Часть 26

      Воздух на их вилле был пропитан жасмином, доносившимся с океана и смешивавшимся с густым ароматом ночных цветов. Гермиона едва успела рассмотреть панораму бирюзовых вод, искрившихся под лунным светом, как Драко одним взмахом палочки закрыл дверь и повернулся к ней — глаза потемнели от жажды, которая тлела весь вечер… да что там, весь день, через каждый украденный взгляд на церемонии, через каждое задержавшееся прикосновение на приёме.       — Наконец-то, — пробормотал он низко, почти рыча, медленно ослабляя галстук, не отводя от неё взгляда. Он подошёл ближе, вторгаясь в её пространство, его присутствие было всепоглощающим. — Я весь день ждал, когда останусь с тобой наедине, миссис Малфой.       Губы Гермионы изогнулись в улыбке, хотя сердце колотилось так сильно, что она была уверена — он слышит.       — Не сказала бы, что на приёме ты был особенно терпеливым.       Его ответная ухмылка была хищной, порочной.       — Это было ничто, — произнёс он, скользнув руками к её талии и притянув её вплотную, так чтобы она почувствовала, насколько он возбуждён, насколько сильно он её хотел. — Это я ещё вёл себя образцово. А вот это… это то, о чём я мечтал с той самой секунды, как ты проходила к алтарю, словно богиня.       Его пальцы нашли крошечные жемчужные пуговицы на спине её платья и начали расстёгивать их одну за другой — медленно, мучительно терпеливо, словно он разворачивал что-то бесценное, незаменимое.       — Скажи мне, Гермиона, — его голос опустился до хриплого, низкого тембра, от которого у неё подкашивались колени. Его горячее дыхание скользнуло по краю её уха. — Ты под этим платьем голая? Или ты выбрала что-то особенное, специально для меня?       Она вздрогнула, когда его костяшки пальцев коснулись её позвоночника, и дыхание у неё перехватило.       Он низко усмехнулся, его губы скользили невесомыми поцелуями по её шее, заставляя её вздрагивать от каждого касания.       — Я думал об этом весь день. На каждой речи, каждом танце, каждом тосте. Как снимаю с тебя это платье. Раздеваю тебя догола. Заставляю кричать моё имя, оставаясь только в украшениях Малфоев и твоём обручальном кольце.       Дыхание Гермионы участилось, когда ткань ослабла, и платье скользнуло по ее телу шелестом шелка и кружева, собираясь у ее ног, словно морская пена.       Драко замер. Его дыхание сбилось, всё тело напряглось, когда он окинул её взглядом. Сначала он не прикасался к ней — просто стоял, впитывая её, словно умирающий от жажды, с глазами, пылающими необузданным желанием.       — Мерлин, Грейнджер, — хрипло выдохнул он, голос грубый и почтительный. — Ты моя. Наконец-то, блядь, моя.       Она стояла перед ним в нежном белом кружеве — крошечном комплекте белья, который одинаково сочетал в себе невинность и грех. Полупрозрачные вставки открывали манящие проблески кожи, шёлковые ленты скользили по её изгибам, словно шёпот обещаний. На её предплечьях всё ещё были кружевные перчатки, идеально подходившие к белью, и в этом образе она выглядела как воплощённая эфемерная фантазия.       Его взгляд пожирал её, медленно скользя от округлости груди, едва удерживаемой кружевом, вниз по плоскому животу — к вершине её бёдер, где прозрачная ткань не оставляла ровным счётом ничего для воображения.       — Чёрт возьми, Гермиона… — его голос был хриплым, благоговейным рычанием, а руки сжались в кулаки по бокам, будто ему требовалось всё самообладание мира, чтобы не сорвать с неё это бельё прямо сейчас. — Ты меня убиваешь. Ты носила это весь день под свадебным платьем? Пока я стоял рядом с тобой, пытаясь быть джентльменом?       Её губы изогнулись в озорной улыбке, уверенность подогревалась голодом в его глазах.       — В этом и был смысл, муж.       Что-то дикое вспыхнуло на его лице при этом слове.       — О, детка, — выдохнул он, его голос опустился до опасного мурчания. — Ты даже не представляешь, что это со мной делает. Услышать, как ты так меня называешь. — Он шагнул ближе, заставляя её пятиться к кровати. — Сегодня я заставлю тебя умолять, жена. Заставлю забыть собственное имя, пока ты не сможешь произнести только моё.       Гермиона ахнула, когда он поцеловал её жестко, требовательно, его рот захватывал её с почти болезненной силой. Его руки жадно скользили по шёлку и кружеву, изучая каждый изгиб, каждую линию её тела, оставляя на ней свой невидимый след.       Он уложил её на кровать удивительно мягко, нависая над ней, глаза пылали серебристым огнём. Его пальцы медленно, мучительно прослеживали полупрозрачные вставки её белья, следовали за шёлковыми ленточками, за ажурными краями кружева.       — Ты чувствуешь, как у тебя сердце бешено стучит? — прошептал он у её горла, его зубы скользнули по чувствительной коже. — Это из-за меня. Всё из-за меня. — Его ладонь легла на её живот, медленно опускаясь ниже, ниже, пока его пальцы не коснулись края кружева, едва прикрывающего её киску. — Я буду трогать тебя, пока ты не начнёшь дрожать. Пока ты не промокнёшь насквозь, пока не отчаяешься и не будешь умолять меня трахнуть тебя.       — Драко… — голос Гермионы сорвался на стон, когда его пальцы провели по краю кружева — так близко к тому месту, где она нуждалась в нём, но всё ещё не касаясь.       — Скажи это, — потребовал он, его губы почти касались её, но он не целовал. — Скажи, что ты моя.       — Я твоя, — прошептала она. — Всегда. Навсегда твоя.       — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — прорычал он, его голос был хриплым и опасным, когда его пальцы наконец — наконец — надавили на неё через тончайшую ткань. — Зная, что ты надела это только для меня? Что ты тоже думала об этом моменте?       В ответ она только содрогнулась, выдохнув прерывистый стон, когда его пальцы нашли её клитор через ткань и начали водить медленными, сводящими с ума кругами.       — Драко, пожалуйста…       — Скажи ещё раз, — потребовал он тихо, его губы едва касались её. — Скажи, что ты моя.       — Я твоя… — простонала Гермиона, выгибаясь ему навстречу, пытаясь добиться большего трения. — Я твоя, Драко. Пожалуйста, трахни меня…       Его самообладание лопнуло. С диким рыком он разорвал на ней тонкое бельё — кружево трещало в тишине виллы почти непристойно. Его рот тут же заменил каждый оборванный кусочек ткани: поцелуями, укусами, грязными обещаниями, шепчущимися ей в кожу.       Он встал, чтобы раздеться, практически разрывая рубашку на себе, стягивая штаны и боксеры одним движением, пока не оказался перед ней полностью обнажённым — его член стоял твёрдый, толстый, тяжёлый, касаясь живота и истекая семенем.       Гермиона не смогла сдержать восторженный стон, вырвавшийся у нее при виде его — при виде своего имени, вытатуированного на его сердце, при виде этого идеального образца мужчины, с его мускулами и опасной грацией, смотрящего на нее так, будто она была единственным, что имело значение в мире.       Он принадлежал ей. Так же, как она принадлежала ему.       — Идеальная маленькая ведьма, — прорычал он, снова нависая над ней, закрывая её собой, будто создавая вокруг неё клетку из собственного тела. — Моя жена. Моя родственная душа. И я проведу каждую ночь нашей жизни, доказывая тебе это.       Она тихо захныкала, когда он целовал её шею, спускаясь к ключице, его руки мяли её грудь, большие пальцы водили по соскам, пока те не затвердели, болезненно требуя внимания.       — Эти охуенные сиськи… — пробормотал он благоговейно, взяв её правый сосок в рот, жадно пососав, а затем прикусив чувствительный кончик.       Гермиона тихо застонала под ним, выгибаясь над кроватью.       — Драко, пожалуйста… ты мне нужен.       — Твоя идеальная пизда нуждается во внимании, детка? — промурлыкал он, отпуская её сосок с влажным хлюпающим звуком. — Может, киска моей жены жаждет меня?       Гермиона отчаянно закивала, не в силах подобрать слова.       — Да, Драко, пожалуйста!       Он поднялся и поцеловал её глубоко, жадно, будто поглощая её, проглатывая её стоны, а затем отстранился и начал тот медленный путь вниз, которого она так жаждала. Его рот поклонялся каждому сантиметру её тела — снова возвращаясь к округлостям её груди, доводя её до безумия, спускаясь по мягкой линии живота, слегка покусывая её тазовые кости, заставляя её дрожать под прикосновением его губ.       — Драко… — простонала она, её бёдра беспокойно дёрнулись.       — Терпение, детка, — пробормотал он, устраиваясь между её бёдер и разводя их шире. Он поднял взгляд, серебристые глаза горели одержимой жаждой. — Я знаю, чего ты хочешь. И я тебе это дам. Но сегодня ты не сдерживаешься. Я хочу слышать всё, Гермиона. Каждый вдох, каждый крик, каждый грязный стон. Хочу, чтобы ты кричала так громко, чтобы тебя услышали на соседней вилле.       Его язык без предупреждения скользнул по ее клитору, и Гермиона резко выгнулась на кровати, из ее горла вырвался сдавленный стон.       — Блять, да, — простонал Драко ей между бёдер, вибрация его голоса заставила её захныкать. Он крепко схватил её бёдра, раздвигая их ещё шире. — Вот так, любимая. Уже такая мокрая для меня. Моя идеальная ведьма, моя родственная душа. Ты на вкус как рай, и я никогда не перестану тебя хотеть.       Его язык безжалостно ласкал её — медленные, дразнящие движения сменялись быстрыми, жёсткими касаниями по её клитору, от которых у неё темнело в глазах. Он простонал в неё, когда её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, заставляя её двигаться у него на лице.       — Оседлай мой рот, — рявкнул он приглушённо, его голос глухо вибрировал между её бёдер. — Бери то, что тебе нужно. Используй меня, Гермиона. Трахай моё лицо.       Гермиона была за гранью слов, за гранью мыслей. Её крики отражались в стенах виллы, пока она двигала бёдрами, скользя на его языке, гоняясь за наслаждением, которое поднималось внутри неё невыносимо высоко. Когда он обхватил её клитор губами и сильно пососал, одновременно погружая в неё два пальца и изгибая их так, чтобы попасть в идеальное место, она взорвалась.       Она закричала его имя, всё её тело содрогалось, когда оргазм пронёсся по ней разрушительной волной. Драко держал её сквозь каждую вспышку, стонал, будто её разряд был и его тоже, его язык всё ещё нежно работал между её бёдер, проводя её через последующие толчки удовольствия.       Только когда она, обмякшая и дрожащая, снова упала на простыни, он наконец поднялся вверх по ее телу; её губы блестели от возбуждения, глаза были дикими и голодными.       Он поцеловал её жёстко, позволяя ей почувствовать собственный вкус на его языке, а затем горячо прошептал ей на ухо:       — Это первый, миссис Малфой. А теперь я трахну тебя так, что ты не сможешь помнить ничего, кроме моего имени.       И затем он наконец — наконец — вошёл в неё, срываясь на стон, будто вырванный из самой души, заполняя её полностью одним плавным толчком.       — Блядь… — выдохнули они в унисон, лбы прижались друг к другу, дыхание рваное, тяжёлое.       — Такая тугая… — простонал он, замерев на мгновение, давая ей привыкнуть. — Такая идеальная. Созданная для меня. Только для меня.       — Двигайся… — простонала она, обвивая его талию ногами, притягивая его глубже. — Драко, пожалуйста, двигайся…       Он так и сделал. Он задал глубокий, плавный ритм, проникая в каждую идеальную точку внутри неё, заставляя её кричать с каждым толчком. Его рот нашёл её рот, поглощая её стоны, а руки собственнически блуждали по каждому сантиметру её кожи.       — Моя, — прорычал он ей в губы. — Моя жена. Моя навсегда.       — Твоя… — прохрипела она, её ногти впились ему в плечи, оставляя глубокие полумесяцы. — Всегда твоя — о боже, Драко, вот так...       Он изменил угол, попадая в ту точку, от которой у неё каждый толчок взрывал звёзды перед глазами, и она снова разорвалась — её влагалище сжалось вокруг него, сильное, пульсирующее, выбив из неё пронзительный крик.       Драко последовал за ней через мгновение, с ревом погрузившись глубоко в неё, кончая, изливаясь в неё горячими, пульсирующими волнами. Он прижался лбом к её лбу и хриплым голосом прошептал:       — Моя. Навсегда и всегда моя.       Она дрожала, её тело вибрировало от наслаждения, но Драко не собирался останавливаться. Даже близко. Всё ещё глубоко внутри неё, уже снова твердея, он прикусил её скулу, и его голос был хриплым, полным обещания.       — Ты же не думала, что я на этом закончу?       Гермиона слабо рассмеялась, уже наполовину потеряв связь с реальностью.       — Драко, я не думаю, что смогу…       — Сможешь. — Его бёдра медленно, намеренно двинулись, заставляя её резко вдохнуть. — Ты теперь моя жена. А моя жена не ложится спать, пока я не выжму из неё каждый крик, каждый стон, каждую каплю удовольствия её прекрасного тела. Ты примешь меня снова. И снова. И снова. Пока не сможешь ничего, кроме как просить о большем.       Её веки дрогнули, но он крепко схватил её за подбородок, заставив встретиться с его пылающим взглядом.       — Не отключайся, Гермиона. Я хочу видеть каждую искру, каждый вздох, каждую дрожь. Хочу наблюдать, как ты разваливаешься снова и снова. Хочу владеть каждым звуком, который ты издашь этой ночью.       Его губы накрыли её — мягче, нежнее — но его бёдра двигались с неизбежной, непреклонной силой. Он изменил угол, попадая точно туда, глубоко, где её тело сводило судорогой, толкая её к очередному пику, даже несмотря на то, что она была уверена, что больше уже не сможет. — Вот так, детка, — прошептал он ей в губы, наблюдая за её лицом, пока удовольствие снова поднималось внутри неё. — Дай мне ещё один. Я чувствую, как ты снова сжимаешься вокруг меня. Твоя жадная маленькая пиздочка хочет ещё, да?       Когда она кончила снова — с сорванным, хриплым криком, её влагалище ритмично сжималось вокруг него — он простонал глубоко, прижимая её крепче к себе.       — Вот так. Блядь, да. Кончай на моём члене ещё раз. Ты как наркотик, детка. Мне никогда не будет достаточно того, как ты разваливаешься для меня.       Третий оргазм оставил её обмякшей и дрожащей, её тело блестело от пота, кудри растрепались, словно ореол вокруг раскрасневшегося лица. Драко ухмыльнулся, глядя на неё сверху, его глаза потемнели от удовлетворения, и он нежно отодвинул влажные пряди с её лица.       — Три, — пробормотал он, и его голос превратился в тихое мурлыканье. — Мне нужно минимум шесть, прежде чем я позволю тебе закрыть глаза.       Ее глаза расширились, все еще затуманенные от удовольствия.       — Шесть?       Он низко, мрачно усмехнулся, звук прокатился по его груди, пока он медленно выходил из неё, заставив её жалобно всхлипнуть от потери. Он начал скользить вниз по её телу, оставляя влажные поцелуи на груди, между рёбрами, по мягкому изгибу её живота, прежде чем устроиться между её бёдер.       — Как минимум, — подтвердил он, его дыхание обжигало её сверхчувствительную кожу. — Сегодня ты — моя. Чтобы поклоняться. Чтобы разрушать. Чтобы любить так, что завтра ты не сможешь ходить. — Его серебристые глаза поднялись к её глазам — голодные, порочные. — У нас медовый месяц, миссис Малфой. Нам остаётся только трахаться, пока мы оба не сможем пошевелиться.       Его рот опустился на её распухшую, чувствительную киску без предупреждения — безжалостно и дразняще. Его язык скользил по её влажным складкам, пробуя их общий вкус. Она была настолько чувствительна, что каждое касание отзывалось усиленной, электрической вспышкой. Она извивалась под ним, хватая простыни, не в силах убежать от переполняющего удовольствия.       — Драко, я не могу — это слишком — о боже!       Но он не остановился. Он сомкнул губы вокруг её клитора и начал сосать, одновременно вгоняя в неё три пальца, глубоко, резко, изгибая их именно там, где нужно. Она закричала его имя, когда четвёртый оргазм пронзил её, бёдра дрожали вокруг его головы, а из неё хлынуло, заливая его лицо.       Драко удовлетворённо застонал, и продолжал ласкать её языком, пока её тело ещё отзывалось последними толчками наслаждения, его губы и подбородок блестели.       — Четыре, — сказал он самодовольно, облизывая губы, как сытый кот. — И ты на вкус как мёд и грех, миссис Малфой. Просто восхитительно.       Прежде чем она смогла вдохнуть, прежде чем её тело успело спуститься с вершины, он поднял её и усадил на свои колени с поразительной силой. Она оседлала его, мягкая, обмякшая, пока он удерживал её, направляя на свой твёрдый член.       — Оседлай меня, любимая, — горячо прошептал он ей в ухо, его руки крепко обхватили её бёдра, направляя. — Покажи, как сильно ты меня хочешь. Как сильно тебе нужен член твоего мужа.       Её руки опёрлись о его широкую грудь, слабые, дрожащие, и она опустилась на него с прерывистым криком, принимая его до самого конца. Угол был сокрушительным — так глубоко, что она чувствовала его повсюду.       — Блядь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, пальцы вонзились ей в бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. — Посмотри на себя, берёшь меня так глубоко. Такая жадная для меня. Моя идеальная маленькая жена, скачущая на моём члене так, будто создана для этого.       Она двигалась инстинктивно — вращая бёдрами, прыгая на нём всё отчаяннее. Темп стал сумасшедшим, голодным. Её грудь подпрыгивала при каждом движении, а ногти оставили кровоточащие красные полосы на его груди, пока она использовала его ради собственного удовольствия.       — Вот так, детка, — прорычал он, одной рукой поднимаясь к её груди, грубо сжимая её, защипнув сосок между пальцами. — Трахай себя на моём члене. Бери, что хочешь. Используй меня.       — Драко, о чёрт, я сейчас… — её слова растворились в бессвязных стонах, когда он начал двигаться ей навстречу, входя так глубоко, что казалось невозможным.       — Кончи для меня, — приказал он, его большой палец нашёл её клитор и начал водить по нему уверенными, отточенными кругами. — Кончи на моём члене, Гермиона. Дай мне почувствовать, как твоя идеальная киска сжимает меня.       Она взорвалась с криком, всё её тело содрогнулось, когда пятый оргазм пронёсся через неё. Её киска сжалась вокруг него, выжимая его, и Драко уткнулся лицом в её шею, стонал её имя, как молитву, позволяя ей прожить каждую волну до конца.       Когда она обмякла на его груди — совершенно измождённая, дрожащая — он удерживал её какое-то время, прижимая к себе, целуя её плечо, шею, шепча слова восхищения на покрытую потом кожу. Затем, с порочной улыбкой, он осторожно снял её с себя и перевернул на живот.       — Пять, — произнёс он, голос хрипел от желания, пока он целовал одну её ягодицу, затем вторую. — Ещё один, любимая. Всего один — и, возможно, я позволю тебе поспать.       Гермиона рассмеялась, уткнувшись лицом в подушку, её тело словно высохло.       — Ты ненасытный.       — Только с тобой, — прошептал он, устраиваясь позади неё. Он схватил её бёдра, приподнял их немного, выставляя именно так, как хотел. Затем он вошёл в неё сзади — одним медленным, глубоким толчком, заставив обоих простонать.       Этот раз был другим; медленнее, почти благоговейнее, но не менее интенсивным. Он двигался намеренно, будто наслаждаясь каждым её звуком, каждой дрожью, проходящей по её измученному телу. Его руки скользили собственнически: сжимали её бёдра, поднимались по позвоночнику, запутывались в её волосах.       — Моя ведьма, — прорычал он, подчёркивая каждое слово глубоким толчком, от которого она вскрикнула.       — Моя родственная душа. — Ещё один толчок, на этот раз сильнее.       — Моё навсегда. — Он наклонился над ней, прижав грудь к её спине, одна рука скользнула вперёд, находя её сверхчувствительный клитор. — Моя жена.       Комбинация его члена, попадающего в ту идеальную, глубокую точку внутри неё, и его пальцев, работающих на её клиторе, была слишком сильной. Несмотря на усталость, несмотря на то, что она была уверена, что в ней больше не осталось сил, Гермиона почувствовала, как снова поднимается к последней вершине.       — Драко… я не могу… это слишком…       — Можешь, — хрипло прошептал он ей в ухо, его голос был сорван эмоциями и желанием. — Ещё один, детка. Дай мне ещё один. Позволь мне увидеть, как ты разваливаешься для меня в последний раз.       Когда она кончила в шестой раз, слёзы потекли по её лицу — волны наслаждения накрывали её снова и снова, слишком мощные, чтобы выдержать. Её киска пульсировала вокруг него, сжимаясь ритмично, и Драко зарычал — её освобождение вызвало его собственное.       — Гермиона! — Он вонзался в неё дико, хаотично, сбиваясь с ритма, когда кончал, изливаясь в неё с гортанным криком. Всё его тело содрогалось от силы оргазма, и его магия вспыхнула наружу взрывом серебристого света — окна дрогнули, воздух потрескивал от электричества.       Они рухнули на кровать, дрожа и жадно хватая ртом воздух. Комната наполнилась ароматом секса, пота и затяжным гулом исчерпанной магии.       Драко аккуратно вышел из неё и сразу притянул её к себе, перевернув их на бок. Он поцеловал слезинки, стекающие по её раскрасневшимся щекам, его прикосновения были теперь бесконечно нежными.       — Ты невероятная, — прошептал он, накрывая их шёлковой простынёй. — Абсолютно идеальная. — Он поцеловал её висок, закрытые веки, кончик носа. — Ты в порядке? Я был слишком груб?       — Нет, — пробормотала она у него на груди, уже наполовину спящая, тело полностью истощённое, полностью довольное. — Идеально. Ты идеальный.       Он тихо усмехнулся, гладя её по спине успокаивающими движениями.       — Шесть, — пробормотал он, его голос стал мягче, в нём слышались и нежность, и озорство. — Идеальное количество детей для нас, как думаешь?       Гермиона слабо фыркнула у него на груди, слишком уставшая, чтобы ответить, но всё же умудрилась слабо хлопнуть его по руке. Её тело лежало на нём так естественно, будто они были созданы подходить друг другу.       Драко улыбнулся, запечатлев на её макушке долгий поцелуй, продолжая поглаживать её по спине медленными, успокаивающими круговыми движениями. Её дыхание постепенно выровнялось, тело обмякло и отяжелело, когда сон овладел ею.       — Ты всё для меня, Гермиона, — прошептал он ей в волосы, голос был густым от эмоций. — Моя жена, моя родственная душа, моё спасение. И я проведу всю жизнь, доказывая это тебе. Каждый день. Пока мы живы.       Во сне она издала тихий, довольный звук, ещё сильнее прижимаясь к нему, и Драко только крепче обнял её, защищая, укутывая собой. Через открытые окна он слышал тихий шум волн, разбивающихся о берег, далёкий щебет ночных птиц, шелест пальмовых листьев на тёплом ветру.       Но всё это не имело значения. Совсем ничего не имело значения, кроме женщины в его руках — блестящей, прекрасной, невероятной женщины, которая выбрала его, вышла за него, подарила ему будущее, которого он, как он думал, никогда не заслужит.       Драко Малфой много лет верил, что он не подлежит искуплению, что он недостоин любви, недостоин счастья.       Но Гермиона Грейнджер — нет, Гермиона Малфой — доказала ему обратное, всеми возможными способами.       И когда сон наконец овладел им тоже, с женой в объятиях, под серебристым светом луны и шепотом волн, служивший им колыбельной, Драко улыбнулся.

***

      Морской бриз проникал сквозь открытые ставни, принося аромат соли и гибискуса. Первые лучи рассвета окрасили виллу в золотой свет, пролившись на спутанные простыни, где Гермиона лежала, раскинувшись на груди Драко, с растрепанными кудрями и приятно ноющей усталостью в теле.       Он пошевелился под ней, инстинктивно обвив рукой её талию и притягивая ближе. Его губы коснулись её виска, и он пробормотал хрипло, голосом мужчины, всю ночь поклонявшегося её телу:       — Доброе утро, миссис Малфой.       Гермиона сонно улыбнулась, проводя пальцами по его груди, лениво обводя линии рельефных мышц и обводя круги вокруг букв своего имени, вытатуированных над его сердцем.       — Доброе утро, муж.       Грудь Драко дрогнула от низкого, довольного смешка.       — Мерлин, как же мне нравится это слышать. — Его большой палец лениво скользнул по её бедру, собственнически и мягко, несмотря на следы, что он оставил на её теле прошлой ночью. — Хотя, полагаю, мне стоит извиниться. Я мог быть немного… чересчур увлечён. Не давал тебе спать всю ночь, трахая тебя до беспамятства.       Она тихо рассмеялась, голос хрипловатый и откровенно порочный.       — Ты говоришь так, будто сожалеешь об этом.       — Ни за что, — ухмыльнулся он, наклоняясь, чтобы поцеловать её волосы, вдыхая её запах. — Но я пойму, если ты наложишь на меня проклятие, когда попытаешься встать и осознаешь, насколько основательно я тебя измотал. Твоя прекрасная маленькая киска, должно быть, ужасно болит, детка.       Гермиона подняла голову, и в её уставших, но искрящихся янтарных глазах вспыхнуло озорство.       — Не волнуйся. У меня есть способы уравнять счёт.       Прежде чем Драко успел спросить, что она имеет в виду, она сместилась, скользя вниз по его телу медленно, нарочно дразняще. Его дыхание перехватило, когда она прижалась к его метке истинной пары долгим, влажным поцелуем, проводя языком по каждой букве своего имени, выжженного над его сердцем.       — Гермиона… — Его голос уже сорвался на хрип, пока она продолжала свой путь вниз, осыпая поцелуями рельеф его пресса, проводя языком по линиям между мышцами.       Когда её губы коснулись основания его члена — уже твёрдого и прижатого к его животу — он резко втянул воздух сквозь зубы, его рука инстинктивно сжала простыню.       — Блядь, любимая… тебе не нужно… ты же, должно быть, устала.       — Я хочу, — мягко перебила она, поднимая глаза. Они были тёмными от желания. — Ты всю ночь поклонялся мне, заставлял меня кончать снова и снова, пока я не потеряла способность ясно мыслить. Позволь мне отплатить тем же, муж.       Её рот почти наполнился слюной, когда она увидела его — толстый, твёрдый, блестящий от предсеменной жидкости, головка тёмно-красная от нужды. Она одобрительно застонала, обхватывая его у основания рукой и беря в рот, её губы неприлично растягивались вокруг его толщины.       — Ебучий Салазар, Гермиона, — голова Драко откинулась на подушки, вырвался сдавленный стон, его бёдра дёрнулись сами собой.       Её язык скользнул вдоль толстой жилы на нижней стороне его члена, движение мучительно медленное, нарочито мучительное. Она брала его глубже, сантиметр за сантиметром, смакуя, как его тщательно удерживаемое самообладание рассыпалось от каждого её касания.       — Вот так, детка, — хрипнул он, голос сорвался, когда она втянула щёки и начала сосать. Его руки беспомощно спутались в её диких кудрях, но он заставил себя не направлять её, не толкаться, позволяя ей задавать темп, хотя это его убивало. — Моя прекрасная, идеальная жена. Блядь, этот рот… ты меня к чёртовой матери уничтожишь.       Гермиона удовлетворенно замурлыкала вокруг него, и вибрация вырвала из его горла грязнейшее ругательство. Его пресс напрягся, бёдра дрогнули, когда он отчаянно пытался не потерять контроль.       Он заставил себя посмотреть вниз, и увиденное почти добило его на месте — его жена, его жена, с губами, обхватившими его член, с этими потрясающими янтарными глазами, впившимися в него взглядом, будто бросая вызов, будто подталкивая его сорваться, потерять контроль.       — Посмотри на себя, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, его бёдра дёрнулись, хотя он изо всех сил пытался оставаться неподвижным. — Посмотри на мою идеальную маленькую жену, которая сосёт мой член так, будто голодала по нему. Ты это любишь, да, детка? Любишь, когда мой член в твоём прелестном ротике?       Она застонала вокруг него в согласии, беря его ещё глубже, расслабляя горло, пока её нос почти не коснулся его таза.       — Блядь! — его контроль трещал по швам, голос сорвался. — Моя. Моё ёбанное всё. Позволь мне кончить в твою тугую глотку, детка, пожалуйста… о, блядь…       Когда она сглотнула, обхватив его, её горло сжалось вокруг головки его члена, и самообладание Драко полностью рассыпалось. С надломленным, хриплым стоном он кончил резко, глубоко, заполняя её горло горячими толчками. Всё его тело дрожало, пальцы вцепились в её волосы, а удовольствие застилало ему глаза.       Гермиона проглотила каждую каплю, затем мягкими, кошачьими движениями облизала его дочиста, прежде чем выпустить его изо рта с непристойным чмоком. Она поцеловала его, поднимаясь вверх по телу — бедро, пресс, грудь, челюсть — и устроилась у него под боком с самодовольной, удовлетворённой улыбкой.       — Доброе утро, муж, — прошептала она, голос хриплый от удовольствия.       Драко простонал, всё ещё пытаясь отдышаться, сердце колотилось о рёбра. Он потянул её на себя и поцеловал яростно, жадно, чувствуя на её языке вкус самого себя — и ему было совершенно наплевать.       — Лучшее, блядь, утро в моей жизни, — хрипнул он ей в губы, его руки скользнули вниз, сжимая её задницу по-хозяйски. — И если ты думаешь, что я выпущу тебя из этой кровати сегодня…       Он резко перевернул их, прижимая её под собой. Его губы скользнули к её уху, а голос опустился до того тёмного, опасного мурлыканья, от которого у неё побежали мурашки.       — Тебе сейчас больно? Подожди до заката, детка. К тому времени, как я закончу с тобой сегодня, ты неделю ходить не сможешь. Я выебу тебя в каждой комнате этой виллы. На каждой поверхности. Заставлю кончить столько раз, что ты будешь умолять остановиться — и тогда заставлю кончить ещё раз, только чтобы услышать, как ты кричишь моё имя.       — Драко! — Она захихикала, когда он поцеловал ее в нос, затем в щеки, а затем снова захватил ее губы в обжигающем поцелуе, который обещал, что он имел в виду каждое грязное слово.       — Ммм, — хищно ухмыльнулся он. — Но, пожалуй, сначала я должен накормить свою жену. А если моя жена у нас слегка… разболелась после всего этого…       Она только кивнула, слишком растрёпанная от удовольствия, чтобы говорить.       — Тогда то, что я запланировал, идеально.       Прежде чем она успела возразить, он подхватил её на руки, неся на руках, будто она ничего не весила. Гермиона взвизгнула, наполовину смеясь, наполовину возмущаясь.       — Драко! Поставь меня!       Он поцеловал её в висок, полностью игнорируя протесты.       — И упустить выражение твоего лица, когда я понесу свою прекрасную, измотанную жену к бассейну? Никогда.       Вилла располагала бассейном-инфинити, чья гладь блестела в утреннем солнце, будто частная полоса воды растворялась в бирюзовом море за его краем. Драко осторожно поставил её на край, и Гермиона с удивлением и возмущением наблюдала, как он нырнул в воду голышом, и вода описывала идеальную дугу.       — Давай же, миссис Малфой! — позвал он, ухмыляясь ей.       Гермиона не смогла устоять и прыгнула следом. Через несколько секунд они уже смеялись и плескались в прохладной воде, совершенно обнажённые, утреннее солнце играло бликами на их влажной коже.       — Драко! — ахнула Гермиона, захлёбываясь смехом, когда он окунул её под воду и тут же легко поднял обратно.       — Гермиона! — поддразнил Драко, прижимая её к себе, пока вода стекала по их телам. — Не верю, что ты моя. Вся моя.       Гермиона закатила глаза, но улыбка, которую она не смогла скрыть, выдала её.       — И я не могу поверить, что ты — мой.       Они задержались в бассейне, пока восхитительный запах завтрака не позвал их внутрь. Один из домашних эльфов виллы приготовил угощение: тропические фрукты, свежие круассаны и дымящиеся кружки кофе, аккуратно расставленные на веранде.       Драко снова поднял Гермиону на руки, неся её к вилле, будто она была королевой.       — Завтрак, любовь моя. И клянусь, если понадобится, я буду кормить тебя со своей тарелки. Ты слишком вкусная, чтобы позволить голоду взять над тобой верх.       Гермиона рассмеялась, обвив руками его шею, когда он усадил её за стол.       — Много же у тебя наглости для человека, которого уже как следует избаловали.       — Я беру то, что хочу, — сказал Драко, отводя с её лица мокрую прядь. — И я хочу тебя.       Гермиона закатила глаза, всё ещё смеясь, но её сердце наполнилось тёплой нежностью — лёгкая близость, игривые поддразнивания, то, как он смотрел на неё, будто она была единственным человеком в мире.       Утро медленно перетекло в полдень, наполненное украденными поцелуями, лёгкими брызгами воды, общими кусочками манго и тем, что Драко настаивал каждый раз относить Гермиону обратно в бассейн после каждого блюда.       К тому времени, когда солнце поднялось высоко, Гермиона была слегка залитая солнцем, сладко усталой и полностью влюблённой, лежа с ним на лежаке у бассейна. Драко, самодовольный и удовлетворённый, склонился, чтобы поцеловать её плечо. Она улыбнулась ему, а затем перевела взгляд на саму виллу. Она была словно из сна или как на страницах журнала. Вилла возвышалась на утёсе над полосой бирюзового моря, с собственным бассейном и тропинкой, ведущей прямо к белоснежному пляжу. Тихая, уединённая, закрытая от всего мира. Это было место, где они могли просто быть. Без ожиданий. Без вмешательств. Только они.       Драко снова пошевелился на лежаке, прижимаясь к ней и покрывая её ключицу медленными, ленивыми поцелуями.       — Я должен тебя предупредить, — протянул он, его губы скользили по её коже. — У меня есть одно строгое правило для этого медового месяца.       Гермиона выгнула бровь.       — О? И какое же?       Его улыбка стала откровенно греховной.       — Тебе нельзя носить одежду. Вообще. Всю неделю.       Гермиона шлёпнула его по плечу, хотя смех выдал её с головой.       — Ты совершенно невыносим.       — Ммм. Ты всё время это повторяешь, — поддел он, проводя рукой по её бедру. — И всё же вот ты здесь: замужем за мной, заперта на острове и, как удобно, с чемоданом, в котором нет ни одной вещи, не одобренной мной.       Глаза Гермионы расширились.       — Я не думала, что ты всерьёз, когда сказал, что собрал чемодан за меня!       — Я убрал половину твоих вещей перед отъездом и заменил тем, что хотел. Да, я виновен, — признался он без малейшего стыда, серые глаза блеснули озорством. — Не волнуйся, книги я положил. Приоритеты, Грейнджер.       Гермиона покачала головой, хотя улыбку скрыть так и не смогла.       — Ты неисправим.       Он перекатил её на спину, опираясь руками по обе стороны от неё. Его ухмылка смягчилась, стала нежной.       — И безнадёжно в тебя влюблён. А это значит, что ближайшие семь дней я намерен доказывать это. Снова. И снова.       Дни на Сейшелах вошли в собственный ритм: время растворялось в золотых утрах, солнечных полуднях и ночах, проведённых под звёздами и спутанными в простынях.       На второе утро Драко настоял на том, чтобы принести Гермионе завтрак в постель, хотя «завтрак» оказался скорее шампанским, чем едой, и к тому времени, как круассаны остыли, Гермиона уже лежала под ним, задыхаясь от смеха, а её протесты насчёт крошек были благополучно забыты.       — Ты нелеп, — отчитала она позже, и ее волосы развевались на ветру, когда она отдыхала у бассейна.       — Нелепо предан, — поправил Драко, вытягиваясь рядом с кошачьей грацией. Он окунул пальцы в воду и брызнул на её обнажённые ноги. — И нелепо доволен тем, что ты следуешь моему правилу «никакой одежды».       Гермиона закатила глаза, но даже не попыталась прикрыться полотенцем, лежащим рядом.       — Это правило мне, кстати, нравится.       — О, детка, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы украсть поцелуй, на вкус которого всё ещё чувствовались шампанское и секс.       По вечерам они бродили босиком по пляжу, рука Гермионы уютно лежала в руке Драко, пока волны ласкали им лодыжки. Он дразнил её за то, как она собирала ракушки, пряча в карман самые неровные, треснувшие, будто это сокровища.       — Ты понимаешь, что мы могли бы просто наколдовать идеальные? — спросил он, наблюдая, как она подбирает розовую ракушку с отбитыми краями.       — В этом нет смысла, — сказала Гермиона важно, хотя улыбка её выдавала. — Именно несовершенства делают их особенными.       Драко долго смотрел на неё, а потом поцеловал её в висок:       — Ты всегда любила чинить сломанные вещи. — Голос его смягчился. — Даже меня.       — Тебя не нужно чинить, Драко, — столь же мягко ответила она. — Твои несовершенства для меня идеальны.       Ночи были совсем иными: долгими, неторопливыми и полностью всепоглощающими. Каждый их поцелуй, каждое прикосновение становилось клятвой любви и преданности, обновляемой снова и снова, когда их тела поклонялись друг другу. Порой всё было игривым — Гермиона смеялась, когда Драко, мокрый после бассейна, просто подхватывал её на руки и нёс прямо на виллу, оставляя на отполированном полу следы воды. Порой — отчаянным, с глубокими, голодными поцелуями, будто им всё ещё не верилось, что у них есть целая вечность.       На третий день, после того как они занялись любовью с открытыми дверями на балкон и морской бриз охладил их раскалённую кожу, Гермиона лежала, свернувшись у Драко на груди, водя кончиками пальцев по его коже.       — Я никогда не думала, что смогу иметь это. Любовь, как у нас.       Рука Драко крепче обняла её за талию.       — Я тоже не думал. Нам повезло, детка, и я намерен сделать тебя самой счастливой ведьмой до конца твоих дней. У нас есть наша маленькая семья. Ты, я, Афина… и, возможно, однажды, вокруг будут бегать ещё малыши, которых мы будем любить.       Гермиона приподняла лицо, чтобы посмотреть на него, её кудри рассыпались по его груди.       — Ты упоминал шестеро в первую ночь.       Драко ухмыльнулся, хотя взгляд у него был мягким.       — Я хочу столько детей, сколько хочешь ты, Гермиона.       Она рассмеялась, прижимая поцелуй к его сердцу.       — Мерлин, помоги мне, я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, снова прижимая её к себе, с привычной смесью озорства и благоговения. — И я намерен провести остаток ночи, чтобы ты об этом никогда не забыла.       Волны ревели, и время перестало иметь значение. В течение этой блаженной недели мир принадлежал только им, наполненным игривыми поддразниваниями, шёпотом признаний, смехом, страстью и глубокой, непоколебимой уверенностью, что именно здесь им суждено быть.       Ночью вилла будто дышала той же беспокойной энергией, что и их тела. Фонари снаружи мерцали под порывами ветра, тени плясали по стенам, но Гермиона едва это замечала — рот Драко был прижат к её губам, настойчивый, требовательный, руки скользили по её коже так, будто он не мог насытиться прикосновением.       Он прижал её к широким французским дверям, морской воздух врывался внутрь и смешивался с жаром их тел. Гермиона ахнула, когда прохладное стекло коснулось её обнажённой спины, и ощущение стало ещё острее от расплавленного тепла его рук, которые скользили по ней всюду сразу.       — Мерлин, Гермиона, — простонал Драко у её горла, голос сорванный. — Ты чертовски прекрасна.       Её ответом был задыхающийся стон, пальцы вцепились в его волосы, когда она притянула его ближе, погружаясь в это ощущение. Его напор был опьяняющим, и в нём было не только желание — это было поклонение. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение были безмолвной клятвой, прочной и несокрушимой.       Он поднял её так легко, будто она ничего не весила, и Гермиона обвила его ногами, отдаваясь давлению его тела, неумолимому ритму, который вытягивал из неё приглушённые стоны. Они двигались вместе, полные страсти и отчаяния, пока мир не сузился до одного лишь их сокрушительного блаженства.       После этого они лежали, переплетённые в простынях, Гермиона устроилась щекой у него на груди, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. В воздухе стоял тяжёлый запах соли, пота и секса.       Позже, когда сумерки сгущались, Драко выманил Гермиону на балкон, где горизонт переливался золотым и розовым. Море мерцало, словно расплавленное стекло, и некоторое время они стояли молча — её спина прижата к его груди, его руки надёжно обвивали её.       — Как красиво, — прошептала Гермиона.       — Не настолько, как ты, — ответил Драко и поцеловал её в макушку. Она слегка ткнула его локтем, но он поймал её руку и тоже поцеловал.       Её взгляд задержался на горизонте.       — Ты говорил серьёзно, когда сказал, что хочешь ещё детей?       — Конечно, — признался он, положив подбородок ей на плечо. — Я хочу всего с тобой. Хоть двоих, хоть пятерых. Мне нужен этот шум, хаос, смех… весь этот чёртов мир, если это означает просыпаться рядом с тобой каждое утро.       Глаза Гермионы защипало, но улыбка была устойчивой.       — Тогда так и будет.       Драко поцеловал её медленно, почти благоговейно, пока солнце опускалось за горизонт, а в небе одна за другой вспыхивали звёзды.

***

      POV Гарри — середина июля (через два месяца после отъезда)       Дорогая Афина,       Я надеюсь, что эта запись в дневнике застанет тебя смеющейся над чем-то замечательным или, по крайней мере, укутанной в плед и слушающей, как мама читает тебе хорошую книгу. Я много о тебе думаю с тех пор, как переехал в Нью-Йорк, и всё время задаюсь вопросом, был ли это правильный выбор. Не могу поверить, что прошло уже два месяца.       Мне жаль, что я не написал раньше. Я открывал наш дневник и тут же закрывал. Мне было стыдно и я не знал, что сказать. Я сделал много плохих выборов за эти годы, Афина. Был эгоистичным, импульсивным и испуганным. Я причинил твоей маме непоправимую боль и, как следствие, тебе. Надеюсь, однажды ты сможешь простить меня и позволить мне занять место в твоей жизни. Я хочу быть рядом с тобой. Мне просто нужно сначала починить себя, чтобы я мог быть тем человеком, на которого ты можешь полагаться.       Жизнь здесь, в Нью-Йорке,… другая. Большая, яркая, захватывающая, но в лучших смыслах. Я записался на курсы по криминологии в одном из местных университетов, и это невероятно интересно. Я изучаю, как магглы расследуют преступления, как они думают о закономерностях, мотивах и человеческом поведении. Пытаюсь понять, как можно соединить то, что знаем мы в магическом мире, с тем, чему я обучаюсь о методах расследования, применяемых маглами. Я хочу понимать обе стороны полностью, чтобы однажды помочь сделать мир безопаснее так, как ни одна из сторон не смогла бы сделать в одиночку.       Я также понял, переехав сюда, что хочу стать профессором. Афина, однажды ты узнаешь, что я был Аврором — и не то чтобы я был плохим, но и лучшим тоже не был. Мне дали эту должность по блату, и я начал с слишком большим грузом ответственности. Сейчас я это понимаю. Я надеюсь однажды вернуться в Великобританию и преподавать Защиту от Тёмных Искусств. Я хочу помочь ученикам не только учить заклинания, но понимать, зачем мы сражаемся, как быть храбрым и как поступать правильно, даже когда это пугает.       Так был ли это правильный выбор? Думаю, да, но ради этого я жертвую возможными отношениями с тобой, и это чувство потери порой накрывает до боли. Я постоянно думаю о тебе. Думаю о том, какой ты маленький человек, и как тебе повезло иметь твою маму и Драко, которые любят тебя и защищают. Надеюсь, ты знаешь, что я тоже тебя люблю, даже если нахожусь далеко и ужасно умею это показывать. Я надеюсь, что однажды ты увидишь: мои решения здесь — часть того, как я пытаюсь стать лучше и, может быть, сделать мир немного безопаснее для тебя и для всех.       Я скучаю по тебе. Хотел бы, чтобы мы провели больше времени вместе перед моим отъездом, и надеюсь однажды увидеть тебя снова. Моё желание, Афина, — вернуться и стать волшебником, которым ты могла бы гордиться, и я хочу, чтобы ты знала, что можешь прийти ко мне с любой проблемой, которую нужно решить. Я знаю, что у тебя есть Драко и твоя мама, но я надеюсь стать для тебя тоже источником мудрости и света.       Береги себя, Афина. Будь храброй, будь любознательной и никогда не забывай, как сильно тебя любят.       Всегда,       Гарри       Улицы Нью-Йорка ревели вокруг него: жёлтые такси сигналили, пешеходы лавировали через переполненные тротуары, от уличных тележек тянуло запахом хот-догов и кофе. Гарри сунул руки в карманы, ощущая одновременно и волнение, и лёгкую дезориентацию. Город жил в ритме, которого он никогда не знал в Лондоне.       За два месяца, прошедшие после переезда, Гарри нашёл однокомнатную квартиру в Вест-Виллидж, недалеко от боксёрского зала, куда он стал регулярно ходить. Энергия и злость — на себя и на прошлое — которые он выпускал, колотя по боксёрским грушам, приносили странное, глубокое облегчение. Он почти ни с кем не поддерживал связь в Лондоне, кроме Гермионы. Как и подобает бескорыстной и удивительной волшебнице, она еженедельно присылала ему новости о том, как поживает Афина. Фотография Афины в платье девочки-цветочницы, которую Гермиона держит на свадебной вечеринке, вызвала у него волну сомнений по поводу решения уехать.         Той ночью Гарри напился до беспамятства, коря себя за то, что пропустил свадьбу своей лучшей подруги и такой важный момент в жизни Афины. Но он также не хотел затмить собой день Гермионы, да и она не приглашала его напрямую, хотя он и не ожидал этого. Он понимал: после того как он сказал ей, что уезжает из Великобритании и, как следствие, от Афины, у Гермионы не было причин делать для него хоть что-то хорошее. И всё же она продолжала каждую неделю писать ему новости, а когда была в медовом месяце, Нарцисса прислала ему письмо о том, чем Афина занималась с бабушкой и дедушкой.       Он свернул в тихий переулок, его палочка была надёжно спрятана в зачарованной кобуре под рубашкой, и позволил себе наконец выдохнуть. Занятия начались месяц назад, и он уже погрузился в концепции и теории человеческого поведения, криминальных паттернов и психологии расследований. Всё это его захватывало; логика, доказательства, системы правосудия у магглов. Он яростно делал записи в блокноте, обдумывая, как заклинания, магические способы слежения и чары могли бы дополнять то, чему он учился.       Он остановился у маленькой кофейни и заказал флэт уайт, думая об Афине, пока бариста возился с молоком. Он представлял, чем она сейчас занимается — вероятно, сидит в своём высоком стульчике и ужинает вместе с Гермионой и Драко. Её серые глаза следят за родителями с восторгом, пока они рассказывают о своём дне, а она вставляет свои маленькие фразы туда.       Часть его души желала, чтобы эти глаза по-прежнему были зелёными, но Гарри понимал, что отказался от них. Это было решение, о котором он начинал жалеть.        Гарри отпил кофе, оглядывая людей вокруг — студентов и профессионалов — и его поразило, насколько отстранённым он иногда себя чувствовал. У него всегда было место, где он принадлежал, но маггловский мир, несмотря на всю его яркость, казался чужим. И всё же именно это ему было нужно. Он сознательно избегал американского магического мира, желая оставаться в стороне от внимания, чтобы понять, кто он на самом деле. Кем он может быть.       Он снова достал свой журнал, провёл ладонью по обложке и убрал его обратно в сумку. Это было странно — писать ей как человек, который одновременно был и не был её отцом. Он не знал, какую роль занимает сейчас и какую будет занимать потом. В конечном итоге это решат Гермиона и Афина. Возможно, с учетом мнения Малфоя.        Когда он шёл к зданию университета, возвышающемуся над ним из стекла и стали, он позволил себе легкую улыбку. Однажды он вернётся в Великобританию, будет учить юных ведьм и волшебников, помогать им понимать магию и храбрость. Однажды, возможно, он сможет стать для Афины чем-то вроде отцовской фигуры. Может быть, он будет водить её за мороженым или болеть за неё на трибунах во время матча по квиддичу, или, если всё-таки станет профессором по Защите от тёмных искусств, она будет задавать вопросы на уроке, , на которые он с удовольствием будет отвечать.       А пока он сосредоточился на настоящем: лекциях, кейсах и медленном вхождении в ритм маггловского города. Наконец-то он сосредоточился на себе, изучал то, что его интересовало, и, будем надеяться, стал человеком, которым его дочь однажды будет гордиться.