Глава 23

      Даже с задержанными Роном, Гринграссами и Флинтом Гермиона не чувствовала себя в безопасности. Аресты прошли слишком гладко — уж точно за этим скрывалось что-то ещё. В её жизни опасность всегда приходила волнами, она никогда просто не прекращалась. Но и Гарри, и Кингсли уверяли её, что опасности больше нет, что всё кончено. Только вот эти заверения мало что значили, когда страх всё ещё сидел в груди, как ледяной осколок.       Их слова, особенно слова Гарри, уже не имели для неё большого веса.       Очевидно, всех их уже допросили под Веритасерумом, и они выложили чудовищную историю о своих планах: похитить Гермиону, разыграть целую постановку, будто Драко — её похититель, а затем Рон должен был ворваться как трагический герой, убить Драко под видом защиты любимой и самообороны.       Но Астория вышла из-под контроля, когда план уже был запущен: она отправилась в кабинет Драко в последней попытке стать леди Малфой, поскольку совершенно не желала выходить замуж за Флинта. Её решение сорвало весь план, позволив Драко получить доступ к убежищу раньше, чем они были к этому готовы.       Теперь Астория не выйдет замуж ни за кого.       Лорд Гринграсс и Маркус Флинт были приговорены к пятидесяти годам в Азкабане по длинному списку обвинений: отмывание денег, сговор, похищение, пытки и покушение на убийство. Астории удалось избежать худшего благодаря показаниям её отца и тому факту, что она не предпринимала прямых действий. Она получила два года за соучастие — самое мягкое наказание из всех.       Драко, однако, добился судебного запрета на её приближение. Ей было запрещено приближаться менее чем на милю к нему, Гермионе, Афине и любым детям, которые могут появиться у него и Гермионы в будущем. Эта строка в магическом документе заставила горло Гермионы сжаться.       Но Рон? Он был последним, кого судили. Министерство хотело собрать как можно больше улик, чтобы построить неопровержимое дело, извлекая воспоминания Гермионы, Тео, Гарри, персонала больницы и даже лорда Гринграсса и Флинта, чтобы окончательно доказать его вину.       Гермиона не присутствовала ни на одном из предыдущих судов, но на суд Рона она хотела пойти. Ей нужно было обрести покой. Окончательный разрыв связей с мальчиком, которого она когда-то называла семьёй. Только тогда она сможет по-настоящему двигаться вперёд. Она подозревала, что Гарри тоже нуждался в этом.       Когда они вошли в мраморный атриум Министерства магии, их шаги растворились в гуле ведьм и волшебников, занятых своими делами. Гермиона почувствовала, как ладонь Драко мягко скользнула в её. Его присутствие рядом с ней было непоколебимым, и она наполнила лёгкие воздухом, о котором и не подозревала.       Они оставили Афину у её родителей часом ранее. Мама поцеловала её в щёку и сказала: «Положи конец этому, любовь моя». А отец молча сжал её плечо в знак поддержки.       Теперь они находились в безмолвном зале суда — таком, где тишина будто зудит под кожей. По периметру мерцали магические оковы, наложенные поверх защитных чар и заклинаний выявления лжи. Каждая скамья была занята. Репортёры. Авроры. Сотрудники Министерства. Несколько ветеранов Ордена. Гарри сидел в первом ряду, челюсть сжата, кулаки прижаты к коленям. Гермиона сидела рядом с Драко, её рука в его, а его большой палец рисовал медленные, успокаивающие круги по её коже.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — Что бы ни случилось, есть ты и я.       Она повернулась к нему, встретившись глазами, впитывая его спокойную силу и преданную любовь.       — Я тоже тебя люблю, Драко. Всегда.       И тогда двери открылись.       Рона ввели в зал — запястья закованы, по бокам два аврора с суровыми лицами. Он выглядел худее, бледнее, чем она его помнила, но огонь в его глазах был прежним. Никакого раскаяния. Только ярость.       Когда его взгляд скользнул по залу и остановился на Гарри, его губы скривились в отвращении.       — Рональд Билиус Уизли, — начала прокурор, её голос был ясным и звонким, — вы обвиняетесь в похищении, покушении на убийство, фальсификации доказательств и соучастии с известными преступниками. Как вы отвечаете на предъявленные обвинения?       Он выпрямился.       — Невиновен.       Зал взорвался шёпотом. Целая какофония.       — Он же часть золотого трио, он не мог этого сделать.       — Уизли — уважаемая семья, как это может быть правдой?       Судебный процесс начался со удара молотка Кингсли.       — Порядок!       Прокуратура затем разобрала доказательства и весь план до мельчайших деталей. Записанные под Веритасерумом воспоминания Гарри. Показания Тео и персонала больницы. Заявления Маркуса Флинта и лорда Гринграсса, оба подтверждавшие участие Рона. Даже слова Астории совпадали с выводами Министерства.       Но Рон не сломался.       Он кипел от злости.       Когда воспоминание Гермионы запустили — серебристые струи заклинания развернулись над залом, показывая, как Рон поднимает палочку на Тео, как её голос дрожит, когда она умоляет его остановиться — Рон сорвался.       — ДОСТАТОЧНО! — заорал он, рванувшись вперёд. Магические оковы вспыхнули, откинув его назад и на секунду заглушив крик, но ярость была неудержимой. — Кто-нибудь из вас вообще заботится о том, что я пережил?       Прокурор спокойно отступил назад, позволяя истерике развернуться на глазах у всех.       Рон повернулся к галерее, лицо его покраснело, исказилось.       — Я, блядь, воевал! Я был там! Я проливал кровь за этот мир — так же, как Гарри, так же, как она, — он ткнул пальцем в Гермиону. — Но всем плевать, да? Всегда был Гарри — Избранный. Гермиона — Самая Умная Ведьма. А я? Всего лишь напарник. Запасной.       Гермиона почувствовала, как воздух покидает её лёгкие. Гарри застыл, не двигаясь.       — Она была моей! — взревел Рон, голос сорвался. — Она должна была быть моей! Но нет, конечно же, Избранный получает её первым. А теперь счастливый конец достаётся Малфою? Ему? — голос его стал визгливым, жилы вздулись на шее. — Вы все теперь относитесь к нему как к святому, но он же, чёртов Пожиратель Смерти. Он тот, кто чуть не убил нас в школе! Но, конечно, все предпочитают забывать эту деталь.       Драко не шелохнулся. Лицо его было непроницаемым, словно высеченным из камня. Но Гермиона почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали её руку.       — Я заслуживал хоть чего-то, — выплюнул Рон, вновь оборачиваясь к судьям. — Чего угодно. Но вместо этого я злодей? Теперь я монстр?       В зале стояла мёртвая тишина.       Главный судья заговорил наконец, голос спокойный, как падающий снег.       — Мистер Уизли, этот суд не рассматривает ваши детские комплексы и несбывшиеся ожидания. Он рассматривает доказательства. Которые, в вашем случае просто неопровержимы.       Рон презрительно усмехнулся, тяжело дыша.       — Вы все слепы. Я сделал то, что должен был. Я восстанавливал равновесие. Она бы никогда меня не выбрала, пока рядом был Гарри.       Гермиона поднялась на ноги — тихо, но твёрдо.       Все головы повернулись к ней.       Её голос был ясным, ровным.       — Я не приз, который можно выиграть. Я не выбрала тебя, потому что не любила тебя, Рональд. Не так. И причинение боли другим никогда не изменило бы этого.       Он уставился на неё. На мгновение в его глазах что-то промелькнуло — возможно, отблеск того мальчика, с которым она росла. Но мгновение ушло, и всё сменилось горечью, слишком глубокой, чтобы её искоренить.       Авроры подошли ближе, чтобы снова удержать его.       Гермиона опустилась на место, сердце гулко билось.       Судебный процесс продолжался, но оправиться от этой вспышки было невозможно. Ущерб был нанесён не доказательствами, а самим Роном.       Приговор огласили спустя два часа: пятьдесят лет в Азкабане без права на досрочное освобождение.       Гермиона почувствовала, как дыхание вырвалось из ее груди в одном длинном, дрожащем выдохе, когда приговор прозвучал в зале суда.       Всё закончено.       Хаос возвращения в Англию, угрозы, предательства — всё вело к этому мгновению. Так долго она жила в состоянии постоянной настороженности, ожидая, что вот-вот случится очередной удар. Но теперь тяжесть, давившая на рёбра, начала уходить. Она могла просто жить.       Она потянулась к руке Драко, переплела пальцы с его. Его ладонь была устойчивой, тёплой, заземляющей. Символ будущего, которое она так отчаянно защищала — теперь надёжно лежало в её руке.       Гермиона не плакала. Она просто выдохнула — так, будто с того дня, как ступила вновь на британскую землю, задерживала дыхание. Теперь, наконец, она могла дышать.

***

      Железная дверь со скрипом распахнулась, и Гарри шагнул в коридор, выложенный толстыми зачарованными решётками и холодным камнем. В воздухе витал резкий холод, тот самый, что пробирает до костей и не отпускает.       Он нашёл Рона в последней камере, с закованными в кандалы руками, с отросшими рыжими волосами, с тусклыми и запавшими от заточения глазами. Он сидел на краю койки, пустым взглядом уставившись в пол.       Рон не поднял взгляд, когда Гарри подошёл. Лишь пробормотал:       — Пришёл попрощаться, пока меня в цепях не увели?       Гарри остановился за решёткой.       — Я пришёл сказать, что мне жаль.       Это привлекло внимание Рона. Его глаза вспыхнули, острые и налитые кровью.       — Тебе жаль?       Гарри кивнул, стиснув зубы.       — За всё. За то, что не рассказал тебе о Гермионе. Об Афине. За то, что позволил всему между нами гнить, вместо того чтобы столкнуться с этим прямо.       Рон медленно поднялся, цепи мягко звякнули.       — Ты хоть представляешь, что я чувствовал? Видеть, как два человека, которым я доверял больше всего, исчезают в тайне, которую я не должен был знать?       Горло Гарри сжалось.       — Это был один раз, Рон. Мы оба ошиблись. Это была одна ночь, много лет назад. Но Афина… она не ошибка. Я вёл себя так, будто она ошибка, и этот стыд будет со мной всегда. Но теперь? Она — лучшее, что когда-либо было в моей жизни, даже если я больше не её отец. Я не сказал тебе, потому что боялся потерять тебя и твою семью, и потому что знал — это сломает что-то в тебе и в Джинни. Я был трусом, и за это мне жаль.       Рон повернулся спиной к сырой стене. Тишина затянулась, а затем нарушилась, когда он снова заговорил.       — Ты был мне братом.       — Я знаю, — сказал Гарри хриплым голосом.       Голос Рона стал тихим и ядовитым:       — Но братья так не врут. Они не трахают женщину, которую любит их брат, а потом делают вид, что этого не было.       Лицо Гарри напряглось.       — И братья не планируют похищение этой женщины. Не пытают друзей. Не замышляют убийство.       Рон резко обернулся, глаза вновь вспыхнули.       — Я был зол! Ты не понимаешь, каково это — видеть, как ты всегда выходишь героем, спасителем, тем, кого все боготворят. А я? Я всегда был просто твоим помощником. Запасным. Очередным забытым Уизли.       — Я никогда не видел тебя таким, — сказал Гарри хриплым голосом. — Ты и Гермиона были теми, кто вытаскивал меня из тьмы каждый раз, когда я тонул. И я бы отдал всё, чтобы вернуться назад и исправить это до того, как всё разрушилось.       Рон долго смотрел на него. В его глазах смешались горе, ярость, предательство.       — Если ты так нас видел, так меня видел, тогда почему ты так со мной не обращался? Ты эгоист, Гарри. Ты получил славу. Ты получил мою девушку. Ребёнка. Будущее.       Гарри моргнул, слова пронзили его.       — Я ничего не получил, и всё потерял. А теперь, из-за того, что сделал ты, ты попадаешь в Азкабан.       Тяжесть этих слов упала между ними, как камень.       Рон, сдавшись, ударил кулаком по стене.       — Блядь!       Гарри подошёл ближе к решётке, глаза жгло.       — Мы оба позволили худшему в себе победить. Ты позволил своему гневу победить, а я позволил чувству вины заставить меня замолчать.       Он сунул руку в карман и протянул между прутьев старую фотографию из Норы. Трое друзей — молодые, залитые солнцем и улыбающиеся.       — Где-то там есть тот Рон, с которым я вырос, — тихо сказал Гарри. — Тот Рон, что на этой фотографии. Я надеюсь, однажды ты снова его найдёшь.       Рон не прикоснулся к снимку. Просто смотрел. Слёзы тихо стекали по его щекам.       — Значит, навещать меня в Азкабане не будешь? — спросил он, пытаясь звучать саркастично, но горечь исчезла. Осталась только боль.       Гарри покачал головой.       — Нет. Думаю, я уеду из страны.       Брови Рона поднялись в неверии.       — Сбегаешь, да? Как благородно. А как же твоя драгоценная дочь?       Гарри сглотнул, чувствуя комок в горле.       — Мне нужно время. Подальше от всего этого. Я не знаю, кто я. Думаю, никогда не знал. Так долго моя жизнь была посвящена спасению мира. Я всю жизнь был тем, кем все меня хотели видеть. А теперь мне нужно понять, чего хочу я сам.       Рон презрительно скривился.       — Чтобы ты мог сбежать, пока я гнию. Конечно.       Гарри тяжело выдохнул.       — Я надеюсь, ты найдёшь покой, Рон.       Рон не ответил. Просто отвернулся, усевшись обратно на койку — давая понять, что разговор закончен. Когда Гарри развернулся, ему почудилось, что Рон всхлипывает.