Глава 19

      Мягкая вибрация её палочки разбудила Гермиону следующим утром, всё ещё уютно устроившуюся в коконе из рук Драко. Его объятия были тёплыми и собственническими, тело изогнулось вокруг неё защищающим полукругом, словно даже во сне он боялся, что она исчезнет. Она пошевелилась медленно, стараясь не разбудить его, и коснулась его груди лёгким поцелуем, вдыхая чистый, неописуемый аромат его кожи. С осторожностью она заменила себя подушкой, уложив её в изгиб его рук.       Он что-то невнятно пробормотал и крепче прижал подушку, его брови чуть нахмурились, будто какая-то часть его всё равно чувствовала, что это не она. Она улыбнулась, увидев это.       Со временем она выяснила, что Драко Малфой любит обниматься. Он держал её всю ночь, словно спасательный круг. А когда он всё глубже погружался в беспамятство, его руки начинали блуждать, словно ведомые воспоминаниями и потребностями, а не мыслями.       Гермиона тихонько хихикнула, вспоминая, как несколько часов назад её разбудило давление его ладони между её бёдер и медленное, рассеянное поглаживание груди. На секунду она решила, что он хочет её снова, но его глубокое, ровное дыхание говорило об обратном. Он спал, мечтая о чём-то спокойном, и использовал её тело как якорь. Это тронуло её куда сильнее, чем она могла представить.       Она любила это. Она любила его.       Гермиона наклонилась и поцеловала его в лоб, наблюдая, как лёгкая морщинка между его бровями чуть разглаживается, и затем тихо вышла из комнаты.       В коридоре тёплый утренний свет пробивался сквозь лавандовые занавески, заливая комнату Афины мягким золотистым сиянием. Солнечные лучи играли в карамельных кудряшках её дочери, которая стояла в кроватке и терпеливо ждала, маленькие пальчики обхватили перекладины — будто она точно знала, что мама придёт.       Но Гермиону остановил не идиллический свет и не ангельская поза Афины. А её глаза.       Серебристые. Не изумрудно-зелёные.       Из груди Гермионы вырвался тихий вздох. Она бросилась к кроватке, подхватила Афину на руки и прижала к себе так крепко, словно это могло остановить движение земли у нее под ногами.       — Моя маленькая любовь… — выдохнула она, благоговение звучало в каждом слове. Она осторожно взяла личико дочери в ладони, её золотисто-карие глаза широко распахнулись и блестели от переполняющих чувств, когда она вгляделась в серебряные радужки — такие же, как у Драко. Безошибочно.       — Твой папа будет так счастлив, — прошептала она, чувствуя, как перехватывает горло.       Афина сонно моргнула, её маленькие ручки теребили серебряный медальон, лежавший у неё на груди.       — Папочка? — пробормотала она хрипловатым от сна, любопытным голосом.       — Да, любовь моя. Пойдём к папочке, — сказала Гермиона, чувствуя, как подступают слёзы, и поцеловала дочь в висок.       Пока они шли по коридору, сердце Гермионы одновременно переполнилось и разбилось. Радость была оглушительной. Драко стал тем отцом, которого Афина заслуживала, и теперь их связь была видимой, неоспоримой. Но скорбь тихо пронизывала её радость, обвиваясь, словно плющ, по краям.       Зелёные глаза, унаследованные Афиной при рождении, всегда были напоминанием: связью с другой жизнью, с другой любовью. С мальчиком, который был её лучшим другом, который когда-то был её всем. Мальчиком, которого больше не было.       Теперь, когда серебряные глаза Афины сияли в утреннем свете, она принадлежала другой истории. Истории, написанной о настоящей любви и возрождении.       Гермиона снова вошла в спальню, прижимая дочь к груди, и увидела, как Драко медленно просыпается; его собственные серебряные глаза моргнули, отмечая возвращение в реальность.

***

      Драко шевельнулся от звука её голоса — мягкого, зовущего, знакомого. Он моргнул, щурясь на солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, и его руки по привычке потянулись к ней по простыням рядом. Но под пальцами оказалась лишь подушка. Его брови нахмурились, пока он снова не услышал её — теперь уже ближе.       — Драко, любимый, ты должен это увидеть.       Он сел, сонно протирая глаза, и тогда увидел их.       Гермиона стояла у изножья кровати, держа на руках их дочь, и какое-то время Драко не мог пошевелиться. Его дыхание перехватило — зрелище казалось слишком хрупким, чтобы коснуться, слишком огромным, чтобы сразу осознать.       Афина смотрела на него глазами, которые больше не были теми изумрудно-зелёными, что знали все.       Но теперь — серебряные.       Идеальное зеркало его собственных.       Он застыл, потрясённый, будто мир накренился и ось сместилась. Он моргнул один раз. Другой. Медленный, дрожащий выдох сорвался с его губ.       — Гермиона… — прошептал он, едва слышно, голос сломался от изумления.       Она кивнула, улыбнулась неуверенно, её глаза уже блестели от слёз.       — Сработало, — сказала она тихо. — Ритуал сработал.       Сердце Драко болезненно сжалось. Он надеялся — Мерлин, он молился — но видеть это… видеть Афину, смотрящую на него его собственными глазами, ощущать, что магия откликнулась на глубину его любви, его намерения, его выбора быть её отцом…       Это его погубило.       Он потянулся к ним обоим, руки вытянулись вперёд, будто они были его единственным спасением. Гермиона шагнула вперёд, забралась на кровать рядом с ним и положила Афину ему на руки. Девочка устроилась у него на груди так естественно, что казалось — она всегда принадлежала этому месту, зевнула, положив крошечную ладошку на его грудь, словно знала, что вернулась домой.       Драко прижал её крепко, одной рукой обнимая Гермиону, другой — поддерживая Афину. В глазах защипало. Слёзы — горячие, внезапные — скатились по его щекам прежде, чем он успел их сдержать.       — Она моя, — прошептал он, потрясённый, голос хрипел. — Она правда моя.       Гермиона поцеловала его в плечо, положив ладонь ему на сердце.       — Она всегда была твоей, — пробормотала она, — но теперь… теперь никаких сомнений.       Драко посмотрел вниз на Афину, на серебряный медальон на её груди — тот самый, который он зачаровал собственноручно, вложив туда каплю своей крови и магию Гермионы во время ритуала, чтобы усилить защитные чары и семейную магию. Ночью он мягко светился золотым светом, пока руны на полу вспыхивали и затем гасли. Он не смел верить, что всё окажется таким настоящим, таким заметным.       Афина сонно моргнула, посмотрела на него и протянула ручку, слегка коснувшись его щеки.       — Папочка, — сказала она тихо.       Это все, что потребовалось.       Драко уткнулся лицом в её кудри и зарыдал — тихими, сотрясающими его рыданиями, которые вырывались откуда-то из самых глубин, где годами копились боль и одиночество. Одно слово. Папочка. Его называли множеством имён за всю жизнь. Его называли по-разному в жизни. Мало что означало искупление. Ещё меньше – любовь.       Гермиона поцеловала его в волосы, обнимая его так же крепко, как он держал Афину, — и они втроём сомкнулись в объятии, завершённые, цельные, такими, какими он никогда не смел себя представить. Это... это и была семья. Не созданная лишь кровью, но выбором, жертвой и чем-то куда более сильным.       Любовью.       Драко чуть сдвинулся, усаживая Афину удобнее у себя на коленях, так что сам смог опереться спиной о изголовье. Гермиона прижалась к нему. Слёзы начали высыхать, но воспоминания о пережитом всё ещё теплились в его душе. Он не мог перестать смотреть на Афину — будто если моргнёт, серебряные глаза исчезнут. Но нет. Они смотрели прямо на него — широко, с любопытством, с доверием.       Она была его.       Он прекрасно понимал, что единственное, что изменилось в Афине физически, — это глаза. Драко предполагал, что её первоначальный изумрудный цвет был единственной чертой Поттера, достаточно сильной, чтобы перебить генетику Гермионы. Если так, то Афина может считать себя счастливицей: она унаследует идеальное зрение Малфоев, и ей не придётся носить те ужасные очки, что были у Поттера.       Гермиона водила кончиками пальцев по его руке, очерчивая медленные круги, возвращая ему почву под ногами. Он чувствовал её взгляд — тот самый, наполненный такой нежностью, что слова становились излишними.       Он снова посмотрел на Афину, мягко убирая завиток волос со лба.       — Привет, маленький дракончик, — произнёс он тихо, голос всё ещё чуть охрипший от эмоций. — Ты, возможно, не понимаешь, насколько это важно. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала, хорошо?       Афина моргнула, медленно, серьёзно; её пальчик был прижат к губам, и она смотрела на него молча — той внимательной тишиной, какая бывает только у малышей.       — Я люблю тебя уже давно, — сказал Драко, проведя большим пальцем по её щеке. — Ещё до того, как ты впервые назвала меня папочкой. Ещё до того, как ты вообще стала смотреть на меня как на кого-то большего, чем просто маминого друга с мягкими волосами.       Гермиона тихонько фыркнула рядом с ним.       Драко улыбнулся, но взгляда от Афины не отвёл.       — Но теперь… теперь весь мир знает, что ты моя. А я хочу, чтобы ты знала: ты и твоя мама — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Вообще. Я никогда не думал, что со мной случится что-то подобное, или даже что я буду чувствовать себя так. Но теперь, когда я это знаю, я никогда вас не отпущу.       Он наклонился и поцеловал её в носик, заставив её хихикнуть и чуть поёрзать у него в руках.       — И на самом деле… мне нужна твоя помощь в одном очень-очень важном деле, — прошептал он, понижая голос до заговорщицкого шёпота.       Афина тут же насторожилась, распахнув глаза.       Он краем глаза посмотрел на Гермиону. Теперь она смотрела на него с подозрением, уголки её губ приподнимались.       Драко повернул Афину к себе и продолжил:       — Видишь ли, твоя мамочка? Она блестящая. Сильная. И слегка пугающая, когда злится...       — Драко, — игриво предупредила Гермиона.       — ...но она ещё и самый смелый человек, которого я когда-либо знал. Она красива — не только снаружи, но и внутри. Она добрая и верная. Лучший человек из всех, кого я встречал, и я всё пытаюсь понять, когда же самое подходящее время, чтобы задать ей один вопрос. Большой. Такой, который меняет всё.       Рядом с ним у Гермионы перехватило дыхание.       Драко улыбнулся Афине, которая переводила взгляд между ними двоими, явно наслаждаясь тем, что внимание принадлежит ей одной.       — И вот что я подумал, — сказал он, наклоняясь ближе, будто делился грандиозной тайной. — Сегодня позже я хочу попросить маму выйти за меня замуж. Но мне нужна твоя помощь, маленький дракончик. Потому что если ты спросишь вместе со мной, то, думаю, она точно скажет «да».       Афина наклонила голову.       — Мамуш?       — Верно. Замуж. Это значит, что я хочу быть с Мамой и с тобой навсегда. Я и так хочу, правда, но это как… официальное решение. И, может быть, будет красивое платье для тебя, и цветы, и торт, — добавил он с подмигиванием.       Афина ахнула.       — Тот?!       — Торт, — торжественно подтвердил Драко.       Гермиона рассмеялась, резко прикрыв рот рукой, пока в её глазах поднимались слёзы.       — Драко...       Он повернулся к ней, и сердце громко застучало у него в груди.       — Не сейчас, — мягко сказал он, касаясь её щеки. — Не раньше, чем мы сделаем всё как положено. Но скоро.       Её глаза заблестели ещё сильнее, когда она посмотрела на него — словно он был ответом на все её молитвы — а потом опустила взгляд на девочку, устроившуюся между ними.       — Скоро, — прошептала она, кивая. — Думаю, она скажет «да».       Драко снова посмотрел на Афину, которая сейчас играла с его пальцами и напевала себе под нос.       — Надеюсь, — сказал он, снова поднимая взгляд на Гермиону, в тысячный раз подумав, как же она прекрасна. — Потому что я лучше умру, чем буду жить в мире, где она не будет моей.