — выдохнула она, голос сорвался, а её бёдра сами подались ему навстречу. Её киска издавала неприлично влажные звуки каждый раз, когда он входил в неё пальцами, и он чувствовал, как она становится всё влажнее; её смазка покрывала его пальцы, стекала на ладонь.       — Вот так, детка, — пробормотал он, внимательно следя за её лицом, за тем, как удовольствие искажает её черты. — Дай мне услышать тебя. Дай услышать, как хорошо моим пальцам в этой тугой маленькой киске.       Она ахнула, затем застонала — звук такой грязный и божественный, что отозвался в его ушах, как молитва. Её стенки начали подрагивать вокруг его пальцев, ритмично сжимаясь, и он понял, что она близко.       — Кончи для меня, Гермиона, — приказал он, сильнее надавив на её сладкую точку внутри и безжалостно прижимая основание ладони к её клитору. — Обкончай мои пальцы, как хорошая девочка.       Она вскрикнула, красиво выгнувшись на кровати, а её влагалище сжало его пальцы, словно тиски, пульсируя и сжимаясь, пока волны наслаждения обрушивались на неё. Её стоны заполнили его уши как самая красивая симфония, и он продолжал вести её через оргазм, постепенно смягчая движения, помогая ей пережить и спуститься с высоты.       Когда дрожь стихла, он медленно вынул пальцы, поднёс их к губам и втянул в рот, застонав от её вкуса — сладкого, мускусного, затягивающего.       — Восхитительно, — пробормотал он, наблюдая, как её взгляд темнеет, когда она смотрит, как он слизывает её возбуждение с пальцев. — Но мне нужно больше. Мне нужно быть внутри тебя.       Он быстро расправился со своими брюками и нижним бельём, сдёргивая их вниз и отбрасывая в сторону. Его член вырвался наружу — толстый, твёрдый, блестящий от смазки на кончике; головка тёмная, налитая потребностью. Глаза Гермионы расширились, когда она увидела его, и он заметил, как её язык скользнул по губам.       — В следующий раз, — пообещал он, угадывая её мысль. — В следующий раз ты сможешь взять его своим красивым ротиком. Но сейчас мне нужно погрузиться в твою пизду.       Он пробормотал контрацептивное заклинание, затем разместился между её разведёнными бёдрами, упираясь головкой члена в её вход. Она была всё ещё мокрой, её влагалище набухло и блестело, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не вогнать себя в неё одним мощным толчком.       — Готова, детка? — спросил он напряженным голосом.       — Да… — выдохнула она. — Пожалуйста, Драко. Трахни меня.       Он вошёл в неё одним мощным толчком, и они оба закричали от этого ощущения. Она была такой тугой, её стенки сжимали его, словно кулак — горячо, мокро, идеально. Здесь не было ни медлительности, ни осторожности. Только отчаяние. Только совершенство.       — Драко… — простонала она, обвивая его ногами, втягивая глубже, принимая его до самого конца.       Его имя никогда не звучало лучше, чем когда она стонала его, задыхаясь и раскрепощенная, ее тело прижималось к нему, словно она всю жизнь ждала, чтобы к ней прикоснулись так, чтобы ее так наполнили.       Он начал двигаться, почти полностью выходя из неё, прежде чем снова войти, задавая жёсткий, глубокий ритм, от которого её груди подпрыгивали при каждом движении. Его магия вспыхнула по комнате, откликаясь на чувство снова и снова заполнять её — чувство возвращения домой. Звук хлопков кожи о кожу смешался с их стонами и влажными звуками её киски, принимающей его член.       — Скажи, что ты моя, — хрипло потребовал он, вбиваясь в неё сильнее, наблюдая, как её глаза закатываются от удовольствия, как её рот раскрывается в беззвучном крике. — Скажи.       — Я твоя, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи так сильно, что выступила кровь. — Я… блядь… твоя.       — Всё верно, — прорычал он, изменяя угол, чтобы каждый толчок попадал в ту точку внутри неё. — Эта киска — моя. Это тело — моё. Ты — моя, Гермиона. Скажи ещё раз.       — Твоя! — выкрикнула она, голос сорвался. — Полностью твоя, Драко. Только твоя. Твоя родственная душа.       — Блядь! — зарычал он, его магия вспыхнула от её слов. — Да, детка, моя родственная душа.       Он чувствовал, как она снова сжимается вокруг него, как её стенки начинают трепетать, и знал, что она близко. Он просунул руку между ними, нащупал её клитор и, совершая круговые движения вокруг набухшего бугорка, продолжал яростно вбиваться в неё.       — Кончай со мной, — приказал он, голос сорвался. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моём члене, Гермиона. Сейчас.       Эти слова, вместе с неумолимым давлением на её клитор и тем, как он попадал в её идеальную точку каждым жёстким толчком, толкнули её через край. Она кончила, выкрикнув его имя; всё её тело выгнулось, словно её ударило током, когда оргазм прорвался через неё. Её киска сжалась вокруг него так сильно, что у него перед глазами вспыхнули звёзды, пульсируя и сжимаясь, словно доили его член, пока волна за волной обрушивались на неё.       Ощущение того, как она разваливается под ним — как её стенки сжимают его, как она кричит его имя, как её магия вырывается наружу золотой вспышкой — полностью уничтожило его. Его собственный оргазм пронёсся по нему разрушительной силой; его бёдра сбились с ритма, когда он вогнал себя в неё так глубоко, как только мог, и кончил, изливаясь в неё горячими, пульсирующими волнами. Его магия детонировала — серебряный и золотой свет переплелись, заполняя комнату, потрескивая в воздухе, заставляя лампы мигать, а книги падать с полок.       — Гермиона, — простонал он, её имя слетело из его губ, словно прерывистая молитва, пока удовольствие заливало глаза белым светом. Он никогда не чувствовал ничего подобного — этого полного, до самой души пробирающего соединения, будто их магия, тела и сердца сливались в одно целое.       Он рухнул на неё, оба дрожали и хватали ртом воздух, их тела были скользкими от пота. Он прижался лбом к её лбу, всё ещё глубоко погруженный в неё, и ни один из них пока не хотел разрывать связь.       — Я твой, — прошептал он ей в губы, слова теперь давались легко, естественно, как дыхание. — Я, чёрт возьми, твой.       — Я твоя, — выдохнула она в ответ, запустив пальцы в его волосы, и прижимая его к себе. — Моя родственная душа.       Драко не двигался какое-то время. Он продолжал обнимать её, лоб прижат к её лбу, их дыхание выравнивалось в тишине, пока их магия мягко вибрировала между ними. Её ноги всё ещё свободно обвивали его талию, пальцы рассеянно скользили вдоль его позвоночника, будто она просто не могла отпустить его. Он чувствовал то же самое — эту боль, эту невыносимую нежность.       Он поцеловал её снова. Медленно. Почтительно. Будто она была чем-то драгоценным.       И затем, тихо простонав, он перекатился на бок, прижимая её к себе; их тела переплелись под простынями. Её голова идеально устроилась под его подбородком, кудри рассыпались по его груди, а ладонь легла прямо над его сердцем.       Он крепче обнял её и прошептал, голос хриплый от эмоций:       — Я не знал, что могу так чувствовать. Никогда. Не в этой жизни.       Она ничего не сказала — просто придвинулась ближе, уткнувшись носом в изгиб его шеи.       — Я так долго думал, что мне не положено ничего нежного. Что любовь — это то, что достаётся другим. Но это… — он поцеловал её в волосы, — ты и Афина… вы — первое настоящее, что у меня было.       Пальцы Гермионы рисовали рассеянные узоры на его коже, но он почувствовал дрожь в её руке и то, как её дыхание едва заметно сбилось.       — Ты имеешь право на это. На нас, — прошептала она ему в кожу.       Он с трудом сглотнул, закрыл глаза, позволяя ее словам проникнуть во все те сломанные места, которые столько лет прятал.       Шёпоты превратились в стоны, когда он взял её снова; с каждым отчаянным поцелуем, каждым задыхающимся криком, каждым дрожащим движением её тела под ним Драко отдавал себя полностью.       Гермионе. Им.       Тому, что только начиналось.

***

      Когда они наконец насытились друг другом, Гермиона и Драко выбрались из постели, чтобы спокойно поужинать с Афиной, которая была в полном восторге от того, что «Да-ко» всё ещё у них.       Кухня была залита мягким золотым светом, тёплым и нежным. Гермиона помешивала пасту, а Драко, закатав рукава, пытался удержать чрезвычайно ёрзающую Афину от попыток забраться на столешницу.       На ней был один носок, томатный соус на щеке, и она размахивала деревянной ложкой, будто это волшебная палочка.       — Помочь, я помогаю, я помогаю! — воодушевлённо повторяла она.       — Ты так много помогаешь, — торжественно сказал Драко, подхватывая её до того, как она влетела лицом в корзину с хлебом. — Но давай будем помогать с пола, ладно?       Гермиона рассмеялась, выключая плиту:       — Вот что бывает, когда учишь её заклинанию перемешивания.       — Она представляет угрозу, — сказал он, улыбаясь.       Афина извивалась у него на руках, положив щёку на его плечо с усталым тихим вздохом. Её плюшевый дракончик свисал с её руки, волочась за ними, пока Драко нёс её к столу.       Они ели в маленьком уголке для завтрака. Афина сидела в своём детском стульчике между ними, болтала ногами и размазывала соус по подносу куда активнее, чем ела. Она радостно лепетала, время от времени прерывая их звуками, издаваемыми кем-то из животных зоопарка, которых они видели ранее.       Драко вытирал ей подбородок салфеткой, пока девочка хихикала, и Гермиона смотрела на них с лёгким трепетом в груди. На то, как он приседал, чтобы смотреть ей в глаза. На то, как он заставлял её смеяться. На то, как он ни на мгновение не выглядел растерянным — даже когда малышка шлёпала его маленькой ладошкой по руке.       После ужина Драко занялся уборкой, пока Гермиона купала Афину. Она слышала его внизу — он напевал себе под нос, пока Афина визжала и плескалась. Через мгновение он присоединился к ним, облокотившись о стойку и низким спокойным голосом рассказывая историю о «Королеве Афине из Пузырькового Королевства», от чего у Гермионы возникали мысли, совсем не подходящие к моменту купания ребёнка.       К тому времени, как они добрались до спальни девочки, Афина уже цеплялась за своего плюшевого дракона, а её большой палец снова оказался во рту.       Гермиона мягко уложила её в кроватку.       — Время спать, любовь моя.       Афина сонно промычала, уже на полпути в мир снов. Драко стоял в дверях, будто не зная, стоит ли ему оставаться. Но когда Гермиона обернулась и мягко улыбнулась, он подошёл без единого слова.       Вместе они укрыли её в кроватке любимым одеяльцем и разложили плюшевых игрушек вокруг — будто маленькую армию защитников. Девочка что-то пробормотала, когда Гермиона поцеловала её в лоб, и её слова теперь были почти бессвязными.       Драко тоже наклонился, легко проведя рукой по её волосам.       — Спокойной ночи, маленький дракончик, — прошептал он.       — Ннн… Да-ко, — пробормотала она, едва приоткрывая глаза. — Мама…       Драко застыл на мгновение, потом сглотнул.       — Я тоже тебя люблю, малышка.       Они молча вышли из комнаты, Гермиона осторожно закрыла за ними дверь.       Вернувшись в её спальню, Гермиона повернулась к нему лицом, позволяя Драко обнять её, прижать к себе, пока вокруг них оседала мягкая ночная тишина.       Без спешки. Без звуков. Только сонное дыхание малыша за стеной, уютный, спокойный гул дома и ровный, тихий ритм чего-то настоящего.       Без слов Гермиона повела его обратно к кровати, где Драко уснул почти мгновенно, их тела переплелись, согретые и умиротворённые после всего, что было. Она время от времени касалась губами его подбородка, а он лениво скользил пальцами вверх и вниз по её позвоночнику, касаясь её, словно человек, пытающийся запомнить счастье даже во сне. 

***

      Гарри смотрел на измятое издание Ведьминого еженедельника — его глянцевая обложка теперь была тусклой от отпечатков пальцев, пота и ярости. Заголовок кричал на него, словно проклятие — беспощадное и неизбежное. Журнал складывали, разглаживали и мяли столько раз, что он едва держал форму. Но он не мог перестать читать. Запоминал каждое слово. Зацикливался на них.       Не только на том, что сказала Гермиона, но и на том, как она это сказала. Взвешенно. Честно. Сокрушительно.       Она не поливала его грязью. Не было дешёвых выпадов, драматичных фраз, никакой душещипательной истории.        Только правда.       Сказанная спокойно. Тихо.       И от этого было только хуже.       Он бросил её. И Афину.       У него было два дня. Два дня до того момента, когда он снова окажется перед Гермионой. Два дня, чтобы взглянуть в глаза маленькой девочке, которая унаследовала его глаза, но ничего о нём не знала — которая, вероятно, даже не знала его имени. Два дня, чтобы ответить за всё.       Он провёл рукой по лицу, впиваясь пальцами в боль за глазами. Его терзало не только интервью. Всё, что пришло после, разрывалось в голове: поток кричалок — одни злые, другие рыдающие. Голос Джинни, полный предательства. Голос Молли — полный разочарования. И под всем этим мучительное, навязчивое предположение: что он и Гермиона когда-то были больше, чем друзья.       Ему хотелось кричать. Между ними никогда такого не было.       Гермиона никогда не была девушкой, которую он любил. Она была той девушкой, которая знала его. Которая защищала его. Которая залечивала его раны, когда никто не видел, как он истекает кровью.       Она была его лучшей подругой. Его якорем. И он оставил её нести тяжесть его собственного малодушия в одиночку.       И вот теперь он стоит среди развалин.       Заголовки были только частью проблемы. То, что не давало ему спать — что превращало желудок в камень — это образ, от которого он не мог избавиться: Гермиона, одна, воспитывающая их дочь. А теперь… теперь кто-то другой заполняет пустоту, которую он оставил.       Драко чертов Малфой.       Гарри стиснул зубы, вспомнив слова Невилла, сказанные с осторожной обеспокоенностью накануне вечером.       — Я слышал, что они больше чем друзья, приятель. Слышал, что они… счастливы.       Счастливы.       С Малфоем.       Это не укладывалось в голове. Гермиона, которая когда-то, не задумываясь, прокляла бы Малфоя, теперь… что? Проводила с ним дни напролёт? Позволяла ему укладывать спать дочь Гарри?       От этой мысли Гарри затошнило.       Не потому, что он был в неё влюблён, а потому, что Малфой взял на себя роль, от которой Гарри отказался. И, возможно… делал это лучше, чем он когда-либо смог бы.       Это ранило сильнее всего.       А Афина… Мерлин. Он видел её всего один раз, когда Гермиона обедала. Крошечная девочка с кудрями Гермионы и глазами Гарри. Этот образ преследовал его.       Образ Афины, бегущей к Малфою — с раскинутыми руками, со смехом в голосе — пронёсся в его сознании, и это чуть не свело его с ума.       И будто всего этого было мало, оставался ещё Рон.       Гарри вскочил и принялся расхаживать по комнате, тело не находило покоя, словно чувство вины пыталось вырваться наружу, разодрать кожу изнутри.       Рон воспринял статью как личное предательство. С тех пор он предавался размышлениям, бормоча о лжи и преданности, а Гарри начал слышать перешептывания по каналам мракоборцев.       Рон что-то замышлял.       Он не знал, что именно Рон задумал, но от этого несло злобой: сливы в прессу, копание в засекреченных делах, возможно, попытка воспользоваться старыми связями. А если Рон был достаточно зол, достаточно безрассуден… Гермионе могла грозить реальная опасность. И Афине тоже.       Гарри должен был предупредить её. Даже если она никогда его не простит — он обязан защитить её. Он хотя бы этим был ей обязан. Но мысль о том, чтобы стоять перед ней и смотреть ей в глаза после всего случившегося, снова заставляла его чувствовать себя трусом.       Она бы не закричала. Нет, это было бы слишком просто. Гермиона встретила бы его спокойно, сдержанно. А он бы увидел в её глазах то, что боялся сильнее всего. Что он не имеет права вернуться и делать вид, что всё в порядке. Он подвёл не только как друг. Он провалился как отец. И это разрывало его на части.       Два дня.       У него было два дня, чтобы найти слова. Два дня, чтобы взглянуть в глаза своей дочери и сделать вид, что он не разваливается изнутри. Два дня, чтобы наконец сделать то, что он должен был сделать с самого начала: быть рядом. И, возможно, попытаться найти способ всё исправить.