Глава 30

      В каком возрасте было бы правильно рассказать дочери правду о том, как она появилась на свет?       Гермиона знала, что идеального ответа не существует, и по мере того как Афина взрослела, этот вопрос всё сильнее не давал ей покоя — груз невысказанной правды становился тяжелее с каждым месяцем. И она, и Драко понимали, что рассказать ей придётся ещё до того, как Афина отправится в Хогвартс. И родители, и ученики наверняка проявят интерес к ребёнку Гермионы Грейнджер и Гарри Поттера, пусть даже Афина была дочерью Драко во всех смыслах, которые действительно имели значение.       Чего Гермиона и Драко не предвидели, так это того, что Афина сама придёт к ним в девять лет и спросит, почему подруга Тедди — Виктуар Уизли — сказала ему, а он потом спросил её, что Драко на самом деле не её отец.       Девять лет — слишком рано. Непозволительно рано. Но Гермиона не стала бы лгать своему ребёнку — и Драко тоже.       Хотя со временем Гермиона и Драко наладили тёплые, дружеские отношения с Джорджем, Чарли и Джинни — после множества тяжёлых разговоров и с трудом вымоленных извинений с их стороны за прошедшие годы, — эта дружелюбность так и не распространилась на остальных Уизли. Гермионе было больно, что Билл и Флёр не вышли с ней на связь после интервью, которое она дала Теодоре Уинтроп, — в отличие от Джорджа и Чарли, — особенно учитывая, какими отзывчивыми и добрыми они были во время войны. Билл всегда был из тех волшебников, кто избегает драм, и у Гермионы было ощущение, что он с Флёр просто решили держаться подальше от той вражды, которую Молли Уизли развела между ней и семьёй, — так же, как это сделал Артур, — а значит, не поддерживать никакого контакта. Это ранило сильнее, чем ей хотелось бы признавать: тишина со стороны людей, которых она когда-то считала союзниками — а то и друзьями.       Андромеда привела заплаканную Афину, бесконечно извиняясь за Тедди; её обычно собранное лицо было испещрено тревогой и раскаянием. Но в случившемся не было вины ни мальчика, ни, по правде говоря, Виктуар. Это были всего лишь дети, повторившие то, что подслушали у взрослых, которые должны были быть внимательнее.       Гермиона и Драко находились в библиотеке, наслаждаясь редкой возможностью побыть вдвоём — Альтаир, Кастор и Пердита гостили у родителей Гермионы. Послеполуденный свет лился сквозь высокие окна, золотыми лучами выхватывая из воздуха пылинки. Они обсуждали самые обыденные вещи: расписание детей, ремонт, который требовался в теплице, и то, чем могли бы заняться на своём свидании через неделю.       И теперь, глядя на заплаканное лицо дочери, Гермиона почувствовала, как сердце разрывается на части.       — Маленькая моя, — проворковала Гермиона, опускаясь на колени, чтобы оказаться с Афиной на одном уровне. Её ладони легли на горячие, пылающие щёки дочери. — Расскажи мне всё по порядку. Что именно случилось?       Драко опустился рядом с ними на мягкий ковёр; его привычная аристократическая сдержанность никуда не делась, но серебряные глаза были прикованы к дочери. Гермиона заметила, как дёрнулась мышца на его челюсти — единственный внешний признак бушевавшего внутри него волнения.       — Ви… Виктуар сказала… — всхлипнула Афина, маленькими руками отчаянно вцепившись в мягкий мамин свитер, сминая ткань между пальцами. — Она сказала, что папа мне не настоящий папа. Что настоящий — дядя Гарри. — На последнем слове голос сорвался, и новые рыдания сотрясли её хрупкое тело.       Гермиона почувствовала, как рядом с ней Драко глубоко, предельно сдержанно вздохнул — так дышат, когда пытаются удержать внутри бурю. Она почти физически ощущала, как под его кожей потрескивает магия, откликаясь на его боль. Совсем не так они хотели, чтобы состоялся этот разговор. Они хоть как-то его планировали, представляли спокойное воскресное утро с чаем и печеньем, с мягкими словами — когда Афине, возможно, исполнится десять. Не так. Никогда так.       — Маленький дракончик, — выдохнул Драко, протягивая руку, которая почти незаметно дрожала, и ласково провёл по спутанным кудрям дочери. — Ты моя дочь. И никому не позволяй говорить тебе обратное. Я люблю тебя больше всего на свете. — Его голос был ровным, но Гермиона слышала под ним оголённую боль, отчаяние отца, наблюдающего, как мир его ребёнка съезжает с оси.       Афина кивнула, слёзы текли по её лицу, пока она переводила взгляд с одного родителя на другого; нижняя губа дрожала так сильно, что едва держалась. Серебряные глаза — дар магии и любви — были широко раскрыты и полны страха.       — Но… но почему она так сказала? Это правда?       Гермиона заметила, как Драко тяжело сглотнул; кадык дёрнулся. Она протянула руку и сжала его ладонь.       — У мамы и у меня есть кое-что важное, что мы должны тебе рассказать, — продолжил Драко; его голос был предельно сдержанным, хотя черты лица выдавали боль. Маска, которую он так умело носил в трудных ситуациях, начала трескаться по краям. — Мы ждали момента, когда ты будешь готова, мой маленький дракончик. Мы не хотели, чтобы ты узнала об этом вот так. — В его голосе звучала и злость — не на Афину, а на саму ситуацию, на жестокость детей, повторяющих сплетни взрослых.       Глаза Афины распахнулись, вновь наполняясь слезами, которые тут же скатились по ресницам.       — Значит, это правда? Папа мне не папа? — голос сорвался, стал почти паническим.       — Иди, сядь к маме на коленки, чтобы быть рядом с папой, — мягко сказала Гермиона, пересаживаясь на бархатный диван и помогая Афине устроиться. Драко последовал за ними и сел рядом. Руки Гермионы теперь дрожали, и, когда Афина устроилась, она сцепила их вместе, пытаясь это скрыть. — Нам нужно всё как следует объяснить, милая.       Пока Афина, всё ещё всхлипывая и икая, прижималась к ней, Гермиона посмотрела на Драко через голову дочери — ей требовалось мужество, чтобы сказать правду о её происхождении. Она чувствовала себя потерянной, напуганной, словно одно неверное слово могло разбить что-то бесконечно хрупкое. Его серые глаза встретились с её взглядом и передали всё, что ей было нужно: силу, единство, непоколебимую любовь. Он беззвучно произнёс одними губами: «Всё будет хорошо. Я люблю тебя».       Гермиона глубоко вдохнула, наполняя лёгкие воздухом и пытаясь собраться. Она кивнула и обняла Афину защитным жестом, прижимая к себе её маленькое тельце, остро ощущая, какая она крошечная, какая ещё юная. Слишком юная для такого разговора — но теперь у них не было выбора.       — До того как ты родилась, мы с дядей Гарри были лучшими друзьями, — начала она. — Мы многое пережили вместе: Хогвартс, войну — о ней я расскажу тебе подробнее, когда ты станешь старше. Но во время войны мы потеряли много друзей, и это было очень тяжёлое время в нашей жизни. А когда всё закончилось и мы победили, каждый справлялся с горем и с тем, что произошло, по-своему. — Голос Гермионы был мягким, но ровным, даже когда воспоминания, которые она обычно держала под замком, грозили вырваться наружу. Она почувствовала, как рука Драко легла ей на плечо, заземляя, удерживая здесь и сейчас.       Гермиона сделала паузу, внимательно наблюдая за лицом дочери. Афина перестала плакать, но слушала очень сосредоточенно; маленький лобик был нахмурен, брови сведены, а руки теперь крепко сцеплены на коленях.       — Однажды вечером мы с Гарри были на вечеринке вместе с остальными друзьями, и мы… мы сделали ребёнка, — тихо сказала Гермиона. — Мы не любили друг друга так, как мы с твоим папой любим, но иногда взрослые могут завести ребёнка, даже если они не женаты и не влюблены. Когда я узнала, что беременна, я уже безумно любила этого малыша и рассказала об этом дяде Гарри. Но дядя Гарри тогда ещё не был готов стать папой.       — Почему? — перебила Афина, её голос был тихим, растерянным, почти жалобным. — Разве не все хотят быть мамой или папой?       Драко подвинулся ближе, его ладонь легла Афине на спину и начала водить маленькие круги — так же, как он делал с тех пор, как она была младенцем.       — Не все бывают готовы в одно и то же время, маленький дракончик, — мягко сказал он. — Иногда людям нужно больше времени, чтобы самим повзрослеть, прежде чем они смогут заботиться о ребёнке. Это не значит, что они не хотят. Это просто значит, что они ещё не готовы.       — Он просто не был готов, родная, — мягко продолжила Гермиона, подбирая слова с мучительной осторожностью. — Он не считал себя достаточно сильным, чтобы воспитывать ребёнка, поэтому я ненадолго уехала из Лондона — к твоим бабушке и дедушке, чтобы они помогли мне. Твои бабушка и дедушка были так рады и полюбили малыша с самой первой секунды. — Она до сих пор помнила слёзы радости мамы, когда им вернули воспоминания, тёплые руки отца на её растущем животе, ощущение безопасности их дома — тогда, когда всё остальное казалось шатким и ненадёжным.       Афина на мгновение замолчала, её пальцы теребили подол платья, вытягивая свободную ниточку.       — Я… я и есть тот малыш? — наконец спросила она, почти шёпотом, опустив взгляд, словно боялась услышать ответ.       Гермиона на мгновение закрыла глаза, собираясь с силами.       — Да, любимая.       Афина повернулась к Драко. Её серебристые глаза — до боли похожие на его — блестели от новых слёз, которые ещё не успели пролиться.       — Значит, ты мне не папа? Ты мне врал? — Обвинение прозвучало тихо, но было сокрушительным — каждое слово резало, как маленький нож.       Гермиона почувствовала, как самообладание Драко трескается. Она видела, как напряглась его челюсть, понимала, что он отчаянно окклюмирует, удерживая чувства под замком, не позволяя собственной боли и страху захлестнуть этот момент. Его ладонь замерла на спине Афины, и Гермиона заметила, как он быстро заморгал.       — Дай мне закончить историю, солнышко, — поспешно сказала Гермиона, её голос был густым от эмоций и едва держался. — Драко — твой папа. Твой настоящий папа во всём, что действительно имеет значение, хорошо? Я обещаю. Пожалуйста, просто дай мне договорить.       Афина лишь кивнула и ещё сильнее вжалась в Гермиону, словно стараясь стать меньше. Лицо её закрылось — защитная реакция, которую Гермиона узнала с болезненным уколом, потому что в детстве делала то же самое, — и она вдруг показалась куда младше своих девяти лет.       — Я вернулась в Лондон вместе с тобой и твоими бабушкой и дедушкой, чтобы работать в больнице с твоим крёстным, дядей Тео. Ты тогда была совсем крошкой, — несмотря ни на что, Гермиона слабо улыбнулась воспоминанию. — В мой самый первый рабочий день мы с тобой встретили твоего папу, — она кивнула в сторону Драко, и Афина осторожно проследила за движением её взгляда. — Он пришёл проверить, есть ли у него родственная душа, и оказалось, родная, что она у него есть. Ты знаешь, что такое родственная душа?       Афина медленно кивнула.       — Это твоя вторая половинка. Человек, который тебя дополняет. Как в сказках, которые мне читает бабушка Цисса.       — Ты такая умница, маленький дракончик, — сказал Драко, его голос был хриплым от эмоций, густым, непривычным. Он прочистил горло.       — Именно так, солнышко. Видишь ли, твой папа узнал, что я — его родственная душа, и стал проводить с нами много времени. Он почувствовал связь не только со мной, но и с тобой. Я думаю… — Гермиона взглянула на Драко сквозь слёзы, зрение предательски поплыло, — …я думаю, он влюбился в тебя ещё раньше, чем в меня. Ты для него очень, очень особенная.       Гермиона посмотрела на Драко, глаза её были влажными, и он взял слово, его голос оставался мягким, несмотря на напряжение, которое в нём слышалось.       — Маленький дракончик, — начал Драко, протягивая руку и с почти благоговейной осторожностью касаясь серебряного медальона на шее Афины. — Ты помнишь, как я подарил тебе этот медальон?       Афина кивнула, её маленькая ладошка поднялась и сжала его защитным жестом, словно его могли у неё отнять.       — Я выбрал его вместе с красивым браслетом твоей мамы, чтобы показать, как сильно я хотел любить вас обеих всю свою жизнь — и за её пределами, — продолжил он. — Я магически удочерил тебя, Афина, потому что люблю тебя и считаю своей дочерью. — Его голос стал ниже, насыщеннее. — Для меня не имело значения, что дядя Гарри — твой биологический отец, это всего лишь значит, что он помог тебе появиться на свет. Моя магия и моё сердце знали, что ты всегда должна была быть моей. Что я должен был стать твоим папой. С того самого момента, как я тебя увидел, я это знал.       — А что значит «дочерил»? — спросила Афина, споткнувшись на слове, нахмурившись от непонимания.       — Удочерил, — мягко поправила Гермиона, убирая прядку волос с влажной щеки Афины. — Это значит, что папа выбрал быть твоим отцом. Он выбрал тебя, солнышко. Он сделал особую магию, которая сделала тебя его дочерью во всех смыслах — по крови, по магии, по всему.       — Ты… ты выбрал меня? — Афина подняла взгляд на Драко, её глаза были широко распахнуты, ищущие, словно она пыталась осознать нечто огромное.       — Да, маленький дракончик, — ответил он с яростной уверенностью, беря её маленькие ладошки в свои, полностью накрывая их. — Именно поэтому у тебя мои серебряные глаза, а от мамы — волосы и веснушки. Магия сделала тебя моей, потому что я хотел, чтобы ты была моей. Ты моя дочь во всех смыслах, которые имеют значение. Я люблю тебя всем своим сердцем. Ты моя. — На последнем слове его голос сорвался, и Гермиона увидела, как его глаза заблестели.       — Я тоже тебя люблю, папочка, — прошептала Афина, и Драко крепко прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Гермиона заметила, как его плечи дрогнули один раз — сдержанный, почти подавленный всхлип, — прежде чем он снова взял себя в руки.       Спустя долгий момент, когда они просто обнимали друг друга, Гермиона снова заговорила, тихо:       — Я знаю, у тебя, наверное, много вопросов, солнышко. И сильных чувств тоже. Но, возможно, нам стоит, чтобы Гарри был здесь, чтобы он помог ответить на некоторые из них. Ты не против?       Афина отстранилась от Драко, её лицо снова исказилось от боли.       — Почему он меня не любил? — спросила она, её голос сорвался, каждое слово было пропитано такой болью, что у Гермионы сжалось в груди. — Когда я была малышкой? Со… со мной что-то не так?       Драко мгновенно напрягся, его челюсть сжалась так сильно, что Гермиона испугалась, как бы он не сломал зубы. Его серебряные глаза вспыхнули защитной яростью — не на Афину, а на сам вопрос, на то, что заставило её его задать.       — С тобой всё так, — резко сказала Гермиона, приподнимая подбородок Афины, чтобы их взгляды встретились, удерживая её глаза. — Ты идеальна, любимая. Абсолютно идеальна. Ты меня слышишь? Он просто не был готов стать твоим отцом так, как был готов папа. У него были… проблемы, которые он должен был решить сам, прежде чем смог быть в твоей жизни так, как он есть сейчас. Но дело никогда, никогда не было в тебе.       — Какие проблемы? — спросила Афина, вытирая глаза тыльной стороной ладони, оставляя щёки красными и заплаканными.       — Проблемы, которые не имели к тебе никакого отношения, моя дорогая, — твёрдо сказал Драко, его рука снова начала выводить успокаивающие круги по её спине, теперь настойчивее. — Ничего в тебе не сделало его неготовым. Дело было в нём самом — в том, что ему нужно было исправить. В демонах, с которыми ему предстояло столкнуться. Думаю, это тот вопрос, который ты должна задать ему сама — когда будешь готова.       — А если… — голос Афины стал едва слышным. — А если я не хочу его видеть? Я… я злюсь на него. — Теперь в её тоне появилась дерзость, смешанная с болью; искра гнева, совершенно оправданная.       — Если тебе нужно время, солнышко, — сказала Гермиона и поцеловала заплаканную щёку дочери, чувствуя солёный привкус слёз, — это нормально. Ты можешь взять столько времени, сколько тебе нужно, чтобы всё обдумать. Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь: злость, грусть, растерянность — всё это. Все эти чувства допустимы, и они — твои.       — Можно я просто останусь с тобой и с папой? — спросила Афина, новые слёзы покатились по её щекам, голос сорвался от отчаяния. — Я не хочу, чтобы что-то менялось. Пожалуйста, не позволяйте ничему измениться. Я не хочу жить с дядей Гарри.       — Ты живёшь с нами. Ничего не изменится, маленький дракончик, — пообещал Драко, обнимая обеих своих девочек, прижимая их к себе так, словно мог защитить от всего мира. — Мы всё так же твои мама и папа. Мы всё так же семья. Альтаир, Кастор и маленькая Пердита по-прежнему твои братья и сестра, они равняются на тебя и любят тебя. Это никогда, никогда не изменится. Я клянусь тебе своей магией, своей жизнью.       Гермиона обняла их обоих, чувствуя маленькое тельце Афины между ними, ощущая надёжное присутствие Драко, и позволила себе тоже заплакать. За разговор, который им пришлось вести слишком рано. За боль дочери. За сложность жизни, которую они построили, и за правду, которая всегда шла с ней рука об руку.       Они оставались так очень долго, прижавшись друг к другу на диване в библиотеке, пока дневной свет медленно гас, сумерки подкрадывались всё ближе, золотые лучи становились янтарными, затем розоватыми, а затем уходили в глубокий фиолет. Домовые эльфы один раз заглянули, увидели их — и бесшумно отступили, не зажигая лампы. Гермиона была благодарна темноте; так было почему-то безопаснее — словно они оказались в коконе, в своём маленьком уголке мира, куда ничто больше не могло вторгнуться.       В конце концов дыхание Афины выровнялось, её маленькое тело потяжелело от усталости. Такой плач всегда изматывал детей — Гермиона это знала, — а её дочь пережила эмоциональное потрясение, которое истощило бы даже взрослого. Лицо всё ещё было пятнистым, на щеках засохли дорожки слёз, но теперь она выглядела умиротворённой; даже во сне её маленькая ладошка сжимала рубашку Драко.       Часы на каминной полке пробили шесть, нарушив уютную тишину. Гермиона почувствовала, как рядом с ней слегка пошевелился Драко.       — Я могу пойти забрать детей, детка, — прошептал Драко ей на ухо, его дыхание тёпло коснулось кожи. Голос всё ещё был хриплым после пережитых за день эмоций. — Тебе стоит написать Поттеру.       Гермиона кивнула, чувствуя, как перехватывает горло. Она не могла оторвать взгляда от залитого слезами лица Афины, спящей между ними — такой маленькой и беззащитной. Её дочери. Их дочери. Осознание того, что они только что ей рассказали, — того, что у них отняли прежде, чем они были готовы, — тяжёлым грузом давило Гермионе на грудь.       Вместе, двигаясь с отработанной слаженностью родителей, которые не раз имели дело со спящими детьми, они беззвучно произнесли Акцио. Из корзины у камина по воздуху плавно перелетело мягкое одеяло — бледно-голубое, то самое, которое Джин связала для третьего дня рождения Афины, за годы любви ставшее особенно мягким. Драко ловко поймал его, и вместе они укутали дочь, проверяя, чтобы ей было тепло и спокойно. Афина тихо пошевелилась во сне и зарылась глубже в подушки.       Драко медленно поднялся, осторожно высвобождаясь, чтобы не разбудить её. Он повернулся к Гермионе и наклонился, обхватив её лицо обеими ладонями. Его серые глаза всё ещё штормило от эмоций, но в них была и сталь — яростная, непреклонная защита отца, который сжёг бы мир дотла ради своих детей.       — Я люблю тебя, — прошептал он и наклонился, нежно целуя её; его губы задержались на её губах. — Ты такая сильная.       Гермиона снова почувствовала, как к глазам подступают слёзы.       — Ты такой сильный, — ответила она, накрывая его ладони своими. — Ты был невероятным. Я люблю тебя.       Драко улыбнулся — маленькой, усталой, но искренней улыбкой. Он поцеловал её в висок и на мгновение задержался там, словно черпая в ней силы или отдавая свои. А может, и то и другое. Затем он выпрямился, и его аристократическая маска снова встала на место, хотя Гермиона всё ещё видела трещины в ней.       — Я не буду спешить, — тихо сказал он. — И начну готовить ужин. Дам тебе время написать, а Афине — отдохнуть.       Гермиона благодарно кивнула. Она проводила его взглядом, как он уверенным шагом направился к камину, его движения оставались изящными даже сквозь пережитое, и исчез во вспышке зелёного пламени, прошептав:       — Резиденция Грейнджер.       Библиотека вдруг стала непривычно тихой без него; единственными звуками остались тихое дыхание Афины и тиканье часов. Гермиона ещё долго смотрела на спящее лицо дочери: как ресницы веером ложатся на щёки, как чуть приоткрыты губы, как серебряный медальон всё ещё сжат в маленьком кулачке, покоящемся на груди. Её девочка была такой юной, всё ещё верила в сказки и счастливые концовки. Сегодня она впервые по-настоящему пережила разбитое сердце, и у Гермионы ныло внутри от осознания, что уберечь её от этого она не смогла.       В конце концов Гермиона поднялась с дивана и подошла к массивному письменному столу у окна, так, чтобы Афина оставалась в поле зрения. Взмах палочки — и лампа зажглась, разгоняя тени тёплым светом. Она достала кремовый пергамент — подарок Нарциссы с тиснёными инициалами, — и откупорила бутылочку с чернилами.       Несколько мгновений она просто смотрела на чистый лист, перо зависло над ним. Как вообще пишут такое? Как сказать человеку, что его биологическая дочь узнала правду — и узнала её самым худшим из возможных способов? Что ей больно, что она злится и что, возможно, она не захочет его видеть?       Гермиона судорожно вдохнула и начала писать.       Гарри,       мне нужно, чтобы ты пришёл в Мэнор завтра вечером в семь часов. Люси не приводи. Приходи один.       Афина знает.       Не потому, что мы ей рассказали. Мы не были готовы — и она тем более не была готова. Она узнала, потому что Виктуар Уизли сказала Тедди, а тот потом спросил Афину, правда ли это. Она пришла домой раздавленной и спросила, правда ли, что Драко — не её настоящий отец.       У нас не было выбора, кроме как рассказать ей всё. Ей девять лет, Гарри. Девять. Мы планировали подождать ещё год, найти подходящий момент, правильные слова. Вместо этого нам пришлось объяснять ей её происхождение, пока она рыдала у нас на руках, уверенная, что с ней, должно быть, что-то не так, раз ты не захотел её тогда.       Рука Гермионы дрогнула, когда она писала эту строку, и ей пришлось на мгновение остановиться, закрыв глаза перед новой волной боли. Она бросила взгляд на Афину — та всё ещё мирно спала, не подозревая, что сейчас о ней пишут в письме.       Мы с Драко сделали всё, что могли, чтобы объяснить ей происходящее так, чтобы она смогла понять: что ты не был готов стать отцом, что это никак не связано с ней, что Драко выбрал её и любит её. Но, Гарри, она спросила, почему ты не любил её, когда она была младенцем. Она спросила, не было ли с ней что-то не так. Ты понимаешь, что это сделало со мной? С Драко? Видеть, как наша дочь хотя бы на мгновение поверила, что она каким-то образом недостойна любви?       Мы рассказали ей правду как можно мягче. Объяснили про войну, про ту вечеринку, про то, что я полюбила её ещё до того, как она родилась. Рассказали о родственных душах, о магическом удочерении и о том, почему у неё глаза Драко. Мы сказали ей, что у тебя были «проблемы, которые ты должен был решить», прежде чем смог быть в её жизни, и что эти проблемы не имели к ней никакого отношения.       Сейчас она злится на тебя. Когда я предложила, чтобы ты пришёл и ответил на её вопросы, она сказала, что не хочет тебя видеть. Я сказала ей, что она имеет право чувствовать всё, что чувствует, — и я это имела в виду. Но, Гарри, ей нужно услышать это от тебя. Ей нужно понять — настолько, насколько вообще может понять девятилетний ребёнок, — почему всё произошло именно так.       Я не буду тебе врать — я тоже злюсь. Я злюсь из-за того, что нашей дочери приходится сталкиваться с таким количеством боли в столь раннем возрасте. Я злюсь из-за того, что мир будет задавать ей вопросы, на которые у неё пока нет ответов.       Когда ты придёшь завтра, ты должен быть готов отвечать на трудные вопросы. Афина может не захотеть говорить с тобой сразу; ей может понадобиться время, и если так случится, тебе придётся уйти без возражений и без объяснений — до тех пор, пока она не будет готова. Но если она всё-таки захочет получить ответы, ты должен быть с ней честен, так, как это возможно для её возраста. Ей нужно услышать, что твоё решение не быть её отцом вначале было связано с тобой, а не с ней. Ей нужно услышать, что она любима и желанна, даже если история её появления на свет была непростой.       Мы с Драко будем в комнате с тобой и с ней, если она этого захочет. Я не могу допустить, чтобы до неё дошло что-то, кроме правды, и хотя за последние годы мы с тобой пошли навстречу друг другу, я не доверяю тебе в этом вопросе.       И тебе также нужно помнить, что Драко был для неё отцом во всех смыслах, которые действительно имеют значение, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать месяцев. Именно он ночами ходил с ней по дому, когда её мучили кошмары, он учил её летать, он целует её так легко, едва касаясь ресницами, и называет своим «маленьким дракончиком». Он — её папа, и это никогда не изменится. Ты должен это уважать.       Но она заслуживает знать свою историю, а ты — часть этой истории, нравится нам то, как всё сложилось, или нет.       Приходи в семь. Посмотрим, в каком она будет состоянии, и будем исходить из этого.       Гермиона       Она перечитала письмо дважды, ощущая, как сжимается горло. Оно получилось более эмоциональным, чем она обычно позволяла себе в письмах, более откровенным. Но сейчас было не время для тщательно выверенной вежливости. Речь шла о сердце её дочери, и Гарри должен был понять всю серьёзность происходящего.       Гермиона аккуратно сложила пергамент и запечатала его воском, вдавив в мягкий багрянец свою печатку. Она позвала Дарвина — своего надёжного филина, и тот появился, хлопая рыжевато-бурыми крыльями.       — Отнеси это Гарри Поттеру, — прошептала она, прикрепляя письмо к лапке Дарвина. — И дождись ответа.       Филин тихо ухнул и взмыл в воздух через открытое окно, растворившись в сгущающихся сумерках.       Гермиона вернулась к дивану, устроилась рядом с Афиной и нежно погладила дочь по волосам. Всё, что ей оставалось теперь, — ждать ответа Гарри, ждать возвращения Драко с детьми, ждать и смотреть, как Афина будет чувствовать себя, когда проснётся.       Она притянула дочку ближе, вдыхая запах её яблочного шампуня, и позволила себе просто быть здесь и сейчас, в этом мгновении, вместе с ней.

***

      POV Гарри       Гарри Поттер сидел в своём кабинете на Гриммо, 12, потягивая огневиски и делая вид, что читает последние отчёты авроров, пока Люси была где-то с группой ведьм, с которыми подружилась на работе, когда у окна появился Дарвин.       Он узнал филина мгновенно и почувствовал, как у него ухнуло в животе. Гермиона почти больше не пользовалась совами; обычно они общались через каминную сеть или лично, во время их тщательно выверенных встреч с Афиной. Сова означала, что что-то пошло не так.       Руки у него слегка задрожали, когда он отвязывал пергамент от лапы Дарвина. Филин тихо ухнул — почти обвиняюще, как показалось Гарри, — и устроился на спинке кресла, явно намереваясь ждать.       Гарри сломал восковую печать и развернул письмо.       Афина знает.       Слова расплывались перед глазами. Он перечитал их. Потом ещё раз. Словно повторение могло изменить их смысл.       Она узнала, потому что Виктуар Уизли сказала Тедди…       — О боже, — прошептал Гарри, поднимая руку и закрывая рот. — О боже, нет.       Он заставил себя читать дальше, и каждое предложение ложилось всё тяжелее предыдущего. Его дочь — потому что она была его дочерью, даже если он сам отказался от права так её называть, — пришла домой в слезах, спрашивая, не было ли с ней что-то не так. Она спросила, почему он её не любил.       Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Перед глазами поплыло, и где-то на краю сознания он понял, что плачет: горячие слёзы катились по лицу и падали на пергамент, размазывая аккуратный почерк Гермионы.       Она спросила, не было ли с ней что-то не так.       Эти слова крутились у него в голове, как проклятие, снова и снова. Эта красивая, умная девочка решила, что она недостойна любви. Что с ней что-то не так. Что её недостаточно. Из-за него. Потому что он был слишком сломан, слишком напуган, слишком, чёрт возьми, эгоистичен, чтобы стать тем, кто был нужен ей и Гермионе.       Гарри резко вскочил, стул со скрежетом проехал по деревянному полу. Он начал метаться по комнате, вцепляясь пальцами в волосы, задыхаясь короткими, рваными вдохами. Гриммо вдруг показался слишком тесным, стены будто сжимались вокруг него. Ему хотелось что-нибудь ударить, что-нибудь сломать, кричать до тех пор, пока голос не сорвётся.       Но вместо этого он сполз на пол, прислонился спиной к стене и позволил себе развалиться на куски.       Он знал, что этот день настанет. Он, Гермиона и Малфой говорили об этом. Он отрабатывал свою часть, снова и снова проговаривал объяснение, которое должен был дать — про ПТСР, про кошмары и панические атаки, про уверенность в том, что он её подведёт, про страх, что у него отнимут всех, кого он когда-либо любил.       Но он никогда не представлял, что всё случится именно так. Никогда не представлял, что его дочь узнает об этом как о сплетне, как о постыдном секрете, нашёптанном между детьми, которые не понимали, о чём говорят.       — Блять, — выдохнул он сорванным голосом, прижимая основания ладоней к глазам. — Блять, блять, блять.       Дарвин тихо ухнул со спинки кресла — вопросительно, выжидающе. Он ждал ответа.       Гарри опустил взгляд на письмо, всё ещё сжатое в руке, теперь уже смятое и залитое слезами. Он заставил себя дочитать его до конца, хотя каждое слово ощущалось как нож, вонзающийся между рёбер.       Гнев Гермионы чувствовался ясно — сдержанный, но безошибочный. И она имела на него полное право. За эти годы они выстроили хрупкий мир, нашли способ сосуществовать в жизни Афины: он был «дядей Гарри», приходил на дни рождения и праздники, играл с ней в квиддич во дворе, читал ей сказки, когда Гермиона и Малфой позволяли ему бывать в их доме. Это было не то, чего он заслуживал, но гораздо больше, чем он когда-либо надеялся получить.       А теперь этот хрупкий баланс был разрушен — потому что девять лет назад он оказался недостаточно сильным, и потому что, как выяснилось, весь грёбаный магический мир по-прежнему считал это своим делом для обсуждения. Гарри думал, что после давнего интервью Гермионы эта история давно стала прошлым, но, очевидно, не для семьи Уизли.       Драко был для неё отцом во всех смыслах, которые действительно имеют значение, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать месяцев.       Гарри закрыл глаза. Он это знал. Он видел, как всё происходило; видел, как Малфой безоговорочно влюбился в эту крошечную малышку, как стал тем отцом, каким Гарри должен был быть сам. И он был благодарен ему за это — даже несмотря на то, что это разрывало его изнутри. Потому что Афина заслуживала именно такой любви, такой преданности. Она заслуживала отца, который не боялся собственных чувств. Собственных демонов.       Она заслуживала большего, чем то, что Гарри оказался способен ей дать.       Но она также заслуживала правды. И заслуживала услышать её от него.       Гарри поднялся на ноги, ощущая, как дрожат колени. Он подошёл к своему письменному столу, отодвинул отчёты авроров и достал пергамент с чернилами. Руки всё ещё дрожали, но он заставил их успокоиться.       Гермиона,       Я буду завтра в семь. Я ни за что не пропущу это — как бы сильно ни был напуган встречей с ней.       Мне нужно, чтобы ты знала, как мне жаль. Не только из-за сегодняшнего дня — хотя мысль о том, что Афина узнала всё именно так, разрывает меня, — но из-за всего. Из-за того, что девять лет назад я оказался недостаточно сильным. Из-за того, что моя слабость, моя трусость теперь причинила ей боль, которую я никогда не смогу полностью исправить.       Ты написала, что она спросила, не было ли с ней что-то не так, — и эта строка уничтожила меня. Мне нужно, чтобы она знала — так, как ты сочтёшь правильным ей сказать, — что с ней всё в порядке. Она идеальна. Она всегда была идеальной. Проблема никогда не была в ней. Она всегда была во мне.       Я не знаю, что скажу ей завтра. Я не знаю, захочет ли она вообще меня видеть. Но я буду там и отвечу на любые её вопросы настолько честно, насколько смогу. Я расскажу ей о кошмарах, о панических атаках и о той уверенности, что я её подведу. Я скажу ей, что был неправ, что должен был бороться сильнее, чтобы стать тем, кто был ей нужен, а не поступить так, как я поступил.       Я скажу ей, что наблюдать за тем, как Малфой любит её, было одновременно самым болезненным и самым прекрасным, что я когда-либо видел, потому что она получила отца, которого заслуживала, даже если этим отцом был не я.       Мне чертовски жаль, Гермиона. Тебя, Малфоя, Афину. Я проведу остаток своей жизни, пытаясь загладить это перед ней, если она мне позволит… а если нет — я уважаю её выбор, но в этот раз я не сдамся. Я не уйду. Обещаю.       Увидимся завтра.       Гарри       Он перечитал письмо один раз, зрение всё ещё застилали слёзы, затем дрожащими пальцами прикрепил пергамент к лапке Дарвина.       — Отнеси это Гермионе, — прошептал он. — И скажи ей… скажи ей, что мне жаль.       Филин слегка клюнул его в палец — не больно, но достаточно, чтобы привлечь внимание, — затем расправил крылья и исчез в ночи.       Гарри ещё долго стоял у окна после того, как он улетел, глядя на тёмные лондонские улицы внизу. Завтра ему придётся встретиться с Афиной и объяснить, почему он не оказался достаточно храбрым, чтобы быть её отцом. Завтра ему придётся посмотреть в эти серебряные глаза и признать, что он её подвёл. Завтра ему придётся попытаться стать тем человеком, которым он должен был быть девять лет назад.       Он вернулся к дивану, но к огневиски больше не притронулся. Ему нужно было оставаться трезвым и собранным. Вместо этого он подошёл к Омуту памяти и начал вытаскивать воспоминания — каждый миг, проведённый с Афиной за эти годы. Те моменты, которые могли помочь ему собраться с силами. Укрепить решимость. Потому что завтра, каким бы пугающим это ни было, он должен был прийти. Ему нужно было перестать прятаться.       Не ради себя — ради Афины и ради Гермионы. Это больше не было о нём. Наконец-то это было о них.