Глава 31

POV Драко       На следующее утро Драко сидел в своём кабинете — комнате на втором этаже их дома в Котсуолдсе, с высокими книжными шкафами, тянувшимися до сводчатого потолка, и окнами, выходившими на восточные сады. Рассветный свет просачивался сквозь оконные переплеты, отбрасывая геометрические тени на персидский ковёр и подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Было едва шесть часов утра — слишком рано, чтобы большая часть дома уже проснулась, — но Драко не спал уже несколько часов.       Даже в изнеможении он выглядел истинным аристократом, каким того требовало его происхождение. Платиновые волосы были безупречно уложены, несмотря на ранний час, зачёсаны назад так, что подчёркивали резкие линии его лица. На нём были чёрные брюки и безупречно белая рубашка с закатанными до локтей рукавами — уступка утренней небрежности, хотя осанка оставалась идеально прямой. Единственным признаком бессонной ночи, которую он пережил, была напряжённость вокруг серебристых глаз и мышца, время от времени дёргавшаяся на челюсти.       Перед ним стоял его письменный стол из красного дерева — тот самый, что передавался в семье Малфоев из поколения в поколение; с искусной резьбой, где герб Малфоев был обращён к посетителям, а по ножкам вверх тянулись вырезанные деревянные змеи. Обычно поверхность стола содержалась в безупречном порядке, но этим утром она была завалена бумагами, что было необычно для человека, ценившего порядок. Сбоку валялись несколько смятых кусков пергамента — ранние варианты, оказавшиеся слишком эмоциональными, слишком обнажёнными, слишком уязвимыми. У правой руки стояла кружка, всё ещё наполовину полная кофе, который он налил в пять утра, но так и не притронулся. Перо — чёрное лакированное дерево с серебряным наконечником, ещё одна семейная реликвия — покоилось между его пальцами.       Он не спал с предрассветных часов, так и не сумев уснуть после того, как накануне ночью наблюдал, как Афина выплакалась до полного изнеможения. Гермиона всё ещё была наверху с их дочерью, которая около трёх часов ночи забралась к ним в постель — с заплаканным лицом, снова спрашивая, почему Поттер их бросил и любит ли Драко её по-прежнему. Ему стоило невероятных усилий не аппарировать прямо в коттедж Ракушку и не потребовать объяснений тут же, на месте.       Но Драко Малфой больше не действовал импульсивно. Он планировал. Он просчитывал. И бил точно.       Его рука была неподвижна, когда он окунул перо в чернильницу и начал писать — каждый штрих выверенный и сдержанный:       Билл Уизли,       Я на протяжении многих лет относился к тебе с уважением, несмотря на твоё молчание и трусость — твоё желание «оставаться в стороне» от драмы между твоей семьёй и моей. Я всегда считал это довольно слизеринским подходом — возможно, под влиянием твоей жены, — но по историям, которыми Гермиона делилась со мной о прошлом, я не могу представить, чтобы именно она удерживала тебя от того, чтобы поступить правильно. В конце концов, если Джиневра способна проявить здравый смысл, почему ты — нет?       Но чего я не могу уважать — это безответственный, небрежный способ, с которым твоя семья — или ты сам — обсуждаете мою жену и мою дочь в присутствии ваших детей. Как уважаемый разрушитель проклятий в полевых условиях и в Гринготтсе, я полагал, что именно ты проявишь уважение к магическому усыновлению, проведённому посредством древнейших и наиболее надёжных ритуалов. Или ты не признаёшь моё усыновление Афины законным? Или, подобно своей матери, считаешь, что значение имеет лишь кровь?       Вчера днём моя дочь вернулась от Андромеды в слезах: твоя дочь сказала Тедди, что я не её отец, а отец ей Поттер. И Тедди — ребёнок, действующий без злого умысла и не осознающий последствий, — спросил Афину, правда ли это. Позволь сразу прояснить: я не возлагаю вину ни на твою дочь, ни на Тедди. Они дети и слишком малы, чтобы понимать последствия и всю серьёзность подобной ситуации.       От отца — отцу: надеюсь, ты сможешь понять, насколько это хрупко и насколько это разбивает сердце Афины. Если говорить прямо, она раздавлена. Она спросила у нас с Гермионой, не является ли она нелюбимой, не поэтому ли Поттер бросил её и её мать.       Можешь ли ты представить, что твой ребёнок задаёт тебе такой вопрос? Можешь ли представить Виктуар, пришедшую к тебе в слезах, сомневающуюся в себе, пытающуюся понять, почему её собственный биологический отец не захотел её? Это чувство — то, чего я не пожелал бы ни одному ребёнку и ни одному родителю.       Драко сделал паузу, стиснув челюсть. Он отложил перо и разжал пальцы, только сейчас осознав, с какой силой сжимал его. В памяти эхом прозвучал тонкий голосок Афины: «Почему он меня не любил?» и «Со мной и мамой что-то не так?» — и он почувствовал, как магия под кожей заискрилась, откликаясь на его ярость. Он снова взял перо; почерк стал острее, вывереннее.       Афине девять лет. Истину о своём происхождении она должна была услышать от нас с Гермионой — от своих истинных родителей — в безопасной обстановке и в тот момент, когда мы сочли бы её готовой. Вместо этого правда дошла до неё в форме слуха, как неуместный и скандальный шёпот между детьми, не осознающими веса произносимых слов.       Я не знаю, что обсуждается в твоём доме. Я не знаю, участвуешь ли ты сам в этих разговорах или просто молча стоишь в стороне, пока твоя жена, твоя мать или кто бы то ни было ещё внушают вашим детям враждебность к моей семье. Откровенно говоря, мне всё равно. Имеет значение лишь то, что твоя дочь располагала сведениями, которые никогда не должны были оказаться в её распоряжении, — сведениями, источником которых могли быть только взрослые, обязанные понимать последствия.       Да, происхождение Афины — информация публичная. Весь волшебный мир знает, что сделал Поттер, но разве не примечательно, что посторонние люди оказываются более вежливыми и уважительными, чем твоя семья? Ни разу с момента выхода статьи кто-либо не позволил себе публичный комментарий в адрес Афины. Ни разу — до вчерашнего дня.       Мы с Гермионой неустанно работали над тем, чтобы построить для наших детей стабильный, любящий дом. Мы прошли через невероятно сложную ситуацию с максимально возможной выдержкой и зрелостью. Мы ставили благополучие Афины выше всего: выше собственной гордости, выше собственной боли и уж тем более выше мнений тех, кто считает, что имеет право нас судить.       И всё же, несмотря на все наши усилия, сердце нашей дочери оказалось разбито — потому что ваша семья не в состоянии прекратить обсуждать то, что её совершенно не касается.       Я обращаюсь к тебе, а не к твоей матери, потому что, несмотря на твоё малодушие, выраженное в выборе нейтралитета, я считаю тебя человеком рассудительным. Я верю, что ты понимаешь саму суть защиты собственных детей. И я верю, что в тебе достаточно порядочности, чтобы признать момент, когда была пересечена черта.       Поэтому я прошу тебя — нет, я требую, — чтобы ты навёл порядок в собственном доме. Любые слухи, любые комментарии, любые суждения, касающиеся моей жены и моей дочери, звучащие под вашей крышей, должны прекратиться. Немедленно. Твои дети не должны были знать личные обстоятельства жизни Афины. То, что они узнали их, является прямой ответственностью взрослых, допустивших это.       Если ты решишь и дальше бездействовать, пока твоя семья порочит мою, — это твой выбор. Но держи это подальше от своих детей. И подальше от любых ситуаций, в которых это может коснуться моих.       Я проявлял терпение годами. Я мирился с холодностью твоей матери, уклончивостью твоего отца и твоим молчанием. Делал это ради Гермионы — потому что некогда она считала вашу семью своей, — и потому что понимал, насколько глубоки раны, оставленные войной. Но моё терпение заканчивается там, где начинается благополучие моей дочери.       Если это повторится — если моя дочь ещё хоть раз вернётся домой в слезах из-за неспособности твоей семьи держать своё мнение при себе, — ты убедишься, что я сын своего отца куда в большем числе аспектов, чем мне хотелось бы признавать. И в отличие от него, на моей стороне вся сила закона, мои немалые ресурсы и жена, которая куда более устрашающа, чем я когда-либо мог бы быть.       Афина — моя дочь. Она носит мою фамилию, мою магию и мои глаза. Она Малфой во всех смыслах, и я буду защищать её всем, что у меня есть.       Я ожидаю, что этот вопрос будет урегулирован немедленно. Я не ожидаю ответа. Я ожидаю действий.       Драко Л. Малфой       Он перечитал письмо дважды, скользя взглядом по каждой строке в поисках слабости — чего-нибудь, что можно было бы истолковать превратно или отмахнуться. Не найдя ничего подобного, он сложил пергамент резкими, точными движениями и запечатал его багровым воском, вдавив в него перстень с печатью, возможно, с большим усилием, чем требовалось. Герб Малфоев отпечатался в воске идеально — чёткое, острое предупреждение.       — Зевс, — позвал он, и в его голосе звучала та властность, которая делала это имя особенно подходящим для его грозного филина.       Огромная птица сорвалась с насеста у окна и бесшумно спикировала вниз, несмотря на свои размеры, рыже-кремовые перья поблёскивали в утреннем свете. Зевс был впечатляющим экземпляром — крупным, умным и внушающим страх, во многом похожим на своего хозяина. Филин с отработанной лёгкостью опустился на стол, и его янтарные глаза уставились на Драко с почти понимающим взглядом.       Драко прикрепил письмо к лапке Зевса, его движения были мягкими, несмотря на ярость, всё ещё кипевшую под кожей.       — Отнеси это Биллу Уизли в коттедж Ракушка, — тихо приказал он, один раз проведя рукой по перьям филина. — Ответа не жди.       Зевс издал низкий, гулкий крик, будто отражавший гнев самого Драко, и рванулся в открытое окно — в утреннее небо. Размах его крыльев был поистине величественным, когда он поймал воздушный поток и устремился на восток, к побережью.       Драко смотрел, как филин исчезает вдали, превращаясь в крошечную точку на фоне бледного утреннего неба, пока не пропал окончательно. Он закрыл окно тихим щелчком, прохладное стекло было гладким под его ладонью, и отвернулся от стола.       Его дочери был нужен он. Ему нужно было обнять её, снова напомнить, что её любят, что она желанна, что она — безвозвратно, полностью — его.       Всё остальное могло подождать.       Когда он вошёл в их спальню, Гермиона уже не спала — она сидела, прислонившись к изголовью кровати, а Афина всё ещё спала, прижавшись к её груди. Пальцы жены мягко перебирали спутанные кудри дочери; глаза у неё были покрасневшие по краям, но сухие. Она подняла взгляд, когда он вошёл, и между ними что-то промелькнуло — безмолвное понимание, общее решительное согласие.       Они справятся с этим.       — Зевс? — тихо спросила Гермиона. Видимо, она заметила, как филин вылетал из большого окна их спальни.       — Уже летит в коттедж Ракушка, — подтвердил Драко, его голос едва поднимался выше шёпота, когда он сел рядом с ними на кровать. Он протянул руку и тыльной стороной пальцев коснулся щеки Афины — так осторожно, чтобы не разбудить её. — К полудню Билл Уизли будет ясно осознавать, какова наша позиция.       Гермиона кивнула, затем взглянула на часы на прикроватной тумбочке. Почти семь.       — Дети скоро проснутся.       — Пусть поспят ещё немного, — пробормотал Драко. — Сегодня будет семейный день. Никакой работы, никаких обязательств. Только мы.       — Я уже взяла отгул вчера вечером, — сказала Гермиона, и он уловил усталость в её голосе. — Всё объяснила целителю Страут. Она сказала, чтобы я брала столько времени, сколько понадобится.       Разумеется, она уже обо всём подумала. Его умная, практичная жена — всегда на три шага впереди, даже в кризис.       — Тео зайдёт позже, — добавил Драко, вспомнив письмо, которое пришло незадолго до того, как он всё-таки рухнул в постель около двух ночи. — После смены. Я написал ему вчера. Он и Дафна в ярости из-за случившегося с нами.       С тех пор как Тео обручился с Дафной Гринграсс полгода назад, визиты лучшего друга стали менее частыми, но от этого не потеряли своей значимости. Подготовка к свадьбе и недавняя новость о беременности Дафны двойней, подтверждённая всего неделю назад на трёхмесячном обследовании, вполне объясняли его занятость. Однако подобный кризис был тем самым случаем, когда Тео без колебаний отложил бы все дела, как только закончилась его смена. Он был рядом с самого начала. Видел, как Драко влюблялся — и в Гермиону, и в Афину. Он стал крёстным отцом всех их детей. Теперь и Дафна тоже — её имя добавили в список крёстных рядом с именем Тео после объявления о помолвке. Они были семьёй, а семья всегда рядом.       — Хорошо, — тихо сказала Гермиона, и её рука ни на мгновение не прекращала успокаивающе перебирать волосы Афины. — Сегодня ей понадобятся знакомые лица. Люди, которые её любят. — Несмотря ни на что, уголки её губ тронула лёгкая улыбка. — Дафна наверняка будет настаивать, чтобы принести еду. С тех пор как они узнали о двойне, у неё включился полный режим гнездования.       Драко почувствовал тёплую вспышку, несмотря на тяжесть в груди.       — Думаю, Тео всё ещё в шоке. Двое детей сразу.       — Он будет замечательным отцом, — прошептала Гермиона. — Они оба будут прекрасными родителями.       Драко наклонился и поцеловал Афину в лоб, затем — Гермиону в висок.       — Этого у неё в избытке, любовь моя. Так было всегда.

***

POV Гарри       В полдень Гарри покинул Министерство, мыслями уже находясь за много миль от аврорских отчётов по своей консультативной работе, которые он всё утро лишь делал вид, что читает. Коллеги бросали на него странные взгляды, когда он попросил остаток дня выходным: Гарри Поттер не брал личные дни, не уходил раньше времени и не показывал слабость. Но Робардс, бросив один взгляд на его лицо, без лишних вопросов махнул рукой, отпуская его.       Камин перенёс его в гостиную дома на площади Гриммо, и, выходя из пламени, он слегка споткнулся — ноги были какими-то ватными. А может, это была просто тревога, разлившаяся по телу и делавшая всё вокруг одновременно нереальным и слишком резким.       — Гарри?       Он поднял взгляд и увидел Люси, стоящую в дверном проёме кухни, с кухонным полотенцем в руках. Она, должно быть, услышала камин. У неё был выходной в «Мадам Малкин» — по средам там всегда затишье, — и она упоминала что-то про стирку и просмотр маггловских сериалов. Обычные, домашние дела, которые сейчас казались невыносимо далёкими от того места, где находились мысли Гарри.       — Ты рано, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. К этому моменту она уже слишком хорошо умела его читать.       — Я не могу перестать думать о сегодняшнем вечере, — сказал Гарри, и голос вышел грубее, чем он хотел. — Мне страшно, любимая.       Люси тут же отложила полотенце и пересекла комнату. Она пока не касалась его — за годы она научилась понимать, когда ему нужно пространство, а когда прикосновение, — но остановилась достаточно близко, чтобы он ощущал её тепло, её внутреннюю устойчивость.       — Гермиона сегодня тебе писала? Сказала, хочет ли Афина тебя видеть?       Гарри покачал головой, опускаясь на диван и зарываясь лицом в ладони.       — Нет. Только вчера вечером. Она ничего не обещала. Просто сказала прийти — и мы… мы посмотрим, в каком Афина сейчас состоянии. — Он рассмеялся, но смех вышел надломленным. — Она, возможно, вообще не захочет находиться со мной в одной комнате. И я её пойму. Господи, Люси, я бы ни капли её за это не винил.       Диван слегка прогнулся, когда Люси села рядом. На этот раз она прикоснулась к нему — её рука нашла его ладонь, пальцы переплелись с его. Прикосновение было тёплым, заземляющим.       — Скажи мне, что тебе сейчас нужно, — тихо сказала она.       Гарри посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел. Люси Геллар с её мягкими карими глазами и терпеливой улыбкой, с медово-каштановыми волосами, собранными в простую косу. Она уже четыре года работала у мадам Малкин, подружилась с группой ведьм, которые были на несколько лет моложе Гарри, — сама Люси была младше его на два года. У неё была поддержка. Та, с которой она могла уйти от него десятки раз. И, вероятно, должна была.       Но она осталась.       — Я не знаю, — признался Гарри. — Всю прошлую ночь я провёл в Омуте памяти, пересматривая каждое воспоминание о ней. — Его голос дрогнул. — Запоминал её улыбку, её смех. На всякий случай…       — На случай чего? — мягко подтолкнула Люси, когда он замолчал.       — На случай, если я больше никогда не увижу эту её сторону, — прошептал Гарри. — На случай, если сегодняшний вечер уничтожит то крошечное место, которое у меня было в её жизни. Она может меня возненавидеть, Люси. И она имеет на это полное право.       Люси на мгновение замолчала, её большой палец продолжал выводить маленькие круги на тыльной стороне его ладони.       — Она может злиться, — сказала она наконец. — Скорее всего, она и правда злится. Но, Гарри, ей девять лет, и она растеряна и ей больно. Больше всего ей сейчас нужны честность и постоянство. Ей нужно знать, что если ты придёшь сегодня, ты будешь продолжать приходить.       Гарри кивнул, с трудом сглатывая ком в горле.       — Я знаю. Я просто… а если я скажу что-то не так? А если сделаю только хуже?       — Тогда ты извинишься и попробуешь снова, — просто сказала Люси. — Ты ведь именно этому и учишься, разве нет? В терапии. Со мной. С Гермионой. Ты спотыкаешься, падаешь, но поднимаешься и пытаешься снова.       Она была права. Боже, она всегда была права.       За четыре года, прошедшие с тех пор, как они вернулись из Нью-Йорка, Гарри провёл бесчисленное количество часов в терапии. Сначала он работал только с магическим специалистом — целительницей Норой Мунстоун, которая специализировалась на военных травмах и ПТСР. Но именно она предложила добавить к лечению маггловского психотерапевта, утверждая, что детская травма Гарри, связанная с Дурслями, существовала в принципиально маггловском контексте и потому требовала маггловской перспективы, чтобы быть проработанной до конца.       Так теперь он ходил к обоим. Доктор Патрисия Чен — по вторникам, целитель Мунстоун — по четвергам, и иногда — экстренные сеансы, когда кошмары возвращались или накатывали панические атаки.       С доктором Чен он говорил о Дурслях. О чулане под лестницей. О том, как голос тёти Петунии становился визгливым, когда она на него орала, как лицо дяди Вернона наливалось багровым — за мгновение до удара. О будничной жестокости Дадли и его шайки, об одиночестве изгоя, уродца, нежеланного существа. Он говорил о том, как его морили голодом, о побоях, о том, как рано усвоил: любовь бывает условной — и он этим условиям никогда не будет соответствовать. Он говорил о своих родителях — вернее, об их отсутствии, о зияющей пустоте там, где они должны были быть. И он говорил о своём страхе иметь детей, об уверенности, что они потеряют его так же, как он потерял всех, кого когда-либо любил.       С целительницей Мунстоун он говорил о войне. О тяжести роли Избранного, о том, как он видел, как умирали друзья, о том, как шёл в Запретный лес, готовый принести себя в жертву. Он делился с ней записями доктора Чен, и вместе они работали над тем, чтобы связать нити между его детством и неспособностью быть рядом с Гермионой в тот момент, когда она больше всего в нём нуждалась. Они говорили о Джинни — о лжи, которой он кормил её и Рона, о его трусости. Они говорили о Гермионе и Афине, о вине, которая грызла его каждый божий день.       И они говорили о его убеждении — глубинном, въевшемся в кости, — что он не может завести ещё одного ребёнка, не может двигаться дальше с Люси в этом смысле, пока не будет честен с Афиной. Пока она не узнает, кем он на самом деле является для неё. Завести ребёнка, уже имея дочь, которая его не знает, казалось ему предательством — будто он пытается заменить её или сделать вид, что её не существует.       Люси знала всё это. Он рассказал ей всё.       Сквозь всё это — сквозь кошмары и панические атаки, сквозь сеансы терапии, после которых он чувствовал себя обнажённым и выжатым, сквозь дни, когда он едва мог подняться с постели, — Люси оставалась рядом. Гарри до сих пор не до конца понимал, почему. Что она в нём видела, что делало его достойным того терпения и понимания, которые она ему дарила.       Но он был благодарен. Чертовски благодарен.       Помимо Гермионы, он не встречал никого добрее. Люси никогда не требовала от него больше, чем он был способен дать. Никогда не подталкивала к рубежам, к которым он не был готов. Единственное, чего она от него просила, — честности, и он давал её сполна.       Каждый раз, возвращаясь домой после терапии, он рассказывал ей, как всё прошло. Она никогда не просила этих рассказов. Более того, она прямо говорила, что он не обязан делиться с ней каждой своей мыслью и эмоцией. Но Гарри чувствовал, что ему это нужно. Нужно было, чтобы она понимала, где он находится, через что проходит, почему он такой, какой есть. И Люси слушала — впитывая всё с тем бесконечным терпением, которое одновременно смиряло его и удерживало на плаву.       — Что сказала целительница Мунстоун на последней сессии? — тихо спросила Люси, всё ещё держа его за руку. — Насчёт встречи с Афиной?       Гарри судорожно вдохнул.       — Она сказала, что мне нужно отпустить сценарий. Что я так долго репетировал, что и как скажу, что забыл: Афина — живой человек, у неё будут собственные реакции, собственные вопросы. Она сказала, что мне нужно быть присутствующим, а не играющим роль.       — Это хороший совет.       — Я знаю. Просто… — Гарри беспомощно развёл рукой. — Мне страшно, Люси. А если она спросит, почему я её не хотел? Как объяснить девятилетнему ребёнку ПТСР и тяжёлую тревогу? Как сказать ей, что я был слишком сломан, чтобы быть ей отцом, что я боялся потерять ту семью, которую уже создал, — и при этом не заставить её почувствовать, будто она меня сломала? Будто это её вина? Потому что, Годрик, это не так.       Люси пошевелилась, разворачиваясь к нему лицом.       — Ты скажешь ей правду так, чтобы она могла её понять. Ты скажешь ей, что ты был очень болен — разумом и сердцем, — и эта болезнь заставляла тебя верить в то, что было неправдой. Ты скажешь ей, что из-за болезни тебе казалось, будто ты не сможешь быть хорошим папой, но это не значило, что с ней или с Гермионой было что-то не так. Ты скажешь ей, что очень усердно работал, чтобы стать лучше, чтобы быть в её жизни по-настоящему. — Она сделала паузу. — И, Гарри? Ты скажешь ей, что тебе жаль. Ты скажешь это столько раз, сколько ей понадобится услышать.       Слёзы обожгли Гарри глаза.       — А если «мне жаль» окажется недостаточно?       — Тогда недостаточно, — просто сказала Люси. — И это будет больно и тяжело, и тебе придётся с этим жить. Но, по крайней мере, ты попробуешь. По крайней мере, ты придёшь.       Гарри притянул её к себе и уткнулся лицом ей в плечо. Она крепко обняла его, одна рука поднялась, чтобы погладить его по волосам — жест одновременно материнский и романтичный, утешающий так, что он до сих пор иногда с трудом позволял себе это принять.       — Спасибо, — пробормотал он ей в плечо. — За то, что осталась. За… за всё.       — Я люблю тебя, идиот, — сказала Люси, и он услышал улыбку в её голосе, даже когда у неё самой перехватило горло. — А где мне ещё быть?       Они ещё долго оставались так — обнявшись, укутанные друг в друга в полуденном свете. Наконец Люси отстранилась и обхватила его лицо ладонями.       — Давай приведём тебя в порядок, — сказала она. — Тебе стоит принять душ, поесть хоть что-нибудь, даже если не хочется. И мы обсудим, что ты хочешь сказать — не для того, чтобы репетировать, а просто чтобы ты чувствовал себя менее рассеянным. — Она поцеловала его в лоб. — Ты справишься, Гарри. Ты сильнее, чем думаешь.       Гарри хотел ей верить. Пока он поднимался и позволял ей вести себя в сторону ванной, ощущая тепло её ладони в своей, он старался удержаться за эту веру.       У него было пять часов до того момента, как ему придётся встретиться со своей дочерью.       Пять часов, чтобы подготовиться к самому важному разговору в своей жизни.

***

POV Афины       Афина проснулась между мамой и папой — что было странно, потому что она уже большая девочка и давным-давно не спала в их кровати. Если не считать прошлой ночи, когда ей снились кошмары, или, может, это были не кошмары, потому что кошмары ведь не настоящие, а то, что сказал Тедди, было настоящим. Виктуар сказала ему, что папа — не её настоящий папа, и когда Афина спросила Тедди, правда ли это, он вдруг стал тихим и каким-то странным.       А потом мама и папа рассказали ей правду.       Дядя Гарри был её биологическим отцом. Что бы это ни значило. Мама что-то пробормотала себе под нос про то, что Гарри был «донором спермы», но Афина тоже не знала, что это значит. Они всё объясняли, использовали много слов вроде «магическое усыновление», «родственная душа» и «он не был готов», но всё, что Афина на самом деле поняла, — это то, что дядя Гарри сделал её вместе с мамой, а потом ушёл. Он не хотел ни её, ни её маму.       Грудь сжимало уже от одной мысли об этом.       Пальцы мамы всё ещё были в её волосах, перебирали кудряшки тем самым способом, который обычно делал всё лучше. Но сегодня этого было недостаточно. Ничего не было достаточно.       — Малышка моя, — прошептала мама, и Афина поняла, что у неё открыты глаза. — Как ты поспала?       Афина пожала плечами, не доверяя своему голосу. Если она заговорит, то снова расплачется, а ей так надоело плакать.       Папа пошевелился с другой стороны, крепче прижимая её к себе.       — Доброе утро, маленький дракончик, — пробормотал он, его голос всё ещё был хриплым от сна. — Твои братья и сестра скоро проснутся. Может, приготовим вместе блинчики?       Блинчики были любимыми у Афины. Папа это знал. Он всегда знал, как сделать так, чтобы ей стало лучше, — вот только в этот раз она не была уверена, что блинчики помогут.       — Я могу помочь с шоколадной крошкой? — тихо спросила она, и голос получился тише, чем ей хотелось.       — Можешь положить сколько захочешь, — пообещал папа, целуя её в макушку. — Даже если шоколада будет больше, чем самих блинчиков.       Несмотря ни на что, губы Афины дрогнули. Совсем чуть-чуть.       Они оделись. Мама помогла ей выбрать любимое фиолетовое платье — с пышной юбкой, которая красиво закручивалась, когда она вертелась, — и они спустились вниз как раз в тот момент, когда она услышала, как открывается дверь комнаты Альтаира.       — АФИ! — её семилетний брат промчался по коридору, платиновые кудри торчали во все стороны. Он врезался в неё и обхватил руками. — Тебя не было в комнате! Я проверял!       — Я спала с мамой и папой, — сказала Афина, машинально взъерошив ему волосы. Альтаир по утрам всегда был таким счастливым. Раньше и она была такой — до вчерашнего дня.       — Почему? Тебе кошмар приснился? — Альтаир посмотрел на неё своими золотистыми глазами — мамиными глазами, такими же, как у малышки Пердиты. Её глаза и глаза Кастора были как у папы, но её — не совсем папины, правда? Их сделали похожими с помощью магии. Потому что он выбрал её.       А вот дядя Гарри — нет.       — Что-то вроде того, — пробормотала Афина.       Следом из своей комнаты вышел Кастор, прижимая к себе любимого плюшевого дракончика, протирая глаза. В свои пять он всё ещё был достаточно маленьким, чтобы мама или папа обычно будили его, но, вероятно, он услышал крики Альтаира.       — Блинчики? — с надеждой спросил он.       — Да, дорогой, — сказала мама, подхватывая его на руки. — Блинчики с большим количеством шоколадной крошки.       Пердита уже проснулась в своей детской и что-то лепетала в кроватке. Ей было почти два года, она была малышкой, и Афина любила её так сильно, что иногда от этого было больно. Она любила всех своих братьев и сестру, но особенно Пердиту — потому что могла ей помогать, могла быть старшей сестрой. Пердита была как маленькая куколка.       А будут ли они всё ещё её любить, если узнают? Не подумают ли, что она им не настоящая сестра, потому что дядя Гарри — потому что её биологический отец — не папа?       От этой мысли у неё скрутило живот.       На кухне папа закатал рукава и достал миску для теста, а мама усадила Пердиту в высокий стульчик. Афине поручили очень важное задание — отмерять шоколадные крошки, и, как он и обещал, папа ничего не сказал, когда она насыпала их явно слишком много.       — Афи, а почему у тебя глаза такие опухшие? — спросил Кастор, ковыряя яйца, которые папа дал ему разбивать. Альтаир тут же насторожился рядом с ним. — Ты плакала?       Руки Афины замерли над пакетом с шоколадной крошкой. Она посмотрела на маму, потом на папу, не зная, что сказать.       Папа присел на корточки на уровень Кастора и положил руку сыну на плечо.       — У Афины вчера был очень тяжёлый день, и иногда, когда у нас бывают тяжёлые дни, мы плачем. Это нормально. С ней всё будет хорошо. Мы все позаботимся об этом.       — А что случилось? — спросил Альтаир, стоя рядом, его лицо сморщилось от беспокойства. — Тебя кто-то обидел?       — Вроде того, — тихо сказала Афина. Слова странно ощущались во рту — слишком большие и слишком сложные. — Я узнала кое-что, из-за чего мне стало очень грустно.       — Что?       — Альтаир, Кастор, — мягко сказала мама, — давайте позволим Афине самой решить, хочет ли она об этом говорить. Иногда нашим чувствам нужно пространство.       Они оба серьёзно кивнули, хотя Кастор всё равно то и дело поглядывал на Афину своими большими серебристыми глазами — папиными серебристыми глазами, с которыми он родился, а не теми, которые сделали с помощью магии, — и у неё что-то болезненно сжалось в груди.       Они готовили блинчики вместе, и Афина старалась сосредоточиться на хорошем. На том, как папа позволил ей перевернуть один блинчик, хотя она чуть его не уронила. На том, как мама корчила смешные рожицы Пердите, пока малышка не взвизгнула от смеха. На том, как Кастор с величайшей серьёзностью сообщил всем, что его плюшевый дракончик тоже хочет блинчиков.       Но подо всем этим внутри неё сидело злое, болящее чувство, которое никак не хотело уходить.       Они завтракали в оранжерее, утреннее солнце заливало помещение сквозь окна. Афина возила блинчики по тарелке, откусывая крошечные кусочки, хотя на вкус они были как ничто. Мысли снова и снова возвращались к одним и тем же вопросам, к той же боли.       Почему он меня не хотел?       Что со мной не так?       — Маленькая моя, — тихо сказала мама, накрывая ладонью руку Афины. — Тебе не обязательно доедать, если ты не голодна. Я знаю, тебе сейчас, наверное, совсем не хочется есть.       Афина кивнула с облегчением. Она смотрела, как папа режет блинчики Пердите на крошечные кусочки, как малышка раздавливает их пухлыми пальчиками, и снова почувствовала, как к глазам подступают слёзы.       — Можно я выйду? — прошептала она.       — Конечно, — сразу сказал папа. — Почему бы тебе не пойти в библиотеку? Мы всё уберём и придём к тебе туда.       Библиотека была любимой комнатой Афины во всём доме. Высокие стеллажи тянулись до самого потолка, а у окна была ниша с подушками, где можно было свернуться калачиком и читать часами. Папа наложил на неё чары, когда Афина была ещё маленькой, чтобы она могла достать любую книгу, какую захочет: достаточно было просто подумать о ней, и та сама слетала к ней с полки.       Теперь она забралась на подоконник, подтянула колени к груди и уставилась на сад. Всё выглядело так же, как всегда. Вдалеке бродили лошади, розовые кусты цвели, и было видно квиддичное поле, где папа учил её летать.       Но ощущалось всё иначе.       — Афи?       Она обернулась и увидела Альтаира, стоящего в дверном проёме с игрушечной метлой в руках.       — Хочешь поиграть в квиддич? — нерешительно спросил он. — Папа сказал, что после завтрака мы можем выйти на улицу.       Афина покачала головой.       — Мне не очень хочется.       Лицо Альтаира поникло, но он кивнул. Потом подошёл к подоконнику и забрался рядом с ней, хотя она и не говорила, что можно.       — Мне жаль, что тебе грустно, — сказал он, прислоняясь к её плечу. — Я могу что-нибудь сделать?       В груди у Афины что-то слегка треснуло. Альтаир иногда раздражал её — потому что всегда хотел играть, когда она читала, и был слишком шумным по утрам, — но вместе с Кастором он был и самым лучшим младшим братом.       — Ты можешь просто посидеть со мной, — тихо сказала она.       И он сидел.       Они сидели молча, пока в комнату не вошли мама и папа вместе с Кастором и Пердитой. Папа держал малышку на бедре, а Кастор держался за мамину руку, всё ещё прижимая к себе своего дракона.       — Альтаир, почему бы тебе с Кастором немного не поиграть в игровой? — мягко предложила мама. — Нам с папой нужно поговорить с Афиной.       — Но…       — Идите, — сказал папа, хотя голос у него оставался добрым. — Позже мы все вместе что-нибудь сделаем, обещаю.       Когда братья ушли — Альтаир напоследок тревожно оглянулся через плечо — мама и папа устроились рядом с Афиной на подоконнике. Папа оставил Пердиту у себя на коленях, позволяя малышке играть с его пальцами.       — Как ты себя чувствуешь этим утром, дракончик? — спросил папа.       Афина уставилась на свои руки.       — Не знаю.       — Всё в порядке, — сказала мама. — Тебе не обязательно сейчас знать. Это трудно вот так сразу осмыслить.       — Я злюсь, — вдруг выпалила Афина, слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Я так злюсь, и я не понимаю, почему он меня не хотел! Вы сказали, что он не был готов, но что это вообще значит? Как можно быть не готовым к собственному ребёнку?       Её голос становился всё громче, всё выше, но она не могла остановиться.       — И все знают! Виктуар знала, значит, её родители знали, значит, наверное, все знают, что дядя Гарри меня не хотел. Что со мной что-то не так, раз он ушёл!       — Афина. — Голос папы прозвучал достаточно резко, чтобы она замолчала и широко раскрытыми глазами посмотрела на него. Его лицо стало жёстким, серебристые глаза сверкнули. — С тобой абсолютно, совершенно всё в порядке. Ты меня слышишь?       — Но…       — Никаких «но», — папа пересадил Пердиту к маме и взял обе руки Афины в свои. — Послушай меня, маленький дракончик. То, что сделал Поттер, или не сделал, не имело к тебе никакого отношения. Ты была крошечным младенцем. Невинной, идеальной и заслуживающей любви. Если он этого не увидел, если оказался недостаточно сильным, чтобы быть тем, кто тебе был нужен, — это его ошибка. Не твоя. Никогда не твоя.       По щекам Афины уже текли слёзы.       — Тогда почему так больно?       — Потому что ты имеешь полное право испытывать боль, — сказала мама, и её голос тоже дрогнул. — Потому что это несправедливо, и злиться из-за этого нормально. Мы тоже злимся, милая. Мы в ярости за тебя.       — Мы с мамой полюбили тебя с того самого момента, как увидели, — продолжил папа, большими пальцами поглаживая тыльные стороны её ладоней. — Я посмотрел на тебя, такую крошечную, с мамиными кудрями и самыми красивыми зелёными глазами, и понял. Понял, что ты должна быть моей. Поэтому я и сотворил магию, маленький дракончик. Не чтобы изменить тебя, а чтобы закрепить то, что моё сердце уже давно знало.       — Правда? — голос Афины был совсем тихим.       — Правда, — пообещал папа. — Ты моя, Афина Джин Грейнджер-Малфой. Ты моя дочь. И ничто — ни кровь, ни сплетни, ни вообще что-либо в этом мире — никогда этого не изменит.       Афина бросилась папе на шею, рыдая ему в плечо. Он крепко прижал её к себе, одной рукой перебирая её волосы и что-то шепча — она не могла разобрать слова, но они звучали как любовь.       Мама поглаживала её по спине, а маленькие пальчики Пердиты похлопывали её по ноге, и малышка обеспокоенно гугукала.       Они так и сидели, пока рыдания Афины не превратились в икоту, пока она не почувствовала себя выжатой и уставшей, но почему-то немного легче.       — Я всё равно не понимаю, — наконец сказала она, уткнувшись лицом в папину рубашку. — Почему он не был готов?       Мама и папа переглянулись у неё над головой.       — На этот вопрос Гарри должен ответить сам, — осторожно сказала мама. — Он придёт сегодня вечером, если ты захочешь с ним встретиться. Тебе не обязательно, мы никогда не будем тебя заставлять. Но если у тебя есть вопросы, отвечать на них должен именно он.       — Я не знаю, хочу ли его видеть, — призналась Афина. — Я слишком злюсь.       — И это нормально, — сказал папа. — Ты можешь решить позже. Или вовсе отказаться от встречи. Всё будет так, как нужно тебе, маленький дракончик.       Остаток утра прошёл как будто в странном пузыре. Папа предложил всем выйти в сад, и, хотя Афине совсем не хотелось, она пошла, потому что оставаться в доме почему-то казалось ещё хуже.       Альтаир уговорил её поиграть в спокойную игру с квоффлом, и они перебрасывали мяч друг другу, пока Кастор бегал вокруг, пытаясь его поймать. Папа качал Пердиту на детских качелях, и малышка визжала от восторга каждый раз, когда взлетала повыше.       Мама сидела на пледе с книгой, но Афина заметила, что она ни разу не перевернула страницу. Она просто смотрела на них — взгляд был мягким, но немного грустным.       — Афи! — крикнул Кастор, размахивая руками. — Кинь мне! Кинь мне!       Афина мягко бросила квоффл в его сторону. Он поймал его — едва-едва — и тут же швырнул обратно, но мяч полетел совсем не туда, и Альтаиру пришлось нырнуть, чтобы его поймать.       Несмотря ни на что, Афина рассмеялась.       — Ты это видела, Афи? — Кастор подпрыгивал на месте. — Я поймал!       — Поймал, — согласилась Афина, и в груди на мгновение вспыхнуло что-то тёплое. — У тебя уже очень хорошо получается.       На обед они ели сэндвичи и чипсы в саду, сидя на пледе под солнцем. Пердита всё время пыталась стащить еду с чужих тарелок, и Альтаир от этого хохотал без остановки.       — Дита, это моё! — возмутился он, но при этом улыбался.       — Она настоящее бедствие, — с нежностью сказал папа, усаживая малышку к себе на колени. — Очень милое бедствие, но всё равно бедствие.       — Как Афи, когда таскает мои шоколадные лягушки, — сказал Альтаир.       — Я их не таскаю, — автоматически возразила Афина, хотя иногда всё-таки таскала. — Я их одалживаю.       — Навсегда, — пробормотал Альтаир, но при этом широко ей улыбался.       Поддразнивания, смех и солнечный свет странно сочетались с тяжестью в груди Афины. Будто она была сразу в двух местах: здесь, с семьёй, и одновременно где-то в темноте, где жила боль от того, что дядя Гарри её бросил.       После обеда мама предложила пойти в игровую. Это была большая комната на третьем этаже, полная игрушек и книг, с уголком для переодеваний, который Афина обожала, когда была маленькой. Теперь она, наверное, уже выросла из этого, но когда Кастор стал умолять её поиграть с ним в драконов, она неожиданно для себя согласилась.       — Я буду рыцарем, — объявил Альтаир, хватая пластиковый меч.       — А я драконом! — зарычал Кастор, хотя получилось больше похоже на чих котёнка.       — А кем буду я? — спросила Афина.       — Ты будешь принцессой, — решил Кастор. — А папа будет другим драконом.       — О, вот как? — спросил папа, но уже опускался на четвереньки, издавая преувеличенно грозное рычание, от которого Кастор заходился смехом.       Они играли больше часа. Афина неожиданно для самой себя втянулась в игру, накинув на плечи шёлковые шарфы, словно плащ, и приказывая рыцарю Альтаиру защищать замок — кучу подушек — от драконов, которыми были папа и Кастор, постоянно срывавшиеся на смех.       Мама сидела в кресле-качалке с Пердитой, читая ей книжку с картинками, хотя малышка больше смотрела на их игру.       В какой-то момент Афина заметила, что папа смотрит на неё с такой сосредоточенностью, что она замерла посреди драматического обморока принцессы, которую как раз похитил дракон.       — Что? — спросила она.       — Ничего, дракончик, — мягко сказал папа. — Просто я тебя люблю. Очень сильно.       То злое, больное чувство в груди Афины снова шевельнулось.       — Даже если дядя Гарри мой биологический отец?       В комнате воцарилась тишина. Даже Кастор перестал рычать.       — Особенно поэтому, — яростно сказал папа. — Потому что это значит, что я тебя выбрал. Я выбрал тебя, Афина. И выбрал бы ещё тысячу раз.       У Афины снова защипало глаза, но теперь слёзы были другими. Не совсем от грусти, а от чего-то ещё. Чего-то большого и переполняющего.       — Я тоже тебя выбираю, — прошептала она.       Папа пересёк комнату и подхватил её на руки, хотя она уже становилась слишком большой, чтобы её носили. Она обняла его за шею и крепко прижалась.       — Ты мой папа, — сказала она ему в плечо. — Ты мой настоящий папа.       — Всегда, — пообещал папа. — Всегда, маленький дракончик.       Позже приехали дядя Тео и тётя Дафна. Афина услышала их раньше, чем увидела: голос дяди Тео донёсся вверх по лестнице, когда он здоровался с мамой в прихожей.       — Как она, Эйч? — спрашивал он.       — Тяжело, — тихо ответила мама. — Но она сильная, Ти. Всё будет хорошо.       Внутри у Афины что-то болезненно сжалось. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя маленькой, запутавшейся и злой.       Но когда дядя Тео появился в дверях игровой, и его лицо озарилось при виде неё, она всё равно невольно чуть улыбнулась. Дядя Тео всегда умел сделать так, чтобы ей становилось легче.       — А вот и моя любимая крестница, — сказал он, раскрывая объятия.       — Ты обидишь Диту, — заметила Афина, но всё равно подошла к нему.       Дядя Тео крепко обнял её, затем отстранился и серьёзно посмотрел на неё.       — Я слышал, что случилось, — сказал он. — И хочу, чтобы ты знала: по-моему, вся семья Уизли может дружно пойти и прыгнуть в озеро. Ну, может, кроме Джорджа, Чарли и Джиневры. Они ничего.       Несмотря ни на что, Афина хихикнула.       — Дядя Тео!       — А что? Это правда. — Он взъерошил ей волосы. — Ты же знаешь, что застряла со мной навсегда, да? Я твой крёстный с тех пор, как ты даже голову толком держать не могла, и никуда я не денусь.       — Обещаешь? — спросила Афина, и голос снова получился тише, чем ей хотелось.       — Обещаю, — торжественно сказал дядя Тео. — Я буду тем самым надоедливым дядей на всех твоих днях рождения, на выпуске из Хогвартса и, возможно, когда-нибудь на твоей свадьбе, к огромному ужасу твоего будущего супруга.       Позади него появилась тётя Дафна, положив руку на уже заметный животик. Она была красивой — такой, какими Афина представляла принцесс из сказок: светлые волосы, добрые глаза.       — Тео, перестань пугать нашу крестницу, — сказала она, хотя при этом улыбалась. Она присела на уровень Афины, хотя с малышами в животе ей наверняка было неудобно. — Как ты держишься, милая?       Афина пожала плечами.       — Грустно, наверное. И в основном злюсь.       — И правильно, — твёрдо сказала Дафна. — То, что с тобой случилось, было несправедливо.       — Мама с папой так же сказали.       — Потому что они правы, — сказала Дафна, заправляя прядку волос Афине за ухо. — И знаешь что? Ты можешь злиться столько, сколько тебе нужно. Не позволяй никому говорить, что ты должна простить, забыть или «двигаться дальше». Ты чувствуешь то, что чувствуешь, и это нормально.       Афина кивнула, чувствуя, как что-то внутри неё чуть ослабло. Тётя Дафна умела это — давать понять, что её чувства важны, даже самые большие и страшные.       Они ужинали все вместе, тесно усевшись за обеденным столом. Домовые эльфы приготовили любимый пастуший пирог Афины с дополнительной порцией горошка, а дядя Тео всё время смешил её глупыми историями о странных пациентах, которых он в последнее время видел в больнице Святого Мунго.       — И тогда, — рассказывал он с озорным блеском в глазах, — этот мужчина настаивал, что жена его прокляла, и теперь он может говорить только лимериками. А оказалось, что он просто съел испорченные тыквенные пирожки и слегка бредил.       — Так проклятия не работают, — хихикнула Афина, несмотря ни на что.       — Я знаю! — воскликнул дядя Тео. — Но попробуй объясни это ему!       По мере того как вечер тянулся дальше, Афина почувствовала, как в животе начинает расти нервное напряжение. Семь часов приближались, а это означало, что дядя Гарри — нет, Гарри, потому что она больше не знала, как его называть, — скоро придёт.       — Моя любовь, — мягко сказала мама, явно заметив, как Афина притихла. — Ты решила, хочешь ли сегодня увидеться с Гарри?       Афина водила горошек по тарелке. Теперь на неё смотрели все: мама, папа, дядя Тео, тётя Дафна. Даже Альтаир перестал есть и смотрел на неё широко раскрытыми глазами.       — Я не знаю, — призналась Афина. — Часть меня хочет на него накричать. А другая часть вообще не хочет его видеть.       — И то, и другое нормально, — сказал папа. — А что говорит твоё сердце?       Афина закрыла глаза, стараясь прислушаться к ощущению в груди. Злое, болящее чувство всё ещё было там, но под ним… под ним было что-то ещё. Вопросы. Слишком много вопросов.       — Я хочу знать почему, — наконец сказала она, открывая глаза. — Хочу знать, почему он меня не хотел. И хочу… — она замялась, голос стал совсем тихим, — хочу знать, хочет ли он меня сейчас.       У мамы на глазах выступили слёзы, но она улыбнулась.       — Тогда тебе стоит с ним встретиться. И мы с папой всё время будем рядом.       Афина кивнула, чувствуя, как колотится сердце.       — Хорошо. Но если я передумаю…       — Значит, передумаешь, — твёрдо перебил папа. — И я лично выведу его из этого дома. Возможно, из страны. Может, даже с планеты.       Дядя Тео фыркнул.       — Я помогу.       Несмотря на волнение, Афина улыбнулась. Ей было страшно, больно и обидно, но она была не одна. У неё были мама и папа, братья и сестра, дядя Тео и тётя Дафна — и все они её любили.       Возможно, этого хватит, чтобы справиться с тем, что будет дальше.       — Хорошо, — сказала она, глубоко вздохнув. — Я с ним встречусь.       Мама потянулась и сжала её руку.       — Ты такая храбрая, малышка. Невероятно храбрая.       Афина не чувствовала себя храброй, но, оглядев стол, за которым сидели все, кто её любил, подумала, что, возможно, сможет притвориться.       Хотя бы на этот вечер.

***

POV Гарри       Гарри прибыл ровно в семь часов. Он аппарировал к воротам — хотел дать понять, что приехал, вместо того чтобы просто появиться через камин, — и пошёл по длинной подъездной аллее, чувствуя, как сердце подступает к горлу. Их поместье в Котсуолдсе в вечернем свете выглядело внушительно — светлый камень, высокие окна, — и на мгновение Гарри снова стало семнадцать, он вспомнил другой дом Малфоев, как его тащили по тем коридорам пленником. Но сейчас дело было не в прошлом. Дело было в его дочери. Или Афине? Он сам не был уверен, как ему теперь называть девочку.       Гермиона открыла дверь прежде, чем он успел постучать. Она выглядела измученной, под глазами залегли тени, веки были покрасневшими.       — Гарри, — тихо сказала она. — Спасибо, что пришёл.       — Конечно, — сумел выговорить Гарри, и голос прозвучал хрипло. — Как она?       Челюсть Гермионы напряглась.       — Раздавлена. В ярости. Дважды сегодня плакала так, что её тошнило. — Она отступила в сторону, пропуская его в дом, и понизила голос: — Она согласилась тебя увидеть, но, Гарри, если для неё это станет слишком тяжело, если она попросит тебя уйти, ты уходишь сразу. Понял?       — Да. Конечно. — Гарри последовал за ней через прихожую, руки тряслись так сильно, что ему пришлось засунуть их в карманы. — Гермиона, я…       — Оставь это для Афины, — сказала Гермиона не грубо, но со стальной твёрдостью в голосе. — Это ей нужно услышать твои слова. Её ты ранил. Теперь дело не в нас с тобой. Этот корабль уплыл уже давно.       Они прошли в гостиную, которую Гарри узнал. Она была меньше и уютнее парадных залов. Малфой уже стоял там у камина, скрестив руки на груди. Его серебристые глаза стали ледяными, когда остановились на Гарри — холодные, оценивающие, враждебные.       — Поттер, — произнёс он ровным, но опасным тоном.       — Малфой, — ответил Гарри, чувствуя, как пересохло в горле. А затем, потому что это нужно было сказать: — Спасибо. За то, что вырастил её. За то, что любил её тогда, когда я не смог.       Что-то мелькнуло в выражении лица Малфоя — возможно, удивление или настороженность.       — Я делал это не ради тебя. Я делал это потому, что она моя. Потому что с самого момента её рождения она была моей дочерью во всех значениях.       — Я знаю. Но всё равно спасибо.       Малфой долго смотрел на него, затем резко кивнул.       — Она наверху с Тео и Дафной. Прощается с братьями и сестрой перед сном. Сейчас спустится. — Он сделал паузу, и его голос стал опасно тихим. — Если ты сделаешь ей только хуже, Поттер, если скажешь хоть что-то, что ранит её сильнее, чем она уже ранена, мне плевать на это шаткое перемирие, которое мы держим ради неё. Ты об этом пожалеешь.       — Я понимаю, — сказал Гарри. И он действительно понимал. Он бы не ожидал меньшего.       Сердце у Гарри колотилось так сильно, что ему казалось, его вот-вот стошнит. Он сделал шаг к креслу, собираясь сесть, но тут же передумал и остался стоять. Он не мог сидеть. Не мог оставаться неподвижным. Руки дрожали, грудь сжимало.       — Гарри, — сказала Гермиона, коснувшись его руки. — Дыши.       Он попытался. Не помогло. Ничто не могло помочь — пока он её не увидит, пока не скажет то, ради чего пришёл.       И тогда он услышал шаги на лестнице: лёгкие, нерешительные, затем вдруг замершие. Долгая пауза. Приглушённые голоса. Низкий голос Тео, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Потом шаги снова зазвучали — медленнее, неохотнее.       Весь мир Гарри сузился до дверного проёма.       В дверях появилась Афина — всё ещё в своём фиолетовом платье, теперь помятом и запятнанном слезами. Её дикие кудри были собраны в косу, уже наполовину распустившуюся, пряди выбивались во все стороны. Лицо было покрыто пятнами, опухшее, глаза покрасневшие от слёз. Она казалась такой маленькой, стоя там, с поникшими плечами, сцепив руки перед собой так крепко, что костяшки побелели.       У Гарри перехватило дыхание. Она была такой красивой. Так похожей на Гермиону — эти кудри, эта упрямая линия подбородка.       Эта девочка была его дочерью. Когда-то была его. И всё это он сделал с ней сам. Она выглядела разбитой.       — Привет, — сказала Афина едва слышно. Она не сдвинулась с места, одной рукой вцепившись в косяк, словно только он и удерживал её на ногах.       — Привет, — выдавил Гарри, и голос сорвался. — Привет, Афина. Спасибо, что…       — Я вообще-то не хочу здесь быть, — вдруг сказала Афина, теперь уже громче, и голос у неё дрожал. — Я не хочу с тобой разговаривать. Мама и папа сказали, что мне не обязательно, если я не хочу, но что тебе нужно что-то мне сказать. А я не хочу это слышать.       Гермиона тут же оказалась рядом с Афиной, положив руку дочери на плечо.       — Маленькая моя, ты не обязана…       — Нет, я сделаю это, — сказала Афина, упрямо сжав челюсть — совсем как Гермиона. — Я послушаю. Но я не собираюсь сидеть рядом с ним.       Она прошла к дивану и села, но не посередине, а в самом дальнем углу, прижавшись к подлокотнику как можно дальше от Гарри. Гермиона устроилась рядом с ней, а Малфой отошёл от камина и сел с другой стороны Афины, образуя вокруг неё защитный барьер.       Гарри остался стоять, чувствуя, будто перед ним не просто его дочь, а все его ошибки, принявшие человеческий облик. Кресло между ними пустовало — наглядное воплощение той пропасти, которую он сам и создал.       — Спасибо, что согласилась меня увидеть, — сказал он хрипло. — Я знаю, тебе не обязательно было. И, наверное, ты и не хотела.       Афина ничего не ответила. Просто смотрела на него своими покрасневшими серебристыми глазами, и Гарри видел, каких усилий ей стоит снова не расплакаться.       Тишина растянулась, тяжёлая, удушающая. Гарри понял, что она не собирается облегчать ему задачу. Да и с какой стати? У него было девять лет, чтобы подготовиться. У неё — меньше двух дней, чтобы переварить худшую новость в своей жизни.       — Прости, — наконец сказал он, и слова прозвучали жалко недостаточными. — Мне так, так жаль, Афина. За то, что меня не было, когда ты родилась. За то, что я не был твоим отцом, когда он тебе был нужен. За то, что заставил тебя хоть на секунду почувствовать, будто ты была нежеланной. Ты была желанной. Ты и сейчас желанная. Проблема никогда не была в тебе. Проблема всегда была во мне.       Руки Афины сжались на коленях, ногти впились в ладони.       — Мама сказала, что ты не был готов быть папой, — сказала она, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Почему? Почему я была недостаточно хороша, чтобы ради меня быть готовым?       Вопрос ударил Гарри почти физически.       — Нет, милая, это не…       — Не называй меня так! — голос Афины сорвался, резко взлетев. — Ты не имеешь права меня так называть! Ты не мой папа, ты не можешь говорить со мной папиными словами!       Гарри отшатнулся, будто она его ударила, подняв руки в жесте капитуляции.       — Ты права. Прости. Я больше… я больше так не буду.       По щекам Афины уже текли слёзы — горячие, злые.       — Просто ответь на вопрос! Почему я была недостаточно хороша?       — Ты была, — отчаянно сказал Гарри. — И сейчас такой остаёшься. Это вообще не связано с тем, что ты недостаточно хороша. Ты знаешь, что была война?       Афина резко кивнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони.       — Мама и папа сказали, что был плохой волшебник, который причинил боль очень многим людям. И вы с мамой и вашими друзьями должны были его остановить.       — Всё верно. — Ноги у Гарри подкашивались, но он заставил себя остаться стоять, смотреть на неё. — Моих родителей убил тот самый плохой волшебник. Я так и не успел их узнать. А после их смерти мне пришлось жить у тёти и дяди, которые… которые меня не хотели. Которые делали мне больно. Запирали в чулане и говорили, что я никчёмный, странный и всем в тягость.       Он увидел, как Гермиона на мгновение закрыла глаза, а её рука нашла руку Афины. Челюсть Малфоя была сжата так, что это, казалось, причиняло ему боль, но он не вмешался. — И когда я вырос, — продолжил Гарри, голос его дрогнул, — во мне было слишком много… этих чувств. Страх, что все, кого я люблю, умрут. Злость на мир за его жестокость. А во время войны я видел, как страдали или умирали люди, которые были мне дороги. Друзья, учителя, люди, которых я любил.       — Это очень грустно, — сказала Афина, но голос у неё всё ещё был жёстким, непримиримым. — Но у многих людей во время войны случились плохие вещи. Папин отец тоже был с ним жесток. Родители Тедди погибли на войне, и он их даже не помнит. Но они не бросили своих детей.       Обвинение повисло в воздухе — острое, болезненное и справедливое.       — Ты абсолютно права, — сказал Гарри, и перед глазами всё расплывалось. — Другие люди пережили ужасные вещи и всё равно были рядом со своими детьми. Твой папа смог. А я — нет. Я не могу объяснить это так, чтобы всё стало нормально, потому что это ненормально. И никогда таким не станет.       — Тогда почему ты так поступил? — голос Афины сорвался на крик, переходящий в рыдание. — Почему ты нас бросил? Почему оставил маму совсем одну, когда ей было страшно, когда она была беременна и ей нужна была помощь? Почему ты даже не попытался?       — Потому что я был трусом! — голос Гарри надломился, слёзы текли уже свободно. — Потому что я так боялся потерять ту семью, которая у меня уже была. Потому что думал, что тебе будет лучше вообще без отца, чем со мной. Что я умру, или всё испорчу, или причиню тебе боль, а ты заслуживала лучшего.       — Но ты мог хотя бы попытаться! — Афина уже стояла, её маленькое тело дрожало от ярости и горя. — Ты мог бояться и всё равно попытаться! Мог попросить о помощи! Ты мог… — голос сорвался в рыдания. — Ты мог захотеть меня настолько, чтобы попробовать!       Малфой притянул Афину к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, её тело сотрясали рыдания, словно разрывающие её изнутри. Лицо Гермионы было мокрым от слёз; одной рукой она гладила Афину по спине, другой закрывала себе рот.       Гарри хотелось подойти, обнять её, всё исправить. Но он не мог. У него не было на это права. Всё, что ему оставалось, — стоять и быть свидетелем той боли, которую он причинил, позволить ей вырезаться в его сердце, чтобы он никогда этого не забыл.       — Ты права, — сказал он сквозь слёзы. — Мне нужно было попытаться. Мне нужно было быть храбрым ради тебя. Мне нужно было захотеть тебя настолько, чтобы преодолеть свой страх. А я не смог. Я подвёл тебя самым ужасным образом, и мне жаль. Мне так жаль, Афина.       — Твоё «мне жаль» ничего не исправляет! — закричала Афина в рубашку Малфоя, её голос был приглушён, но полон отчаяния. — «Мне жаль» не делает лучше! «Мне жаль» не делает тебя моим отцом!       — Я знаю, — прошептал Гарри. — Я знаю, что не делает.       Афина подняла лицо, щёки были мокрыми от слёз, глаза — дикие от боли.       — Все у Тедди дома знают! Виктуар сказала Тедди, что мой био-отец меня не хотел, что ты меня отдал, что ты был слишком занят тем, чтобы быть героем, чтобы быть моим папой! — её голос поднимался всё выше, всё отчаяннее. — И он смотрел на меня так, будто я жалкая, будто со мной что-то не так, раз ты ушёл!       — Нет, — поспешно сказал Гарри, невольно сделав шаг вперёд, но тут же остановившись. — Нет, Афина, с тобой всё в порядке. Всё. Ты идеальная. Ты желанная. Тебя любят.       — Тогда почему ты позволил маме УЙТИ? — теперь она кричала, голос был сорван и хрипел. — Если я такая идеальная, если меня так хотели, почему ты оставил меня одну? Почему позволил мне думать, что дядя Гарри меня любит, когда на самом деле ты просто… просто… — Она не смогла договорить и снова разрыдалась.       — Просто притворялся, — тихо закончил Гарри, и слова ощущались, будто он глотал стекло. — Просто играл роль, не будучи достаточно смелым, чтобы быть настоящим.       Афина снова уткнулась лицом в рубашку Малфоя, её маленькие пальцы сжались в складках ткани.       — Я тебя ненавижу, — рыдала она. — Я так сильно тебя ненавижу. Я ненавижу, что ты мой биологический отец. Папа объяснил мне, что это значит. Я ненавижу, что мне теперь приходится это знать.       Каждое слово было как нож. Гарри стоял и позволял им вонзаться в себя снова и снова, потому что это было его наказанием. Тем, что он заслужил.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Я понимаю. У тебя есть полное право меня ненавидеть.       — Ты меня любишь? — голос Афины вдруг стал совсем тихим, едва слышным. Лицо она по-прежнему прятала в рубашке Малфоя. — Не так, как дядя Гарри притворялся. А как… как настоящий отец. Ты правда меня любишь?       — Да… я пытаюсь, — сказал Гарри. — Я уже много лет хожу к целителям, к врачам, которые помогают людям с такой болезнью, какая была у меня. Я очень стараюсь стать лучше, понять, почему я так боялся, научиться любить людей, не ужасаясь мысли, что их потеряю.       — Почему? — Афина снова подняла лицо, и Гарри увидел в её глазах не только боль, но и растерянность. — Почему сейчас? Почему не тогда, когда я была маленькой? Почему не раньше?       — Потому что я был трусом и отрицал очевидное, — просто ответил Гарри. — Потому что мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять: страх — недостаточная причина, чтобы бросить тебя и твою маму. Ты заслуживала отца, который встретится со своими страхами, а не убежит от них. А когда я это понял, было уже поздно, и у тебя уже был отец, настоящий, тот, кто был храбрым с самого начала. И я не понимал, как могу появиться в твоей жизни, не отнимая у него что-то.       Афина посмотрела на Малфоя, потом снова на Гарри.       — Папа сказал, что ты не можешь его заменить. Что даже если ты мой биологический отец, он мой настоящий папа.       — Он абсолютно прав, — твёрдо сказал Гарри. — Твой папа заслужил это звание. Это он был рядом, когда ты болела, когда тебе снились кошмары, когда тебе был нужен кто-то рядом. Это он любит тебя каждый день, а не издалека. Я никогда не смогу стать твоим папой, Афина. Это место принадлежит ему. Я это понимаю.       — Тогда чего ты хочешь? — голос Афины звучал устало, будто эмоции выжали из неё все силы. — Чего ты хочешь от меня?       — Ничего, — сразу ответил Гарри. — Мне ничего от тебя не нужно. Я просто… хотел, чтобы ты знала правду. Хотел, чтобы ты услышала, как я говорю, что мне жаль, и что мой уход никак не был связан с тобой. Ты не заставила меня уйти. И твоя мама тоже. Ты ничего плохого не сделала. Я был болен, мне было страшно, и я принял ужасное решение. И я сожалел об этом каждый божий день с тех пор.       — Ты всё ещё болен? — тихо, неуверенно спросила она.       — Уже не так, как раньше, — сказал Гарри. — У меня всё ещё бывают тяжёлые дни. Я всё ещё хожу к целителям два раза в неделю. Но мне лучше. Настолько лучше, чтобы быть здесь, сказать тебе правду, попытаться ответить на твои вопросы.       Афина долго молчала, всё так же сжимая в кулаке рубашку Малфоя. Лицо её было залито слезами и болью, и она выглядела такой уставшей, будто ей было куда больше девяти лет.       — Я не знаю, смогу ли я тебя простить, — наконец прошептала она.       Сердце у Гарри болезненно сжалось, но он кивнул.       — Тебе и не нужно. Ни сейчас, ни когда-либо. Я просто… надеюсь, что однажды ты поймёшь: дело никогда не было в том, что с тобой что-то не так. Тебя всегда было достаточно. Даже больше. Это я оказался недостаточным.       Афина смотрела на него, и Гарри видел в её взгляде столько злости, боли, растерянности и усталости.       — Я устала, — вдруг сказала она. — У меня болит голова и болит в груди, и я больше не хочу разговаривать.       — Конечно, — сразу сказал Гарри, голос его дрожал. — Спасибо, что согласилась меня увидеть. Что выслушала. Что оказалась такой храброй… храбрее, чем я когда-либо был.       Афина поднялась на дрожащих ногах, всё ещё прижимаясь к Малфою. Она долго смотрела на Гарри, и он видел, как она борется с чем-то внутри, со словами, которые хотели сорваться с губ, но никак не складывались.       Наконец она сказала:       — Я рада, что тебе становится лучше. Рада, что ты больше не так болен. Но я всё ещё очень, очень злюсь на тебя. И мне очень грустно. И я не знаю, когда это пройдёт.       — И это нормально, — сказал Гарри, голос у него сорвался. — Чувствуй всё, что тебе нужно чувствовать, столько, сколько нужно. И если ты будешь злиться на меня всю жизнь — это тоже нормально. У тебя есть на это право.       Гермиона поднялась и обняла Афину за плечи.       — Мы с папой отведём тебя наверх, любимая.       — Хорошо, мамочка, — прошептала Афина и, всё так же избегая смотреть Гарри в глаза, добавила, обращаясь к нему: — Я… я не знаю, захочу ли снова тебя увидеть. По крайней мере, не скоро.       Слова больно резанули, но Гарри кивнул.       — Я понимаю. Если ты когда-нибудь передумаешь, я буду рядом. Но если нет — это тоже нормально.       Малфой тоже поднялся, его ладонь легла Афине на голову в защитном жесте.       — Пойдём, маленький дракончик, — тихо сказал он. — Пора спать.       Гарри смотрел, как они уходят, и почувствовал, как что-то меняется у него внутри. Это не было надеждой. И не облегчением. Просто тяжёлое, болезненное осознание всего, что он потерял, всего, что сам отбросил из страха.       Афина имела полное право его ненавидеть. Имела право злиться. Имела право больше никогда не захотеть его видеть.       Но она его всё-таки выслушала. И, возможно, это было больше, чем он заслуживал.       Гермиона вернулась через несколько минут, тихо закрыв за собой дверь. Она выглядела совершенно вымотанной, будто этот разговор состарил её на несколько лет.       — Это было… — начала она, но остановилась, покачав головой. — Это было одновременно хуже и лучше, чем я ожидала.       — Она меня ненавидит, — глухо сказал Гарри. Он всё ещё стоял на том же месте, будто не в силах сдвинуться. — И имеет на это полное право.       — Дай ей время, — тихо сказала Гермиона, тяжело опускаясь в кресло. — Но, Гарри, она спросила, любишь ли ты её. Она хотела знать, становится ли тебе лучше. Под всей этой злостью и болью есть маленькая девочка, которая хотела, чтобы её биологический отец её захотел. И на то, чтобы это зажило, уйдёт много времени.       — А если не заживёт? — Гарри наконец двинулся и опустился в кресло. — Если я сломал в ней что-то, что уже нельзя исправить?       В глазах Гермионы вспыхнуло что-то резкое.       — Тогда тебе придётся с этим жить. Но я не думаю, что всё закончится так. Она зла, Гарри. Она раздавлена. Но ей девять лет, и она сильная, и вокруг неё люди, которые её любят. Она это переживёт. На это уйдёт время, возможно, много времени, но она найдёт способ справиться. А будешь ли ты частью её будущего — решать ей.       — Я больше её не подведу, — яростно сказал Гарри, поднимая взгляд на Гермиону. — Что бы ей ни понадобилось, сколько бы времени ни прошло… если она когда-нибудь даст мне ещё один шанс, я буду рядом.       Гермиона долго смотрела на него.       — Я тебе верю, — наконец сказала она. — Четыре года назад — нет. А сейчас? Верю. И, Гарри, тот разговор… Это был один из самых смелых поступков, которые я видела от тебя.       — Это не ощущалось как смелость, — хрипло ответил Гарри. — Это ощущалось как смерть.       — В этом и есть смелость, — мягко сказала Гермиона. — Делать правильное, даже когда это тебя разрушает. Ты позволил ей злиться на тебя, позволил причинять тебе боль и не стал оправдываться или преуменьшать её страдания. Ты просто… принял это. Именно это ей и было нужно.       Гарри уронил лицо в ладони.       — Она сказала, что не хочет меня видеть какое-то время.       — Значит, дай ей это пространство, — твёрдо сказала Гермиона. — Не дави. Не пытайся форсировать примирение. Пусть она сама придёт к тебе, если и когда будет готова. И, Гарри? Продолжай становиться лучше. Продолжай работать над собой. Потому что если однажды она решит узнать тебя ближе, ты должен быть тем, кого стоит узнавать.       — Буду, — пообещал Гарри. — Клянусь, буду.       Некоторое время они сидели молча, затем Гарри продолжил:       — Спасибо, что позволила мне увидеть её. За то, что дала шанс сказать ей правду.       — Я делала это не ради тебя, — сказала Гермиона, но голос её был мягким. — Я делала это ради неё. Она заслуживала ответов, и только ты мог их дать.       Гарри кивнул, не доверяя собственному голосу. Он медленно поднялся, чувствуя, как тяжесть усталости давит на всё тело.       — Мне пора, — сказал он. — Вам нужно вернуться к ней.       Гермиона проводила его к двери, и когда они вышли в прохладный вечерний воздух, он осторожно коснулся её руки.       — Гермиона? Я знаю, что у нас с тобой уже никогда не будет прежних отношений. Я давно потерял право называть тебя другом, но всё равно хочу ещё раз сказать, как мне жаль. За всё это. За всё, что случилось.       — Спасибо, — сказала она хрипло. Больше она ничего не добавила. А что тут можно было сказать? Он и так знал, что вернуть ту дружбу, которая когда-то у них была, уже невозможно.       Пока Гарри шёл по длинной подъездной аллее к месту аппарации, в голове у него всё ещё звучал голос Афины: Я тебя ненавижу. Почему ты ушёл? Ты меня любишь?       Того, что он сказал ей, было недостаточно. И никогда не будет достаточно. Но это было началом, и он надеялся, что когда-нибудь она всё же позволит ему вернуться в её жизнь.