Часть 14

      Когда Гарри поднялся на вершину холма, ветер развевал его мантию, но настоящий шторм ждал внизу — под широкими ветвями ивы, где стояли три фигуры.       Первой он увидел Гермиону. Она была напряжённой, но собранной, стояла чуть впереди Теодора Нотта и Драко Малфоя. Больше всего его поразило присутствие Малфоя — и не только потому, что это был именно он, но и из-за того, как он стоял. Близко. Слишком знакомо. Его рука лежала у Гермионы на бедре так, что у Гарри скрутило живот.       Но его внимание привлекла не рука.       А маленькая девочка на руках у Гермионы.       Афина.       Она была именно такой, какой он её запомнил за тот короткий, далёкий миг — и всё же сейчас казалась куда более настоящей. Афина была уменьшенной версией Гермионы: дикое множество кудрей, упрямая грация в каждом движении… но глаза… глаза были бесспорно его.       У Гарри перехватило дыхание.       Она удобно устроилась на бедре Гермионы, маленькая ладошка лежала у матери на груди, головка покоилась на её плече. Её зелёные глаза впились в него, как только он появился в поле зрения; она изучала, оценивала его, но не со страхом, а с острым, понимающим любопытством.       Точно так же, как он когда-то изучал Малфоя на шестом курсе.        — Гермиона, — тихо произнёс он, остановившись в нескольких футах от них. — Малфой. Нотт.       Гермиона промолчала. Она просто смотрела на него с непроницаемым выражением лица. Неподвижная. Отстранённая. В её глазах не было ни тепла, ни даже гнева, лишь пустое безразличие, свидетельствующее о ранах, слишком глубоких, чтобы кровоточить.       Рука Малфоя на её талии не сжалась, но Гарри заметил едва уловимое изменение в его позе. Он стоял так, словно защищал её, словно был готов броситься вперёд при первом неверном слове.       Нотт, напротив, даже не попытался скрыть свои эмоции. Его губы скривились в презрительной усмешке.       — Поттер, — произнёс он, делая шаг ближе к Гермионе и Афине, будто заслоняя их собой.       Гарри сглотнул и снова посмотрел на Гермиону.       — Спасибо, что согласилась на эту встречу. Я знаю, что не заслужил этого. Даже… возможности увидеть её как следует. Так что… спасибо.       Гермиона медленно вдохнула, потом чуть поправила Афину, будто движение помогало ей удерживать себя в равновесии.       — Ты можешь задавать вопросы, — сказала она ровно. — Но ты не разговариваешь с ней. Не держишь её. Я не говорила ей, кто ты, и пока не готова. Я считаю, что она должна сначала привыкнуть к тому, что ты есть — к твоему лицу — прежде чем узнает твоё имя.       Гарри кивнул, чувствуя, как вина давит всё сильнее.       — Какими могут быть ваши отношения в будущем… решать Афине, — продолжила Гермиона, её голос стал жёстче. — Но пока она маленькая — решаю я. И, как я писала в письме, — я тебе не доверяю.       — Я знаю, Гермиона, я...       — Я говорю, Гарри, — резко перебила она, взгляд сузился.       Он сразу замолчал. Этот знакомый оттенок в её голосе — тот, на который он когда-то опирался, охотясь за крестражами и сражаясь в битвах, — теперь был обращён против него.       — Я тебе не доверяю, — повторила она, и на этот раз её слова были холоднее. Решительнее. — И не думаю, что когда-нибудь смогу. Поэтому все встречи будут проходить под наблюдением. Всегда. Ты меня понимаешь?       Он быстро кивнул, горло сжалось. Хуже всего были не её слова — а выражение её лица. Взгляд, который говорил: она его больше не знает. И не хочет знать.       Да и почему должна?       Он сам сделал себя чужим для неё и для Афины. Тяжесть этой правды опустилась на него как туман — густой, удушающий. Между ними повисла долгая тишина, та, что говорит больше любых слов. На миг Гарри показалось, что Гермиона сейчас повернётся и уйдёт, что на этом всё закончится. И он навсегда останется лишь призраком для ребёнка с его глазами.       Но вместо того чтобы уйти, она осталась. И он наконец нашёл голос — тонкий, ломкий, почти шёпот.       — Ты можешь рассказать мне о ней? — спросил он. — Какая она?       Гермиона моргнула медленно, её лицо оставалось непроницаемым. Затем, будто по инстинкту, она крепче прижала Афину к себе. Её рука начала машинально гладить девочке спину — успокаивая. Утешая. Это был жест, рождённый тысячей бессонных ночей и миллионом маленьких моментов, в которых Гарри никогда не участвовал.       — Она замечательная, — тихо сказала Гермиона, не отрывая взгляда от дочери. — Упрямая. Смелая. Добрая. Любит книжки и жирафов. Считает, что каждая кошка на самом деле волшебная… как Живоглот. Она с ними разговаривает, будто они её понимают, и, честно, иногда мне кажется, что так и есть. Мы с Драко думаем купить ей книзла на второй день рождения.       Губы Гарри дрогнули — призрачная улыбка, исчезнувшая так же быстро, как появилась, едва он услышал, что имя Малфоя связано с таким важным подарком для неё.       — Она боится грозы, — продолжила Гермиона, её голос стал тише. — Когда начинается буря, она спит в моей кровати и требует, чтобы я читала ей сотни сказок, чтобы заглушить гром. Иногда заставляет меня изображать все голоса. Особенно — те, которые у меня получаются хуже всего.       — Она говорит новое слово каждый день, — добавила она с тихим выдохом, и в голосе невольно прозвучала гордость. — Она умная и так быстро всё схватывает, что это словно заново открывать для себя волшебство.       Гарри сглотнул, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.       — Какое было её первое слово?       Взгляд Гермионы поднялся на него — резкий, прямой, без тени сомнения.       — Мама.       Он кивнул и отвернулся, чувствуя, как глаза жжёт. Носком ботинка он пнул маленький камешек, наблюдая, как тот беспомощно подпрыгивает в траве.       — Она начала ходить?       — Да. Она всё ещё немного неустойчива, но каждый день становится увереннее. — Пауза. — Когда она радуется, пытается бегать. Часто падает, но так же быстро поднимается.       Гермиона повернула к нему взгляд, её выражение было словно сталь, обёрнутая в шёлк.       — Ты всё пропустил.       В её голосе не было ни капли яда. Никаких обвинений. Только правда. И это разбило его вдребезги.       Гарри втянул дрожащий вдох и поднял глаза, края которых покраснели от непролитых слёз.       — Мне так жаль, Гермиона, — сказал он, и слова дрогнули. — После войны я был сломан. Я знаю, что это не оправдание, что этого недостаточно, но ты тоже была сломана, а я оставил тебя переживать всё одной.       Его голос упал почти до шёпота.       — Я всегда мог на тебя положиться, когда мы были детьми. Во всём. А когда ты нуждалась во мне больше всего… меня не было рядом. Я подвёл тебя. Я подвёл нашу дочь. Я не просто отсутствовал — я был трусом. И мне так, блядь, жаль.       Тишина, что последовала, была тяжёлой, наполненной годами несказанного. А затем...       — Ты говоришь всё это только потому, что тебя вывели на чистую воду, — выплюнул Малфой, голос низкий, пропитанный презрением. — Ты здесь, потому что правда вышла наружу, и ты судорожно пытаешься сохранить лицо.       — Нет, — быстро сказал Гарри, голос сорвался. — Клянусь, я начал разваливаться задолго до того, как вышло интервью. Когда я увидел вас троих в том бистро… вот в тот момент всё и треснуло. Когда увидел Афину у тебя на руках, Гермиона — это ударило сильнее всего, что я когда-либо чувствовал. Я понял, что не просто отсутствую в её жизни. Я стираю себя из неё. И я больше не мог так продолжать.       Он снова повернулся к ней, отчаяние проступило в каждой черте его лица.       — Я собирался всё рассказать. Джинни. Рону. Я был готов столкнуться с последствиями. А потом вышло интервью — и оно… заставило меня перестать притворяться. И я не виню тебя. Ты имела полное право рассказать правду. Чтобы защитить её. И всё, что я могу сейчас — попытаться доказать, что я могу снова стать человеком, которому можно доверять.       Челюсть Гермионы напряглась, выражение осталось непроницаемым.       — Я верю поступкам, а не словам, Гарри.       Её тон рассёк воздух, как удар плетью. Не громко. Не жестоко. Просто окончательно.       — Конечно, — тихо произнёс Гарри, проводя рукой по волосам, его дыхание сбилось. — Я понимаю.       И он действительно понимал. Гораздо яснее, чем когда-либо прежде.       Он стоял перед женщиной, которая когда-то была его самым близким другом, и перед дочерью, которая даже не знала о его существовании, и осознал нечто сокрушительное: он, возможно, никогда полностью не заслужит их прощения, но это не значит, что он перестанет пытаться.

***

      — Мы можем проводить такие встречи раз в месяц, — предложила Гермиона, прижимая Афину крепче, её ладонь невольно скользнула к мягким кудрям девочки, чувствуя, как взгляд Гарри тяжестью приковывает их обоих. Она не дрогнула, не позволила своему самообладанию пошатнуться, даже когда воздух вокруг неё был полон эмоций и старых воспоминаний.       Он выглядел подавленным, но кивнул в знак согласия.        Она ненавидела, что замечает это, но она не ненавидела его. Не так, как предполагали люди. Её чувства к Гарри были не такими уж чистыми и простыми. Да, была сильнейшая боль, и глубокое разочарование, которое всё ещё гудело под кожей, словно второе сердцебиение. Но к этому примешивалась скорбь: по тому, кем они когда-то были, по их дружбе и по жизни, которая рухнула, когда он ушёл, не оглянувшись.       Она поудобнее устроила Афину на руках и поцеловала её в макушку. Девочка сонно хмыкнула и крепче прижалась к ней.       — Она прекрасна, — произнёс Гарри почти с благоговением, будто осознание этого только что выбило из него воздух. — Она так похожа на тебя… только глаза...       Гермиона коротко кивнула.       — Да.       Пауза.       — Я… я хочу знать больше, — сказал он осторожно, будто сами слова могли нарушить хрупкое равновесие момента. — Если ты позволишь. Какая она была… когда была младенцем?       У Гермионы сжалось горло. Конечно, он хотел знать. И, конечно же, это прозвучало только сейчас — после всего. После долгих ночей и ещё более долгих дней, после одиночества, страха, после того, как она держалась за себя и за своих родителей, потому что рядом больше никого не было, кто помог бы ей всё это выдержать.       Тем не менее, она ответила, потому что Афина заслуживала того, чтобы ее знали.       — Она была крохотной, — сказала Гермиона едва слышно. — Меньше, чем ожидали. Меня стимулировали раньше срока, потому что давление поднялось, и они боялись, что она плохо набирает вес.       Гарри вздрогнул.       — Она появилась на свет с криком, — продолжила Гермиона, взгляд её был прикован куда-то мимо Гарри. — Красная и разъярённая, и я помню, как подумала: ну, в этом она точно в меня. Она сразу взяла грудь, слава Мерлину, но не спала ночами несколько месяцев. Она сворачивалась у меня на груди, как маленький котёнок, и засыпала под звук моего сердца. Я почти не спала, но не жаловалась. Она была в безопасности. Это было единственное, что имело значение.       Она замолчала, с трудом сглотнув. Драко сжал её бедро, подбадривая.        — Она любила контакт кожа к коже. Она действительно в нём нуждалась. Думаю, это её успокаивало. Как будто в первые недели жизни она пыталась запомнить меня. Я не могла положить её даже на минуту — сразу плакала. И были дни, когда я была настолько вымотана, что у меня всё плыло перед глазами, но… я тоже никогда не хотела её отпускать.       Она взглянула на Гарри. Он выглядел измождённым. Раздавленным.       — Она сделала первые шаги в саду моего нового дома, — добавила Гермиона ещё тише. — Ти… то есть, Тео тогда был там. Она гонялась за бабочкой и просто… пошла. Без предупреждения. Мгновение назад держалась за мои пальцы — и вдруг пошла вперёд, шатко, будто у неё появились крылья.       — Она позвала меня после этого, — тихо добавила Гермиона. — Потянулась ко мне. И я заплакала. Не из-за её шагов, а потому что меня накрыло, насколько сильно она от меня зависит. Звучит глупо, наверное. Конечно, она зависит от меня, я её мать, но меня действительно поразило, что в конце концов это всего лишь я.       Гарри медленно кивнул, по его щекам скатились слёзы. Он даже не попытался их скрыть.       — Хотел бы я быть там, — хрипло выдохнул он.       Гермиона стиснула зубы и медленно вздохнула, пытаясь успокоиться.       — Я знаю, — сказала она. — Но желания не растят детей. А сожаления не стирают отсутствия.       Он снова вздрогнул. Хорошо.       — Она любима, — добавила она после короткой паузы. — Она счастлива, и я не собираюсь рисковать этим. Ни ради ностальгии. Ни ради вины.       — Я не хочу ничего нарушить, — быстро сказал Гарри. — Я только хочу… узнать её. В том объёме, в каком ты позволишь. Даже если она никогда не назовёт меня кем-то, кроме как Гарри.       Гермиона посмотрела на него — по-настоящему посмотрела. На опущенные плечи. На скорбь, прорезавшую каждую линию его лица. На то, как его взгляд не отрывался от Афины.       Он всё ещё был Гарри, но уже не тем мальчиком, которому она верила, способному всё исправить одной лишь храбростью. Этот Гарри разбил ей сердце, и никто до сих пор не знает, сумеет ли этот парень завоевать её доверие.       Она в этом сомневалась.        — Ты можешь продолжать задавать вопросы, — тихо сказала Гермиона. — Но пока это всё. Я не позволю тебе запутать её. Она ещё не знает, кто ты, по-настоящему не знает, и я не навяжу ей это, пока не удостоверюсь, что это безопасно.       Гарри кивнул.       — Спасибо. Я… приму всё, что ты позволишь.       Гермиона смотрела на него долго, молча. Потом опустила взгляд на свою дочь, которая уже сонно моргала у неё на руках.       — Она любит ванильное печенье и ненавидит песок между пальцами ног, — сказала Гермиона мягче. — Обожает, когда Драко рассказывает ей истории, и его мягкие волосы. Она считает его смешным, даже когда он не пытается быть таким. И она любит звёзды.       Гарри моргнул.       — Она любит звёзды?       Гермиона слабо улыбнулась.       — Я однажды сказала ей, что когда она смотрит вверх, она видит магию, которая старше всех нас. Теперь она уверена, что звёзды присматривают за ней.       Она поправила Афину на бедре — девочка уже крепко спала, сжав маленьким кулачком край мантии. Гермиона глубоко вдохнула, спокойная внешне, несмотря на бурю внутри.       — Приходи в следующем месяце, — сказала она ровным голосом. — В то же время. Не опаздывай.       Она повернулась, и Драко с Тео сразу пошли рядом, молча. Их шаги мягко шуршали по траве, смешиваясь с шёпотом ветра в ветвях ивы.       Но затем...       — Подождите! — голос Гарри настойчиво прорезал воздух.       Они остановились и все трое обернулись. Гермиона приподняла бровь в тихом раздражении. Тео резко выдохнул, уже постукивая ногой, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь.       — Есть ещё кое-что, — сказал Гарри, переводя взгляд с одного на другого. — Я слышал слухи среди авроров. Про Рона. Он… задаёт вопросы. О тебе, Гермиона. Думаю, он что-то замышляет.       Её глаза сузились.       — Что ты имеешь в виду? Почему обо мне?       — Я не знаю, — сказал Гарри, потирая затылок. — Я не слышал всей истории, но, похоже, он копает. Разговаривает с людьми и ведёт себя подозрительно.       Брови Гермионы сошлись.       — Я ничего ему не сделала, кроме как ушла. И ушла я из-за тебя.       Лицо Гарри исказилось от вины.       — Я знаю. Поэтому я и говорю тебе сейчас. Я подумал, что ты заслуживаешь знать.       Драко шагнул вперёд, стиснув зубы, и его голос стал низким и резким.       — И что именно ты делаешь, чтобы узнать, что он планирует, Поттер?       Гарри моргнул, явно выбитый из колеи.       — Что?       Драко выглядел так, будто держал себя в руках на одном-единственном волоске.       — Ты сам сказал: он задаёт вопросы. Что он, возможно, что-то мутит. Твоя дочь может быть в опасности. Гермиона может быть в опасности. А ты что? Просто передаёшь сплетни?       — Я услышал об этом всего пару дней назад, — защищаясь, сказал Гарри, расправляя плечи. — И я взял небольшой отпуск… из-за прессы и всего остального...       — Это не оправдание, — перебил Драко, его голос был настолько холодным, что мог бы заморозить стекло. — Ты не имеешь права быть пассивным. Не когда речь идёт о них.       Гарри вздрогнул, но Драко не остановился.       — Хочешь доказать, что ты изменился? Начни вести себя соответствующе. Потому что пока ты зализываешь свои раны, я слежу за тем, чтобы они были в безопасности.       У Гермионы потеплело в груди от слов Драко — неожиданно яростных и непоколебимых. Так долго она несла всё одна, согнувшись под тяжестью одиночества и материнства. Позволить кому-то помочь никогда не было для неё естественным. Но Драко ни разу не колебался. Ни когда дело касалось её, ни когда дело касалось Афины.       — Я ценю предупреждение, — холодно сказала она Гарри, — но Драко прав. Если Рон задаёт вопросы, мне нужны ответы. А не извинения.       Гарри кивнул, смирившийся:       — Я разберусь. Обещаю.       — Хорошо, — ровно сказал Тео, складывая руки на груди. — Потому что если не ты, то мы. И тебе может не понравиться наш метод.       Гермиона чуть перехватила Афину, её рука машинально поглаживала кудри девочки, пока она говорила уже более задумчиво:       — Рон эмоционален, да. Но он не глуп. Он может быть безрассудным, но когда действительно старается — он стратегичен. А когда чувствует, что его загоняют в угол, он начинает играть грязно. — Она подняла взгляд на Гарри, её выражение стало острым. — Так что будь осторожен. Возможно, дело вообще не во мне. Возможно, он использует меня, чтобы добраться до тебя.       Гарри сглотнул, и на мгновение тишина между ними затянулась: напряженная, полная призраков и последствий.       Гермиона поправила Афину на руках и коротко кивнула:       — На сегодня всё.       И на этот раз, когда она повернулась, она больше не оглянулась.       Драко снова пошёл рядом с ней, и его рука едва коснулась её руки — почти незаметный жест, но удивительно успокаивающий, куда сильнее, чем она хотела признавать.       Они уходили вместе, все трое: найденная семья, построенная на честности и любви.       А Гарри, несмотря на всю свою вину, остался стоять один под ветвями ивы, глядя, как жизнь, которая могла бы быть его, исчезает вдали.

***

      Драко никогда не думал, что почувствует хоть каплю жалости к чёртовому Поттеру.       Но, Салазар, стоя там под ивой и наблюдая, как тот запинается о собственную вину и извинения, как первокурсник с двумя левыми ногами, внутри у него что-то неприятно сжалось. Не то чтобы жалость, но что-то сырое и неловкое.       А потом он увидел, как Гермиона крепче прижимает Афину. Увидел короткую вспышку боли в её глазах — и малейшие следы сочувствия исчезли.       Теперь, вернувшись в дом Гермионы — дом, который всё чаще начинал ощущаться и его домом тоже — Драко ходил взад-вперёд по гостиной, напряжённо стиснув зубы, руки глубоко спрятаны в карманы.       Он всё ещё помнил, как Поттер смотрел на Афину. Будто увидел призрака. Будто не до конца верил, что она настоящая. Будто хотел узнать её.       Теперь уже слишком поздно.       Он остановился у окна, глядя на то, как ветер шелестит в саду, за которым Гермиона ухаживала вместе с Афиной на прошлых выходных. В земле всё ещё валялись игрушечные лопатки и накренившаяся маленькая лейка. В памяти всплыло: Афина, вся в грязных пятнах, визжащая от смеха, когда случайно опрокинула ведро с водой прямо на его ботинки.       Она улыбнулась ему. По-настоящему улыбнулась. Смотрела на него так, будто доверяла. Мерлин ему в помощь — он никогда не хотел это потерять.       За спиной он услышал тихие шаги Гермионы, когда она вошла в комнату в свободно завязанном халате; Афина уже была уложена. Её лицо выглядело усталым. Глубоко усталым. Но она всё ещё держалась, словно сталь, обёрнутая в шёлк и бархат. Она была такая красивая.        Его родственная душа.       — Она уснула? — спросил Драко, оборачиваясь к ней.       Гермиона кивнула:       — Вырубилась мгновенно. Слишком много впечатлений за день.       Он кивнул, его челюсть двигалась, но в плечах все еще сохранялось напряжение, словно пружина.       Гермиона смотрела на него какое-то время, потом подошла ближе, скрестив руки на груди.       — Ты молчишь с тех пор, как мы ушли.       Он резко выдохнул, наконец позволив себе сесть на край дивана. Голос его был тихим, хриплым.       — Мне не понравилось, как он на неё смотрел.              Гермиона приподняла бровь.       — Как именно?       — Будто она его. — Он встретился с её взглядом. — Будто он хотел протянуть руку и коснуться того, от чего отказался. И часть меня хотела позволить ему. Чтобы он увидел, что потерял. Но другая, гораздо большая часть — хотела встать между ними и не подпускать его никогда.       Гермиона села рядом, их тела соприкоснулись.       — Она его, Драко. Биологически.       — Я знаю, — ответил он. — Но он не провёл с ней ни дня. Не укачивал её, когда она плакала. Он её не совсем знает. Не по-настоящему.       Гермиона посмотрела на свои руки.       — Нет. Не знает.       Драко колебался лишь мгновение, затем осторожно взял её руку в свою. Его большой палец мягко провёл по костяшкам её пальцев.       — Я знаю, что я новый человек и в твоей жизни, и в жизни Афины, — тихо сказал он, голос хрипловатый. — Но я её знаю. И знаю тебя. — Его пальцы сжали её руку крепче, уверенно. — Клянусь тебе, Гермиона: если он причинит ей боль… если он совершит хоть одну ошибку, которая причинит ей хоть каплю боли… я не оставлю это без ответа.       Дыхание Гермионы сорвалось, её пальцы крепче сжали его ладонь — словно держась за опору.       — Я знаю, — прошептала она. И он понял: она правда верит ему.       Между ними повисла тишина: тяжёлая, мучительная, полная вещей, которые ни один из них не решался высказать. До этого момента.       — Я серьёзно говорил то, что сказал ему, — продолжил Драко, и голос его едва заметно дрогнул по краям. — Ты не должна защищать себя и её в одиночку. Больше нет. — Он поднял её руку к губам и поцеловал её костяшки, словно давая клятву. — Я здесь, Гермиона. И никуда не уйду. Никогда.       Гермиона опустила голову ему на плечо, глаза закрылись, а в уголках блеснули слёзы. Она столько всего держала внутри, столько несла одна, но рядом с ним ей не нужно было быть непоколебимой.       — Я верю тебе, Драко, — прошептала она, голос дрогнул. — Просто… иногда мне всё ещё страшно.       — Бояться — нормально, — прошептал он, наклоняясь, чтобы коснуться губами её виска, вдыхая её запах. — Просто позволь мне доказывать это. Каждый день. Всю нашу жизнь. — Его голос стал хриплым и почтительным. — Ты — моя родственная душа, Гермиона. Это навсегда.       Она повернула голову, отстранившись ровно настолько, чтобы увидеть его лицо — по-настоящему увидеть. Парня, который долгие годы прятался за масками и жестокостью, который выкарабкался из тьмы и выбрал путь лучше. Который выбрал её. Который относился к её дочери, как к своей собственной.       Её взгляд встретился с его — серебряный, неподвижный и переполненный такой любовью, что у неё перехватило дыхание.       — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она дрожащим, но уверенным голосом.       У Драко перехватило дыхание. Всё его тело застыло, будто он боялся шелохнуться и разрушить момент. Его глаза заблестели, и на секунду он выглядел полностью разломленным этим чувством.       — Скажи ещё раз, — выдохнул он, голос сорвался.       По её щеке скатилась слеза, но она улыбалась.       — Я люблю тебя.       — Мерлин, Гермиона… — его голос окончательно сломался, и он взял её лицо в ладони, прижал лоб к её лбу, пальцы дрожали. — Я тоже тебя люблю, детка. Я так сильно тебя люблю.       И он поцеловал её. Поцелуй был не мягким и не медленным. Он был отчаянным, жадным, полным каждого невысказанного слова, каждого страха, каждой клятвы. Она отвечала с такой же яростью, вцепившись пальцами в его рубашку, притягивая его всё ближе и ближе, пока между ними не осталось совсем никакого пространства.       — Я люблю тебя, — прошептал он, прижавшись к ней губами и целуя снова и снова. — Я люблю тебя. Люблю тебя.       — Я люблю тебя, — прошептала она в ответ, по её лицу свободно текли слёзы, но она улыбалась, прижимаясь к его губам.       Он притянул её к себе на колени, и она сразу обхватила его бёдрами, её колени погружались в мягкие подушки дивана по обе стороны от его бёдер. Их губы не разъединялись ни на мгновение — голодные, отчаянные, будто они пытались наверстать все годы, что прожили, не произнося этих слов.       — Ты мне нужен, — выдохнула она ему в губы, её бёдра покачивались вперёд, скользнув по твёрдости, уже упирающейся в ткань его брюк. — Сегодня было так горячо видеть, как ты защищаешь Афину и меня.       Он застонал, схватив её за ягодицы, притягивая её ещё ближе.       — Здесь? — прохрипел он. — На диване?       — Да, — выдохнула она, сильнее прижимаясь к нему. — Прямо здесь. Прямо сейчас.       — Блядь, Гермиона… — Он снова поймал её губы, заглушив её стон, пока его руки скользили вверх по её бёдрам, задирая платье до самой талии. Его пальцы нашли край её трусиков, уже влажных, и он застонал. — Ты уже такая мокрая для меня.       — Всегда, — всхлипнула она, возясь с его ремнём, отчаянно пытаясь освободить его. — Я всегда мокрая для тебя.       Он помог ей, спустив брюки и трусы ровно настолько, чтобы выпустить свой член — твёрдый, тяжёлый, блестящий от предсеменной влаги. Она не стала ждать — просто не могла. Отодвинула свои трусики в сторону и опустилась на него одним плавным движением, приняв его до самого конца.       Они оба вскрикнули, прижимаясь лбами друг к другу, тяжело дыша.       — О боже, — выдохнула она, чувствуя, как её стенки сладко растягиваются вокруг него. — Драко…       — Я держу тебя, — простонал он, его руки сжимали её ягодицы, направляя её движения. — Я держу тебя, детка. Оседлай меня. Возьми всё, что тебе нужно.       Она начала двигаться, вращая бёдрами медленно, грязно, так, что они оба застонали. Она упёрлась руками в его плечи, используя упор, чтобы приподняться, а затем снова опуститься, принимая его глубоко, так глубоко, что чувствовала его везде.       — Вот так, — прорычал он, глядя туда, где они были соединены, наблюдая, как его член снова и снова исчезает внутри неё. — Блядь, посмотри на себя. Посмотри, как хорошо ты меня принимаешь. Такая хорошая девочка, скачешь на члене, который создан для тебя.       — Драко… — простонала она, ускоряясь, её бёдра горели, когда она подпрыгивала на нём, наслаждаясь. — О, чёрт, как же ты хорошо…       — Ты такая охуенно красивая, — прохрипел он, его рука скользнула вверх и легла на её грудь поверх платья, грубо сжимая. — Мне нравится смотреть, как ты трахаешь себя моим членом. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.       — Я люблю тебя, — выдохнула она, запрокидывая голову, пока удовольствие туго скручивалось внизу живота. — Я люблю тебя, Драко. Я твоя. Вся твоя.       — Моя, — зарычал он, и начал резко встречать её движения, его бёдра били вверх быстро и сильно, вбиваясь в неё со звериной силой. — Моя родственная душа. Моё всё.       Она уже лепетала что-то бессвязное от наслаждения, её ногти вонзались ему в плечи, пока она оседлала его ещё яростнее, быстрее, отчаянно гонясь за оргазмом.       — Пожалуйста… пожалуйста, Драко, мне нужно...       — Я знаю, что тебе нужно, — прорычал он, и его рука оказалась между ними, большой палец нашёл её клитор и начал тереть его круговыми движениями. — Кончи для меня, Гермиона. Кончи на моём члене, пока ты говоришь, что любишь меня.       — Я люблю тебя! — простонала она, и в следующий миг её разорвало — оргазм пронзил её с сокрушительной силой. Её влагалище сжалось вокруг него, пульсируя, выжимая его член, пока она кончала и кончала, всё тело тряслось в его руках.       — Да, блядь… Гермиона… я люблю тебя… — Он уткнулся лицом ей в шею и с ревом кончил, его член дернулся внутри неё, когда он излился глубоко, наполняя её горячими потоками оргазма. Его магия вырвалась наружу, серебристый свет треснул по комнате, и она почувствовала, как он переплетается с её — золотым и серебром.       Они упали друг на друга, дрожа и задыхаясь, их сердца колотились в унисон.       — Как думаешь, наша магия будет так делать каждый раз? — спросила она, целуя его вспотевший лоб.       — Надеюсь, — вздохнул он, прижимаясь к её прикосновению. — Я люблю тебя, — снова прошептал он, осыпая поцелуями её висок, щёки, губы. — Я так тебя люблю.       — И я тебя, — выдохнула она, улыбаясь сквозь счастливые слёзы. — Навсегда.       Снаружи ветер шелестел в деревьях. Дом тихо поскрипывал, словно выдыхал вместе с ними. Внутри Драко держал женщину, которая перевернула всё, что он, как ему казалось, знал о себе, и маленькую девочку наверху, которая заставила его поверить во второй шанс.        Теперь это была его семья, и он никогда их не отпустит.