Глава 29

      Мягкий плач новорождённого Кастора разбудил Гермиону среди ночи, вырвав её из снов, которые она не могла толком вспомнить. Они были дома чуть меньше недели после возвращения из Святого Мунго и всё ещё привыкали к новой семейной жизни из пяти человек, хотя эта адаптация оказалась менее драматичной, чем можно было ожидать. После двух детей они с Драко уже с отработанной лёгкостью вошли в ритм ночных кормлений и смены подгузников, передвигаясь по затемнённому поместью, словно танцоры, знающие каждый шаг наизусть.       Гермиона не возражала против того, чтобы кормить Кастора, пока весь дом спал. Наоборот, она дорожила этим временем. Эти тихие часы давали ей возможность побыть наедине с новорождённым сыном — кожа к коже, сердце к сердцу, — а заодно и редкое время для размышлений без постоянного давления повседневных забот.       И эта ночь не стала исключением.       Успокоив Драко — который тут же пошевелился рядом с ней, протягивая к ней руку в темноте, — заверив его, что да, ей совершенно нормально покормить Кастора самой и что ему стоит снова заснуть, Гермиона выскользнула из их постели. Она быстро надела шёлковую ночную рубашку — ткань была прохладной и гладкой на коже. Драко настаивал, чтобы она спала рядом с ним обнажённой — что-то о желании, чтобы между ними ничего не было, — и хотя обычно она ему уступала, бродить по дому посреди ночи совершенно голой она всё же не могла. Шёлк был компромиссом, который он выбрал сам: дорогой, роскошный, предназначенный только для того, чтобы надевать его, когда она встаёт с постели. Гермиона не возражала. Ей нравилось спать рядом с ним, ощущать его кожу на своей, когда он обнимал её. Особенно ей нравилось, когда его руки блуждали, находя утешение в её теле даже во сне.       Она босиком прошла по коридору, ступая бесшумно по мягкому ковру, и направилась в детскую. Дверь была выкрашена в нежный голубовато-серый цвет с именем Кастора, выложенным серебряными буквами, которые ловили лунный свет, струящийся через высокие окна. Она осторожно приоткрыла дверь, и её окутал знакомый запах детской присыпки и чистого белья.       Детская Кастора была похожа на то, как сейчас выглядела спальня Альтаира: палитра синих оттенков — от глубокого тёмно-синего до бледного небесного, — а на потолке созвездие, давшее имя, рядом с созвездием второго имени. Это была традиция Малфоев, как объяснил Драко, когда они оформляли комнату Альтаира, — чтить связь семьи со звёздами. Созвездие Драко для Альтаира Драко и созвездие Скорпиона для Кастора Скорпиуса. Она добавила и свой штрих — тщательно подобранные книги на низкой полке, уже формируя библиотеку для сына, хотя ему было всего несколько дней.       — О, моя сияющая звёздочка, — проворковала Гермиона, наклоняясь к люльке и поднимая малыша, пока он всхлипывал, его крошечное личико было сморщено и красное от возмущения. Его плач всё ещё был таким новым, таким непривычным по сравнению с плачем Альтаира и Афины, и всё же она уже училась различать голод и дискомфорт, усталость и простую потребность в объятиях. Она быстро проверила подгузник — сухой, значит, точно голоден, — и устроилась в кресле-качалке у окна, том самом, которое Драко настоял изготовить на заказ к рождению Альтаира, с дополнительной мягкой обивкой и идеальной высотой для кормления.       Гермиона поправила ночную рубашку и направила Кастора к груди, и почти сразу его плач стих, как только он присосался, его маленькие ручки сжались в кулачки, упираясь в её кожу. Она медленно выдохнула, ощущая знакомое тянущее движение, странную интимность кормления другого человека собственным телом. Она знала, что при желании могла бы без труда поручить ночные кормления домовому эльфу с бутылочкой, чтобы спать больше. Мерлин свидетель, Драко предлагал это не раз, беспокоясь о её усталости, о том, что она берёт на себя слишком многое так рано после родов. Но в кормлении было что-то, что Гермиона обожала, — то, от чего она пока не была готова отказаться; эти почти священные минуты один на один, когда она всё ещё могла кормить их своим телом, когда они были полностью зависимы от неё в этом самом первобытном смысле.       Это не продлится вечно. Альтаир уже становился таким самостоятельным для двухлетнего ребёнка, таким решительно настроенным делать всё сам и идти по стопам старшей сестры. А Афина…       Мысли Гермионы снова и снова, как это часто бывало в последнее время, возвращались к её дочери. К первенцу. К ребёнку, которого она растила одна в первые годы её жизни — до Драко, до этого прекрасного дома в Котсуолдс, до того, как всё стало таким сложным и вместе с тем каким-то образом таким правильным.       Возвращение Гарри месяц назад принесло с собой колоссальный стресс в период жизни, когда он ей был совсем не нужен: тяжёлая беременность, новый дом, требовательная работа и двое детей. И всё же они с Драко справлялись так хорошо, как только могли, пытаясь разобраться, как быть с его просьбами проводить время с Афиной. И Гермиона, и Драко не хотели, чтобы он увидел её сразу; более того, поначалу они собирались выждать как минимум шесть месяцев, чтобы убедиться, что он действительно вернулся, прежде чем позволить ему увидеть её.       Но затем он последовал за ними в Святого Мунго.       С тех пор как родился Кастор, Гарри выходил с ней на связь лишь однажды. Он и Люси прислали довольно красивый букет цветов, чтобы поздравить их с рождением сына. Гарри приложил личную записку, в которой писал, что готов ждать столько, сколько потребуется, и больше не свяжется с ней, пока они сами не будут готовы.       Гермиона чуть сдвинулась в кресле-качалке, стараясь не нарушить кормление Кастора, и уставилась в окно на ухоженные лужайки их нового дома, серебрящиеся в лунном свете. Драко взял на себя большую часть домашних дел и заботу об Афине и Альтаире днём, поскольку Гермиона проводила многие ночи без сна с Кастором. Она вздохнула, зная, что её ночной образ жизни — лишь временное явление, но всё равно скучала по двум старшим детям. Она скучала по тому, как будила их по утрам, по их сонным вздохам и объятиям, пока они медленно просыпались. Она скучала по тому, как готовила им завтрак, кормила их банановыми панкейками, которые оба так любили.       Кастор издал тихий звук, и Гермиона посмотрела на него — на его крошечные, совершенные черты, расслабленные и довольные, пока он сосал грудь; глаза закрыты, дыхание ровное. Оба её сына были похожи на Драко, подумала она. И Альтаир, и Кастор унаследовали острые черты Малфоев, но платиновые волосы достались лишь Альтаиру, тогда как Кастор унаследовал серые глаза. Ей нравилось видеть, как в детях смешались они оба. Ей нравилось, как её золотистые глаза сочетались с платиновыми кудрями Альтаира и с кудрявыми каштановыми волосами Кастора и серыми глазами Драко — так похожими на глаза Афины.       Она задумалась, как бы выглядела их следующая девочка, если бы они с Драко снова стали родителями. Была бы она больше похожа на Гермиону, как Афина, но с той же внешностью, что у Альтаира? С тех пор как они вернулись из медового месяца, Драко всё ещё время от времени бросал намёки, что шесть детей — идеальное число. Гермиона фыркнула: нет, этому не бывать. Она была бы счастлива и с четырьмя, если им так повезёт.       Мысли о возможной девочке в итоге снова привели её к Афине и к нависшему решению, которое им с Драко ещё предстояло подробно обсудить: возвращение Гарри. Гермиона немного ненавидела Гарри за то, сколько места он занимал в её голове. За то, что его поступки неизбежно приведут к боли и смятению для Афины.       Теперь, когда Афина стала старше, Гермиона не могла допустить ситуации, в которой Гарри снова исчезнет, потому что на этот раз Афина это запомнит. Она должна была защитить дочь от цикла надежды и разочарования. Она должна была провести черту и сказать: хватит. Но как она могла лишить Афину возможности узнать, кем для неё был Гарри? Как она могла решиться разорвать эту связь, даже если Гарри, похоже, и сам был готов её разрушить? Она никогда не назовёт Гарри отцом Афины, потому что это место всегда принадлежало Драко.       Кастор закончил кормление — его ротик приоткрылся, в уголке губ осталась крошечная капля молока. Гермиона осторожно подняла его к себе на плечо и мягко похлопывала по спинке, пока он тихонько не отрыгнул. Она улыбнулась, несмотря на тревожные мысли. Такая простая вещь, такая базовая потребность — и она удовлетворена. Если бы только всё в родительстве было таким же простым.       Она медленно встала, покачивая Кастора, и подошла к окну. Перед ней раскинулись ухоженные угодья — красивые и внушительные, разительно отличавшиеся от их старого дома в Ричмонде, где она растила Афину одна, когда вернулась из Австралии.       — Как ты думаешь, моя маленькая звёздочка? — прошептала она Кастору, который теперь крепко спал у неё на плече. — Что мне сказать твоей старшей сестре о Гарри? Стоит ли нам с твоим папой дать ему ещё один шанс?       Кастор, разумеется, не ответил. Но его тёплая тяжесть у её груди, ровное дыхание, сладкий младенческий запах — всё это заземляло её, напоминало, что, что бы ни случилось с Гарри, у неё есть это. У неё есть дети, у неё есть Драко, у неё есть семья — настоящая, живая, здесь и сейчас. Гермиона поцеловала Кастора в макушку и вернулась к люльке, осторожно укладывая его. Он слегка пошевелился, но не проснулся; она укутала его мягким голубым одеяльцем, задержав ладонь на его крошечной груди, чувствуя, как она поднимается и опускается.       — Спи спокойно, мой дорогой, — прошептала она. — Пусть тебе снятся звёзды и всё хорошее, что ждёт тебя, когда ты проснёшься.       Она ещё долго стояла, наблюдая, как он спит, позволяя тишине детской осесть на её тревожных мыслях. Тихий стук отвлёк её: она обернулась и увидела Драко, прислонившегося к дверному косяку детской, сонная улыбка тронула его лицо, пока он смотрел на неё.       — Возвращайся в постель, детка, — прошептал он, протягивая к ней руку.       Гермиона улыбнулась, заворожённая тем, как он выглядел в лунном свете. Его взъерошенные волосы и серебряные глаза сияли, и она сама не заметила, как оказалась рядом с ним.       — Может, мы всё-таки примем ванну? — сказала она. — Уже почти шесть утра, и мне хотелось бы быть бодрой для Альтаира и Афины сегодня.       Выражение лица Драко смягчилось, и он поднёс её руку к губам, поцеловав костяшки пальцев.       — Конечно. Я наберу её для тебя.       — Для нас, — мягко поправила она и увидела, как в его глазах вспыхнули тепло и, возможно, лёгкое озорство.       Они направились в главную ванную комнату в уютной тишине, рука Драко была тёплой и надёжной в её ладони. Эта ванная была одной из любимых комнат Гермионы в их новом доме: белоснежный мрамор, серебряная фурнитура и огромная ванна на львиных лапах, в которой без труда поместились бы двое. Драко переделал её сам вскоре после их переезда, настаивая, что Гермиона заслуживает место, где она сможет по-настоящему расслабиться.       Он отпустил её руку, чтобы открыть краны, с привычной лёгкостью настраивая температуру. Пар начал подниматься почти сразу, и он добавил масла из набора бутылочек на столешнице: лаванду — для расслабления, эвкалипт — для ясности. Аромат наполнил ванную, и Гермиона почувствовала, как напряжение понемногу уходит из плеч.       — Подними руки, — пробормотал Драко, и она подчинилась, не задумываясь, позволяя ему снять с неё шёлковую ночную рубашку через голову. Его пальцы скользнули по её коже — трепетно и бережно, — и она вздрогнула, несмотря на тепло пара.       Он быстро избавился от своих боксеров, затем снова взял её за руку, помогая шагнуть в ванну. Вода была идеальной — горячей, но не обжигающей, — и Гермиона опустилась в неё с вздохом облегчения. Её тело всё ещё восстанавливалось после родов, всё ещё привыкало к кормлению и бессонным ночам, и тепло ощущалось как благословение для уставших мышц.       Драко забрался в ванну за ней, устраиваясь так, чтобы она могла откинуться на его грудь. Его ноги обрамляли её, руки сомкнулись у неё на талии, притягивая ближе. Она позволила голове опуститься ему на плечо, закрыла глаза и просто дышала.       — Лучше? — тихо спросил он, его дыхание было тёплым у её уха.       — Ммм. Намного.       Несколько минут они просто существовали в тишине: тихое плескание воды, мягкие звуки их дыхания, далёкое тиканье часов где-то в спальне. Затем Драко потянулся за мочалкой, окунул её в воду и отжал, прежде чем приложить к её плечам.       — Ты слишком много думаешь, — сказал он, начиная мыть её; ткань двигалась медленными, успокаивающими кругами по её коже. — Я чувствовал это ещё из спальни. Даже во сне я знал, что ты накручиваешь себя.       Гермиона тихо фыркнула.       — Я не накручиваю.       — Детка, ты королева этого дела, — его тон был ласковым, дразнящим. Мочалка скользнула вниз по её рукам, затем он отложил её в сторону, и её место заняли его руки, разминающие её мышцы уверенными, знающими нажимами. — Поговори со мной.       Она на мгновение замолчала, позволяя ему проработать узлы в её плечах; его большие пальцы вдавливались в мышцы с идеальной силой. Он так хорошо знал её тело, знал, где она держит напряжение, где больше всего нуждается в его прикосновении.       — Я не могу перестать думать о возвращении Гарри и о том, что это значит для Афины, — наконец сказала она и почувствовала, как руки Драко замерли всего на мгновение, прежде чем снова продолжить своё дело.       — Я знаю, — его голос был тщательно сдержанным, нейтральным — таким, который ясно давал понять, что он сдерживает свои защитные инстинкты. — Я едва не придушил его, когда увидел в Святом Мунго.       — Ты читал письмо, которое он прислал вместе с букетом? Он писал, что даст нам время подумать о том, что мы хотим делать дальше — с ним и с возможностью видеть Афину. — Гермиона открыла глаза, глядя в потолок, на зачарованные звёзды, которые Драко установил там, чтобы они соответствовали остальной небесной тематике поместья. — Но когда мы будем готовы, он написал, что хочет отвести её куда-нибудь. Только вдвоём. В парк, может быть. Или в Косой переулок.       Руки Драко теперь полностью замерли, и она почувствовала, как всё его тело напряглось у неё за спиной.       — Абсолютно нет.       — Драко...       — Нет, Гермиона. — Его голос был резким, защитным — таким, который мог бы напугать, если бы рождался не из чистой любви. — Он вернулся всего месяц назад. Один месяц — после лет отсутствия. Он не имеет права просто брать её и вести куда вздумается.       Гермиона чуть повернулась в его объятиях, пытаясь увидеть его лицо.       — Я знаю. Я знаю это. Я тоже не хочу, чтобы он оставался с ней наедине.       — А что тут вообще обсуждать? — Драко снова притянул её к себе, но теперь его прикосновение было мягче; его пальцы вновь принялись разминать её плечи, даже несмотря на напряжение, исходившее от него. — Он бросил её, Гермиона. Он пропустил каждый день рождения, первый урок полётов, ночи, когда ей снились кошмары из-за боггарта, которого они с Тео нашли в поместье Ноттов. Его не было рядом.       — А ты был, — тихо сказала Гермиона, в голосе звучала боль. — Ты был рядом всегда, Драко. Ты её настоящий отец. Афина — твоя.       Она почувствовала, как он медленно выдохнул, и часть напряжения покинула его тело. Он потянулся к кувшину на столике сбоку и наполнил его водой из ванны.       — Запрокинь голову, любимая.       Она послушалась, и он полил тёплую воду ей на волосы, другой рукой прикрывая её лицо от струи. Его прикосновения были такими осторожными, такими нежными, что у Гермионы сжалось горло от нахлынувших чувств.       — Я тоже злюсь, — призналась она, пока он втирал шампунь в её волосы, массируя кожу головы медленными круговыми движениями. — Я в ярости из-за него. Каждый раз, когда он пишет письмо или присылает очередной блокнот, мне хочется сказать ему, что он потерял право общаться с ней в тот момент, когда решил уйти — не один раз, а уже дважды.       — Тогда почему ты этого не сделаешь? — тихо спросил Драко, с пониманием в голосе.       — Потому что это решение Афины, — прошептала Гермиона. — Я ненавижу его, Драко. Ненавижу ситуацию, которую он создал. Ненавижу, что мы тратим столько времени, говоря о нём, пытаясь понять, что нам делать. Ненавижу, что чувствую себя плохой матерью за то, что даю ему третий шанс узнать её, потому что в глубине души я знаю — он причинит ей боль. Она узнает, что он сделал, и я не знаю, как она на это отреагирует. А вдруг она решит, что это её вина? А вдруг она возненавидит меня за то, что я не заставила его остаться?       — Гермиона, посмотри на меня, малыш, — Драко обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять взгляд; его глаза пылали решимостью. — Ни на секунду не смей думать, что ты плохая мать. Ты слышишь меня? Ты лучшая мать на свете. Ты всегда ставишь меня и детей на первое место. Ты — та, к кому дети тянутся утром за объятиями, твой голос они зовут, когда им нужно утешение. Чёрт, иногда я даже ревную, потому что думаю, что ты куда лучший родитель, чем я.       — Драко...       Он нежно поцеловал её.       — Я серьёзно, малыш. Мы с тобой с этим разберёмся. Всё, что мы можем сделать, — это стараться изо всех сил и ставить нашу дочь на первое место. Думать о счастье Афины и о том, что для неё лучше. И всё. Не зацикливайся на «а что если». Афина любит тебя, Гермиона. Ты для неё — всё. Никогда в этом не сомневайся. — Драко надолго замолчал. — Ты лучше меня как человек, — наконец сказал он, аккуратно смывая шампунь с её волос, следя, чтобы вода не попала ей в глаза. — Если бы всё зависело от меня, Поттер не подошёл бы к ней ближе чем на десять футов без надзора до конца своей жизни.       Гермиона повернулась в его объятиях, осторожно двигаясь в ванне, чтобы полностью оказаться к нему лицом. В её глазах блестели слёзы. Она испытывала такую благодарность и такую любовь к этому мужчине. К мужчине, который был всем, каким только должен быть отец и муж. Её родственной душой.       Вода плеснула через край, но ни одному из них не было до этого дела. Она подняла руки и обхватила его лицо, большими пальцами очерчивая чёткую линию его скул.       — Спасибо, — прошептала она. — Я люблю тебя больше всего на свете. Ты знаешь это?       — Да, — ответил он с улыбкой. — Я тоже тебя люблю.       — А ты знаешь, что ты потрясающий отец?       Он кивнул и ухмыльнулся.       — Да, ты мне об этом довольно часто напоминаешь.       Гермиона нежно поцеловала его.       — А что, если мы так и поступим? — тихо спросила она.       Серебристые глаза Драко внимательно вглядывались в её лицо.       — О чём ты?       — Ты сказал — встречи под присмотром. Как минимум первый год, — Гермиона почувствовала, как мысль оформляется по мере того, как она говорит, как она становится чем-то правильным, логичным. — Он не имеет права быть с ней наедине. Он приходит сюда, или мы идём куда-то вместе, всей семьёй — но кто-то из нас всегда рядом. Всегда.       Она наблюдала, как понимание отразилось на лице Драко, за которым почти сразу последовало яростное одобрение.       — А если он останется? Если докажет, что больше не исчезнет?       — Тогда мы пересмотрим решение. Через год — полный год последовательных встреч, того, что он приходит, когда обещает, того, что он действительно присутствует, — тогда мы сможем говорить о времени наедине. Медленно. Осторожно. — Руки Гермионы легли ему на плечи, заземляя её в его надёжном присутствии. — Он хочет отношений с Афиной? Он должен их заслужить. Должен доказать, что не разобьёт ей сердце. Что он настроен серьёзно.       Драко притянул её ближе, одна рука скользнула в её влажные волосы, другая распласталась у неё на спине.       — Год, — повторил он, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Под присмотром. И если он пропустит хотя бы одну встречу...       — Тогда мы прекращаем это, — твёрдо закончила Гермиона. — Больше никаких шансов. Я не позволю ему причинить ей боль, Драко. Не позволю.       — Не допустим, — поправил он и поцеловал её в лоб. — Мы защитим её вместе. Оба.       Некоторое время они так и сидели, обнявшись, в клубах поднимающегося пара. Затем Драко мягко развернул её обратно и снова потянулся за мочалкой.       — Это хороший план, — сказал он, начиная мыть ей спину, привычными движениями прорабатывая узлы вдоль позвоночника. — Поттеру он не понравится.       — Меня не особенно волнует, что нравится Гарри, — ответила Гермиона, удивившись стали в собственном голосе. — Он потерял право диктовать условия в тот момент, когда ушёл.       — Хорошо, — в его тоне отчётливо прозвучало одобрение. Он продолжил двигаться вниз по её спине, его прикосновения были твёрдыми и успокаивающими. — Когда ты собираешься ему сказать?       — Думаю, сегодня, — сказала Гермиона, поддаваясь прикосновениям Драко и позволяя ему снимать напряжение с её тела. — Я скажу ему, что он может прийти в эти выходные? Как ты считаешь?       — Давай в субботу. Тео и Блейз тоже будут здесь. — Его руки снова переместились к её плечам, глубоко разминая мышцы. — Я хочу, чтобы он чётко понял, где проходят границы. И чтобы он увидел, что у Афины есть отец: тот, кто был рядом и никуда не собирается исчезать.       Гермиона невольно улыбнулась.       — Собственник.       — Защитник, — поправил Драко, и в его голосе мелькнула тень веселья. — Это разные вещи.       — Правда? — поддразнила она, наклоняя голову, чтобы дать ему лучший доступ к шее.       — Когда речь идёт о тебе и наших детях? Нет. Наверное, нет. — Его губы мягко и почтительно коснулись её плеча. — И я за это не извиняюсь.       — Я бы и не хотела, чтобы ты извинялся за это, — сказала Гермиона, повернув голову и поймав его губы в нежном поцелуе. — Мне это в тебе нравится. То, что ты защищаешь, но не контролируешь. То, что ты борешься за нас. Это сексуально.       — Всегда, — пробормотал он ей в губы, усмехнувшись. — Я всегда буду бороться за нашу семью.       Они закончили купание в уютной тишине, и руки Драко ни на секунду не прекращали своё успокаивающее дело. Он вымыл ей ступни, размял икры, проработал каждый узел в её уставшем теле, пока она почти не стала совершенно обмякшей от расслабления.       К тому моменту, как они наконец выбрались из ванны и закутались в плотные полотенца, согретые магией домовых эльфов, солнце уже начинало подниматься. Золотой свет струился через окна ванной комнаты, окрашивая всё мягким янтарным сиянием.       — Спасибо, — сказала Гермиона, когда Драко нежно вытирал ей волосы.       Он поцеловал её в висок.       — Тебе не нужно благодарить меня за то, что я принял с тобой ванну, — поддразнил он.       Гермиона повернулась в его объятиях и, встав на цыпочки, поцеловала его по-настоящему.       — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь думал, будто ты не отец Афины, — прошептала она. — Ты — её папа. Гарри… Гарри ещё должен понять, кем он для неё является. А ты? Ты уже её отец. И ничто этого не изменит.       Она почувствовала, как его руки сжались вокруг неё, ощутила, как через него проходит волна эмоций.       — Один год, — тихо сказал он. — Встречи под присмотром в течение года. И если он докажет себя…       — Тогда мы будем двигаться дальше шаг за шагом, — закончила Гермиона. — Вместе.       — Вместе, — повторил Драко.

***

      Два года спустя       Вечеринка в честь седьмого дня рождения Афины       POV Гарри       Раннее летнее солнце безжалостно палило, пока Гарри обходил по периметру поместье Гермионы и Малфоя в Котсуолдсе, направляясь к заднему саду; каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Пот проступал на затылке, хотя он подозревал, что дело было не только в жаре. Люси шла рядом — её белое летнее платье ловило свет, а аккуратно упакованный подарок к седьмому дню рождения Афины она прижимала к груди, словно нечто драгоценное и хрупкое — чем, в сущности, он и был. Каждый подарок, который Гарри приносил, ощущался как подношение, маленькое доказательство того, что он старается, что он не собирается исчезнуть… снова.       За прошедшие два года с тех пор, как он вернулся в Лондон, Гарри проводил с Афиной столько времени, сколько ему позволяли Гермиона и Малфой. Его место в её жизни оставалось неловким, неопределённым — отношениями без чётких ожиданий. Пока что он играл роль её крёстного отца, хотя этот титул казался ему одновременно слишком официальным и не совсем точным. Он приносил подарки на дни рождения и праздники, водил её за мороженым в лавку возле Косого переулка, где она всегда заказывала клубничное с шоколадной крошкой, брал её в парк поиграть в футбол, хотя сам играл отвратительно, а она с восторгом его обыгрывала. Это были их маленькие ритуалы, аккуратно выстроенные подпорки отношений, которые он до ужаса боялся разрушить.       И всё это время Гарри продолжал писать. Количество дневников, которые он исписал, теперь занимало как минимум один книжный шкаф. Он писал постоянно — документировал для неё всю свою жизнь, свои чувства после их встреч и свои обещания на будущее.       Его первая встреча наедине с Афиной — без того, чтобы рядом маячила Гермиона или ощущалось холодное присутствие Малфоя в соседней комнате, — стала вехой, которую он одновременно ждал и страшился. Он отвёл её в Музей естественной истории, где она протащила его через зал с динозаврами три раза подряд; её маленькая ладонь была тёплой в его руке, а вопросы сыпались быстрее, чем он успевал на них отвечать. Когда он привёз её домой, Гермиона ждала у двери, и чрезмерная аккуратность кухни и главного холла сказала ему всё, что нужно было знать. Она наводила порядок, когда нервничала — так было всегда. Столешницы сияли чистотой, почта была разложена аккуратными стопками, декоративные подушки на диване выстроены с геометрической точностью. Всё время, пока их не было, она переживала.       Подход Малфоя был куда более прямым, более вторгающимся. Он привёл Гарри в свой кабинет — сплошь тёмное дерево и книги в кожаных переплётах, которые, вероятно, стоили дороже, чем вся квартира Гарри, — и применил легилименцию, чтобы просмотреть воспоминание о его дне с Афиной. Гарри испытал знакомое ощущение, будто кто-то роется у него в голове, наблюдая, как его собственные воспоминания разворачиваются со стороны: смех Афины, эхом разносившийся по залам музея, то, как она держала его за руку, переходя улицу, защитный инстинкт, вспыхнувший в нём, когда в сувенирной лавке к ней слишком близко подошёл незнакомец.       Гарри не винил их за недоверие к нему. Как он мог? В конце концов, он ушёл. Он отвернулся именно тогда, когда Гермионе он был нужен больше всего — когда она была беременна, напугана и смотрела в будущее, которого никогда не планировала. Он бросил её разбираться со всем самой… ну, не совсем самой — её родители были рядом, а потом, в конечном итоге, Малфой взял на себя ответственность так, как Гарри до сих пор не мог до конца совместить с тем мальчишкой, который изводил их в Хогвартсе. Но Гарри ушёл, и этот факт стоял между ними, как стена, сложенная из всех слов, которые он так и не знал, как сказать.       И всё же, несмотря на понимание их осторожности, он не мог отделаться от ощущения, что они заходят слишком далеко. Особенно легилименция — она раздражала сильнее всего, ощущалась как вторжение, даже несмотря на то, что он дал согласие, даже несмотря на то, что понимал, почему Малфой на этом настаивал. Гермиона знала его много лет: больше десятилетия дружбы, совместных сражений, взаимного доверия, когда они вверяли друг другу собственные жизни. Неужели она где-то в глубине души не знала, что он никогда не причинил бы вред маленькой девочке? Что он скорее умер бы, чем допустил, чтобы с Афиной что-то случилось?       Но, с другой стороны, она, вероятно, и подумать не могла, что он когда-нибудь оставит её именно тогда, когда она нуждалась в нём больше всего.       А он оставил.       Несмотря на всё это, он ценил, насколько сильно они её любили. Ярость их защиты, то, как они возвели вокруг Афины стены, чтобы уберечь её. Это говорило о глубине любви, которую он узнавал, даже если не всегда понимал их методы. Они всего лишь пытались защитить её — убедиться, что люди в её жизни не причинят ей боли, не уйдут, не подведут. То, что он понимал остро, на уровне инстинкта, из собственного детства, наполненного одиночеством и потерями.       Просто у него не всегда получалось следовать этому пониманию на деле.       В этом и была суть, разве нет? Он знал, что значит быть брошенным, оставленным, задаваться вопросом, достаточно ли ты ценен, чтобы ради тебя остались. Он прожил это на собственной шкуре. И всё же он сделал то же самое с другими — с Гермионой, с Афиной. Осознание этой гипокризии порой вызывало у него тошноту, особенно по ночам, когда он не мог уснуть, а тяжесть собственных решений давила на него почти физически.       Люси сжала его руку, вырывая из мыслей.       — Ты снова делаешь это, — тихо сказала она, — снова исчезаешь у себя в голове.       — Прости, — пробормотал он, сжимая её ладонь в ответ.       — Не извиняйся. Просто… будь здесь, хорошо? Афина будет рада тебя видеть.       Он кивнул, сглатывая ком в горле. Афина будет рада его видеть. В этом и заключалось чудо — то, чего он не заслуживал, но всё равно получал. Несмотря ни на что, несмотря на его отсутствие и ошибки, она загоралась, когда он появлялся. Она звала его дядей Гарри, показывала свои рисунки, рассказывала о школе и просила покачать её на качелях. Она ещё не знала, что он сделал, не понимала сложной истории между взрослыми в её жизни. Она просто знала, что он приносит подарки, играет с ней и смешит её.       Когда-нибудь она станет достаточно взрослой, чтобы задавать вопросы. Когда-нибудь она захочет узнать, почему его не было рядом с самого начала, почему в комнате повисает напряжение, когда все взрослые собираются вместе, почему Гермиона иногда смотрит на него с такой печалью в глазах. Он страшился этого дня, но знал, что ему придётся встретить его честно. Он был должен ей хотя бы это.       Пока что у него было вот это: седьмой день рождения, подарок, завернутый в яркую бумагу, и маленькая девочка, которая всё ещё считала его тем, кого стоит ждать с восторгом. Он примет это — и постарается изо всех сил не облажаться.       Задний сад превратился во что-то среднее между сказкой и буйством красок. Яркие гирлянды тянулись между деревьями, зачарованные так, что мерцали и меняли цвета на солнце. Длинный стол ломился от сэндвичей, чипсов, фруктов и замысловатого торта в форме замка. По просьбе Афины, как выяснилось. Дети визжали и смеялись, гоняясь друг за другом по лужайке, их голоса сливались в непрерывную, радостную какофонию.       Гарри и Люси прошли через калитку, и картина обрушилась на него сразу: организованный хаос детского дня рождения в самом разгаре.       Афина заметила его мгновенно.       — Дядя Гарри! — Она вырвалась из группы детей у фонтана и рванула к нему, её карамельные кудри подпрыгивали при каждом шаге. На ней было фиолетовое платье со звёздами, подол уже испачкан травой.       — С днём рождения, Афина, — сказал Гарри, приседая, когда она влетела в него с объятиями. Удар был таким, что он едва не потерял равновесие, и он рассмеялся, удерживаясь на ногах.       — Ты видел Тедди? — запыхавшись, спросила она, отстраняясь и заглядывая ему за спину.       — Я только что пришёл, но он, наверное, где-то здесь, — ответил Гарри, неопределённо махнув рукой в сторону хаоса. — Скорее всего, уже в самой гуще событий.       И правда — синяя шевелюра Тедди виднелась в дальнем конце сада, где он и ещё один мальчик, вероятно, один из школьных друзей Афины, вели, судя по всему, крайне серьёзный спор о достоинствах шоколадных лягушек по сравнению с драже «Берти Боттс» со всевозможными вкусами.       — У нас для тебя есть подарок, — тепло сказала Люси, протягивая аккуратно завернутую коробку. — Хотя, кажется, выбирал его дядя Гарри.       Глаза Афины распахнулись.       — Я могу открыть его прямо сейчас?       — После торта, — раздался голос Гермионы — твёрдый, но с улыбкой. Она шла к ним с патио, прижимая к груди крошечный свёрток. Малышка, которой едва исполнился месяц, была укутана в мягкое жёлтое одеяльце и крепко спала, несмотря на шум вокруг.       Гарри выпрямился; при виде Гермионы у него сжалось в груди. Она выглядела уставшей — той самой, до костей, усталостью, которая приходит с новорождённым, — но в её взгляде, обращённом к Афине, была мягкость.       — Иди, милая. Твои друзья тебя ждут.       Афина умчалась без всяких возражений, её внимание уже захватили дети, столпившиеся вокруг того, что, по всей видимости, было трансфигурированным надувным замком.       — Гарри. Люси. — Гермиона поздоровалась вежливо, её улыбка была искренней, пусть и слегка напряжённой. — Спасибо, что пришли.       — Ни за что бы не пропустил, — сказал Гарри. Он кивнул в сторону младенца. — Как она?       — Наконец-то спит. Полночи не давала уснуть, — Гермиона чуть поправила свёрток, проведя пальцем по крошечному личику. — Это Пердита.       — Как в «Зимней сказке»? — тихо спросила Люси. — Дочь королевы Гермионы.       — Именно, — ответила Гермиона. — Мы решили для мальчиков придерживаться традиции с созвездиями, а для девочек хотели сделать что-то другое.       — Она прекрасна, — сказал Гарри. У малышки были тонкие прядки платиновых светлых волос, но, как и у её брата Альтаира, глаза — Гермионы: золотисто-янтарные. Совершенно завораживающие.       В этот момент рядом с Гермионой появился Драко, двигаясь с той самой намеренной защитной сдержанностью, с которой Гарри уже привык его ассоциировать всякий раз, когда речь шла о семье. На его бедре сидел Кастор — двухлетний, сонный, прижимающий к себе плюшевого дракона, — а свободная рука Драко легла Гермионе на поясницу.       — Поттер. Люси, — тон Драко был холодным, сдержанным. Не враждебным — но и не тёплым.       — Малфой, — ровно ответил Гарри.       Повисла неловкая пауза. Кастор поднял голову, сонно моргнул, глядя на Гарри, затем снова уткнулся лицом в плечо Драко.       — Альтаир где-то здесь, — сказала Гермиона, разряжая тишину. — Скорее всего, уже кого-нибудь терроризирует.       Словно по вызову, возле стола с угощениями раздался взрыв смеха. Их сын, которому вот-вот должно было исполниться пять, с белокурыми волосами и острыми чертами, безошибочно выдававшими в нём Малфоя, мчался через лужайку, сжимая в руках горсть шоколадных лягушек. Афина неслась за ним по пятам, выкрикивая что-то про то, что надо делиться.       — Вот он, — пробормотал Драко, хотя в его голосе не было настоящего раздражения.       — Я его перехвачу, — раздался другой голос. Тео Нотт появился со стороны патио, рядом с ним была Дафна. Он двинулся навстречу Альтаиру с отработанной лёгкостью человека, который не раз усмирял детей — именно этих детей. — Альтаир, приятель, давай не будем сметать все сладости до торта, а?       Альтаир замедлил шаг и поднял на Тео широко распахнутые, невинные золотистые глаза.       — Я просто проверял их. На яд.       Дафна фыркнула.       — Ну конечно.       — Эйч, тебе нужно, чтобы я взяла Пердиту? — Пэнси Лонгботтом, урождённая Паркинсон, вышла из дома с подносом напитков. Она поставила его на ближайший стол, затем ожидающе протянула руки. — Ты держишь её уже час. Садись, пока не рухнула.       — Я в порядке...       — Сядь. — В тоне Пэнси не было места возражениям. Она с неожиданной нежностью забрала младенца из рук Гермионы и подтолкнула её в сторону стула. — Иди. Побудь гостьей на празднике собственной дочери хотя бы пять минут.       Гермиона выглядела так, будто хотела возразить, но Драко уже направлял её к зоне с сиденьями, Кастор всё ещё дремал у него на плече.       Гарри смотрел им вслед, ощущая, как в груди поселяется знакомая боль. Это была их жизнь — полная, шумная, хаотичная, выстроенная на годах общих моментов и доверия. Он был здесь, но он не был её частью. Не по-настоящему. Он был посетителем, гостем, тем, кого допускают по снисхождению.       — Дядя Гарри! — голос Тедди прорезал его мысли. Тот тащил Афину за руку, оба запыхавшиеся и сияющие. — Афина говорит, что ты в футболе полный ноль. Это правда?       Афина имела порядочность выглядеть смущённой.       — Я не говорила «полный ноль»...       — Говорила, — с серьёзным видом подтвердил Тедди.       Гарри не смог сдержать улыбку.       — Абсолютная правда. Я ужасен.       — Но ты всё равно с нами поиграешь?       Он бросил взгляд на Люси — та ободряюще кивнула, — затем снова посмотрел на Афину.       — Да. Поиграю.       Её улыбка была ослепительной.       — Тогда пошли!       Она схватила его за руку и потащила к импровизированному полю, которое кто-то устроил в дальнем конце сада, где Джордж Уизли уже выступал в роли восторженного, пусть и сомнительного, судьи. Неподалёку стояла Джинни со своим американским женихом Джоном. Гарри находил забавным, что и он, и Джинни в итоге оказались с американцами после их ужасного расставания. Хотя между ними сохранялись вежливые отношения, они не разговаривали и не искали общества друг друга на вечеринках. Вежливого кивка издалека было вполне достаточно.       Чарли Уизли и Луна Лавгуд стояли неподалёку, смеясь над чем-то своим, в то время как Блейз Забини демонстрировал группе восхищённых семилеток излишне эффектный удар.       Невилл помахал Гарри у ворот, выглядя слегка ошарашенным, но добродушным.       — Гарри! Слава Мерлину. Нам нужен ещё один игрок, иначе Джордж объявит себя победителем по умолчанию.       — Никогда! — крикнул Джордж, широко ухмыляясь.       — А потом папа возьмёт меня полетать! — с восторгом выпалила Афина, утягивая его в игру. Её маленькая ладонь была тёплой в его руке, смех — яркий и беззаботный.       Гарри сдержал укол ревности от мысли о том, что после игры Малфой поведёт её летать. Он чувствовал, как взгляд того самого волшебника прожигает ему спину, следя за каждым его движением рядом с Афиной. Гарри чуть повернулся, когда Афина рванула к Невиллу, у которого был мяч. Малфой и Гермиона стояли у подарков: первый действительно наблюдал за ним, тогда как Гермиона делала это более незаметно. Её взгляд время от времени метался к полю, пока она беседовала со своей матерью и Нарциссой. Она крепко держала Малфоя за руку, словно заземляя его и не позволяя пойти за ними на игру.       Он знал, что ему повезло — ему позволено столько внимания Афины. Ведь когда она узнает, что сделал Гарри, возможно, у него не останется и этого.