Глава 32

Два дня спустя POV Драко       Луна сияла в полную силу, когда резкий стук в окно кабинета отвлёк Драко от отчёта, который он лишь делал вид, что читает. В темноте за стеклом терпеливо ожидала длинноухая сова — без обычного для почтовых сов агрессивного долбления клювом или возмущённого уханья, которым те обычно сопровождают долгое ожидание.       Драко пересёк комнату и открыл окно, и сова скользнула внутрь почти бесшумно. Это была красивая птица: её оперение представляло собой пёструю смесь тёплых коричневых и мягких кремовых оттенков, позволяющих без труда сливаться с древесной корой. Характерные «ушки», которые на самом деле вовсе не уши, а пучки перьев, стояли настороженно и придавали птице вид тихой бдительности. Её жёлто-оранжевые глаза медленно моргнули, разглядывая Драко с умным, почти знакомым выражением, напомнившим ему о собственной сове — Зевсе.       Прежде чем снять письмо с лап совы, Драко на всякий случай наложил заклинание обнаружения, проверяя его на проклятия или иную тёмную магию.       Ничего.       Он осторожно снял письмо, угостил сову лакомством, затем открыл окно и проследил взглядом, как птица растворяется в ночном небе. Он почти не сомневался, от кого письмо и почему ответ пришёл не сразу. В тот день, когда Афина узнала всё, как раз было полнолуние, и хотя Билл и не был полноценным оборотнем, Гермиона рассказывала, что последствия укуса Грейбэка сильнее всего проявлялись именно в такие ночи.       Кожаное кресло с высокой спинкой у камина приняло его, как старого друга, когда Драко опустился в него и, подцепив конверт маленьким ножом, разрезал печать, чтобы наконец прочитать письмо.       Малфой,       Никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда Малфой назовёт Уизли трусом.       Да, ситуация между моей семьёй, Гарри и Гермионой неловкая и паршивая, но меня ни разу не просили выбирать чью-то сторону. И, честно говоря, ни я, ни Флёр ни на чьей стороне и не стоим. С какой стати, если нас эта история напрямую не касается? Ни у меня, ни у Флёр никогда не было особой дружбы ни с Гермионой, ни с Гарри — кроме того, что нас связывали отношения с моей семьёй и война.       Хотя Чарли, Джинни и Джордж часто видятся с вашей семьёй, они ближе к Гермионе по возрасту и у них больше общих интересов. Я же — нет, а Флёр вообще училась в Шармбатоне. Так что не называй меня трусом только потому, что я не отрёкся от своей семьи. И хочу сразу прояснить: Джордж, Джинни и Чарли тоже не отрекались от семьи. Более того, на воскресных встречах в Норе они постепенно заставляют мою мать осознать всю серьёзность поступка Рона и всю его мерзость. Ей теперь стыдно за своё поведение, она хочет извиниться, но, если честно, слишком упряма и боится это сделать. Отец же просто следует за матерью и делает, что она скажет. Их я вполне могу назвать трусами.       Теперь, что касается твоего гнева из-за истории с Виктуар. Мы с Флёр в ужасе от того, что она вообще создала такую ситуацию, и я благодарен тебе за то, что ты не стал обвинять ни её, ни Тедди Люпина, потому что ты прав: они всего лишь дети и тогда просто не понимали последствий подобных разговоров. Сейчас Виктуар начинает это осознавать и искренне сожалеет о случившемся. К письму приложено её собственное извинение для Афины. Ещё одно она отправила Тедди, потому что не хочет становиться причиной раздора между ним и Афиной. Более того, она сама хочет подружиться с Афиной.       И я приношу тебе извинения за то, что именно моя семья стала причиной всей этой истории. Ты прав, когда говоришь, что именно вы с Гермионой должны были решать, когда и как вести такие разговоры, и мне жаль, что вас лишили такой возможности.       Виктуар рассказала мне, что подслушала разговор моих родителей об Афине, Гарри и Гермионе в тот вечер, когда они сидели с ней, пока мы с Флёр были на свидании. По словам Виктуар, родители думали, что она играет одна в старой комнате Джинни, и не подозревали, что она подслушивает. Они обсуждали, как извиниться перед Гермионой и Гарри за всё случившееся, и, разумеется, зашла речь и о происхождении Афины. Позже я проверил слова Виктуар, поговорив с родителями, и они показали мне воспоминание, которое я затем просмотрел в омуте памяти в Гринготтсе. Всё правда. Моим родителям действительно стыдно, и я надеюсь, что именно это наконец подтолкнёт их самим прийти к вашей семье и к Гарри, чтобы попросить прощения.       Надеюсь, предпринятые нами шаги покажутся достаточными тебе и Гермионе. Ещё раз прошу прощения за случившееся — ни один ребёнок не должен переживать того, через что пришлось пройти Афине. Если я могу чем-то ещё помочь, пожалуйста, дай знать.       Искренне,       Билл Уизли       На следующее утро Драко показал Гермионе письмо от Билла вместе с аккуратно написанным извинением Виктуар, адресованным Афине.       Гермиона прочитала всё дважды, её лицо оставалось непроницаемым. Когда она наконец подняла взгляд, в её глазах читалась усталость и задумчивость.       — Никогда бы не подумала, что доживу до дня, когда Молли Уизли искренне пожалеет о чём-то, — тихо сказала она, откладывая письма на стол для завтрака. — Поверю только тогда, когда она сама придёт и извинится.       — Билл выглядит искренним, — осторожно заметил Драко, внимательно наблюдая за ней. — И по письму Виктуар видно, что она действительно понимает, что натворила.       — Понимает. — Гермиона снова взяла письмо Виктуар Афине, разглядывая неровный почерк и следы слёз, расплывшиеся на чернилах. — Ей девять. Столько же, сколько Афине. Она совершила ужасную ошибку, но она всё равно ребёнок.       — Что ты хочешь сделать? — спросил Драко. — Билл предлагает принять дополнительные меры, если мы этого хотим.       Гермиона долго молчала, проводя пальцами по краю пергамента. Наконец она покачала головой.       — Думаю, мы просто оставим всё как есть и сосредоточимся на Афине. Что сделано, то сделано, и никакие слова или действия Билла Уизли не отменят причинённый вред. Виктуар наказана, Молли и Артур, похоже, чувствуют себя виноватыми, Билл берёт ответственность за свою семью. Честно говоря, я ожидала куда меньшего.       — Ты не хочешь отвечать? — спросил Драко, несколько удивлённый. Он ожидал от жены более жёсткой реакции, резких слов и конкретных требований.       — А что я должна сказать? — Гермиона встретила его взгляд. — Спасибо за извинения за то, что ваша семья травмировала нашу? Я рада, что Молли чувствует вину, но при этом всё равно ничего не делает? — Она устало потерла виски. — У меня просто нет сил злиться на Уизли, Драко. Вся моя энергия должна идти на Афину. Всё остальное — просто… шум.       Драко потянулся через стол и взял её за руку.       — Тогда отпускаем это.       — Спасибо, — ответила Гермиона, сжимая его ладонь. — Но письмо Виктуар я всё же покажу Афине, и пусть она сама решит, хочет ли его читать или отвечать. Это должно быть её решение.       — Согласен. — Драко поднял письмо Билла и аккуратно сложил его. — А Уизли?       Выражение лица Гермионы слегка ожесточилось.       — Уизли останутся там, где и есть — на периферии нашей жизни, посторонними и не имеющими к ней отношения. Если Молли и Артур когда-нибудь наберутся смелости действительно извиниться, а не просто жалеть себя, тогда и разберёмся. Но я на это особо не рассчитываю.       Драко почувствовал прилив яростной гордости за жену. Даже измученная и с разбитым сердцем из-за того, через что проходила Афина, Гермиона Малфой прекрасно знала, что для неё важнее всего, и не тратила силы на людей, которые их не заслуживали.       — Уизли никогда по-настоящему и не были семьёй, — тихо сказал Драко. — По крайней мере, в том смысле, который действительно важен.       — Нет, — согласилась Гермиона, сжимая его руку. — Не были.

***

Пять дней спустя POV Гермионы       Неделя после того, как Афина узнала правду о Гарри, стала одной из самых длинных в жизни Гермионы — а это уже о многом говорило, учитывая всё, через что ей довелось пройти.       Она думала, что готова. Прочитала всё, что только можно, о детской травме, о раскрытии тайны усыновления, о травме родительского отказа. Консультировалась с коллегами в Мунго, продумывала запасные варианты, готовилась к гневу, слезам, растерянности.       Но ничто не могло подготовить её к тому, каково это — наблюдать, как твоя дочь буквально рассыпается на части у тебя на глазах.       В первую ночь, после того как приходил Гарри, Афина спала в их постели, свернувшись между Гермионой и Драко, как не делала с четырёх лет. Трижды за ночь она просыпалась с криком, уверенная, что Гарри пришёл забрать её, что Драко на самом деле не её отец, что вся её жизнь — ложь. И каждый раз почти час уходил на то, чтобы успокоить её, снова и снова объяснить, что она в безопасности, что её любят, что в самой основе её жизни ничего не изменилось.       Но всё изменилось. Они все это понимали.       На второй день Афина отказалась выходить из комнаты. Она не захотела завтракать, не захотела видеть брата с сестрой, не захотела ничего, кроме как остаться одной. Гермиона двадцать минут простояла у двери, слушая приглушённые всхлипы, прижав ладонь к дереву, словно могла передать хоть каплю утешения сквозь толстую дубовую дверь.       В конце концов именно Драко удалось выманить её, принеся любимое печенье и пообещав, что весь день они проведут так, как захочет она — без ожиданий и обязательств. В итоге они оказались в библиотеке: Афина свернулась у Драко на коленях, пока он читал ей, словно она снова была совсем маленькой. Там она и уснула, с опухшим от слёз лицом, и когда Драко попытался отнести её в кровать, она проснулась в панике, вцепилась в него и разрыдалась, умоляя не уходить от неё никогда.       — Не уйду, дракончик, — тихо сказал тогда Драко, и его голос дрогнул от эмоций. — Обещаю. Я никуда не денусь.       Четвёртый день принёс другую боль. Афина вышла из комнаты с сухими глазами и пустым выражением лица, и когда Гермиона спросила, как она себя чувствует, Афина просто ответила:       — Нормально.       Это оказалось хуже слёз. Пустота в её голосе, то, как она прожила весь день словно призрак, выполняя всё по привычке, но будто не присутствуя по-настоящему. Она играла с братом и сестрой, но не смеялась. Ужинала, не чувствуя вкуса еды. Без возражений ушла спать, и когда Гермиона укрыла её одеялом и поцеловала в лоб, Афина продолжала смотреть в потолок пустыми глазами.       — Поговори со мной, родная, — умоляла Гермиона, присев на край кровати. — Скажи, о чём ты думаешь.       — Я больше не хочу думать, — прошептала Афина. — От мыслей больно.       Сердце Гермионы снова разбилось вдребезги.       К пятому дню она поняла, что им нужна помощь. Профессиональная помощь. Та самая помощь, которая когда-то понадобилась ей самой — после войны, после Австралии, после всего.       Целители разума сыграли огромную роль в восстановлении её психического состояния в те мрачные годы. Она начала посещать целительницу Лидию Пембрук уже через несколько недель после приезда в Австралию, когда кошмары стали настолько мучительными, что она не могла спать дольше двух часов подряд. Пембрук помогла ей прожить войну заново — пытки в Малфой-мэноре, изматывающее до самой души бремя быть «самой умной ведьмой войны», оставаясь при этом всего лишь подростком. Она научила Гермиону тому, что сила — это не умение никогда не ломаться, а способность собирать себя заново после того, как ты сломался.       Гермиона до сих пор раз в месяц связывалась с целительницей Пембрук по камину — своего рода поддерживающие встречи, помогавшие ей сохранять внутреннее равновесие. Это стало таким же привычным, как ежегодный медицинский осмотр, и таким же необходимым.       Благодаря работе в Святом Мунго Гермиона знала нескольких превосходных детских целителей разума. Лучшей, по её профессиональному мнению, была целительница Холли Сильверторн — ведьма лет пятидесяти с удивительным даром помогать детям чувствовать себя в безопасности настолько, чтобы они могли быть откровенными. За годы работы Гермиона направила к ней десятки маленьких пациентов — и всегда видела положительный результат.       Она сначала заговорила об этом с Драко поздно ночью, после того как Афина наконец уснула от изнеможения.       — Думаю, нам нужно записать Афину к целителю разума, — тихо сказала Гермиона, лежа у Драко на груди. — К кому-то нейтральному. К тому, кто умеет помогать детям справляться с травмой.       Рука Драко замерла в её волосах.       — Целитель разума?       — Лучший детский целитель, которого я знаю. Её зовут Холли Сильверторн, и она прекрасно работает с такими случаями.       — С такими случаями, — повторил Драко, и в его голосе прозвучала пустота. — Наша дочь теперь «случай».       — Драко, ну пожалуйста, ты понимаешь, о чём я. — Гермиона приподнялась, чтобы посмотреть на него. — Мы сами с этим не справимся.Ей нужен кто-то, кто поможет ей разобраться в своих чувствах, кто поможет ей понять, что в этом нет её вины.       Драко долго молчал.       — А она не решит, что с ней что-то не так? Если мы отправим её к целителю разума?       — Скорее всего, — признала Гермиона. — После того, что рассказал ей Гарри, она, вероятно, будет бояться целителей разума. Но мы всё ей объясним. Скажем правду — что целители помогают людям разобраться со сложными чувствами, что нет ничего плохого в том, чтобы нуждаться в помощи. Я расскажу ей, что сама до сих пор хожу к целителю и что люди обращаются к ним по самым разным причинам.       — А если она откажется?       — Тогда попробуем снова. И снова. Пока она не поймёт, что мы хотим ей помочь, а не «исправить» её. Потому что она не сломана, Драко. Ей больно. И это разные вещи, и ей нужно это понять.       Когда на следующее утро Гермиона заговорила об этом с Афиной, реакция дочери оказалась даже хуже, чем она ожидала. Гермиона сидела на краю кровати, а Афина свернулась на подоконнике, глядя на территорию поместья за окном. Утренний свет делал её ещё меньше, ещё более хрупкой.       — Милая, мы с папой подумали, — мягко начала Гермиона. — О том, как помочь тебе почувствовать себя лучше. И решили, что, возможно, тебе будет полезно поговорить с кем-нибудь — с целителем разума, который работает с детьми.       Афина резко замерла.       — Целитель разума? — её голос звучал тихо и неуверенно.       — Да. Её зовут целительница Холли, она очень добрая. Она помогает детям разобраться со сложными чувствами...       — Нет. — Афина повернулась к ней, и Гермиону поразила паника в её глазах. — Нет, я не хочу идти к целителю разума.       — Родная, вы просто поговорите...       — Гарри ходит к целителям разума! — голос Афины сорвался, стал резким. — Ты сама говорила, что Гарри ходит к целителям, потому что он болен! Потому что с ним что-то не так! — Она соскочила с подоконника, пятясь от Гермионы. — Он поэтому ушёл? Потому что со мной тоже что-то не так? Поэтому ты солгала, что он мой настоящий отец? Потому что я сломанная, как он?       — Нет! — Гермиона тут же поднялась, её сердце разрывалось от ужаса в голосе дочери. — Нет, Афина, всё совсем не так...       — Вы отправляете меня к целителю разума, потому что я сломанная! — теперь Афина уже плакала, задыхаясь от прерывистых, панических вдохов. — Со мной что-то не так, поэтому Гарри меня не хотел, поэтому вы должны меня починить...       — Афина, остановись. — Гермиона пересекла комнату, опустилась перед дочерью на колени и осторожно взяла её за руки. — Послушай меня. С тобой всё в порядке. Ты не сломана, тебя не нужно чинить. Ты идеальная такая, какая есть.       — Тогда зачем мне нужен целитель разума? — всхлипнула Афина. — Зачем мне нужна помощь, если со мной всё в порядке?       — Потому что тебе больно, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как и её собственные глаза наполняются слезами. — Потому что с тобой случилось что-то очень тяжёлое, и просить помощи, чтобы с этим справиться, — нормально. Целители разума помогают не только больным, солнышко. Они помогают всем, кто переживает трудные времена.       Но Афина уже не могла этого услышать. Она впала в истерику, убежденная, что встреча с целителем разума доказывает ее неполноценность, что Гарри был прав, бросив ее, и что родители считают ее сломанной.       Только когда на шум прибежал Драко, Афину удалось хоть немного успокоить. Он притянул дочь к себе и долго держал в объятиях, пока она рыдала, снова и снова шепча утешительные слова.       Следующие два дня ушли на попытки сгладить последствия, помочь Афине понять, что потребность в психологической помощи — не признак слабости и уж тем более не доказательство «сломленности».       — Я сама хожу к целителю разума, — сказала Гермиона тем вечером за ужином, когда за столом сидели все дети. Она хотела, чтобы братья с сестрой Афины тоже это услышали, чтобы подобные вещи воспринимались как что-то нормальное. — Уже много лет я раз в месяц хожу к целительнице Пемброк. Мы говорим о том, как я себя чувствую, что даётся мне тяжело и какие способы помогают мне сохранять нормальное состояние.       Афина подняла взгляд, на заплаканном лице отразилось удивление.       — Правда?       — Правда. И знаешь почему?       Афина покачала головой.       — Потому что война далась мне очень тяжело, — просто ответила Гермиона. — Из-за неё мне снились кошмары, появлялись страшные мысли, и мне нужна была помощь, чтобы научиться с этим справляться. Целительница Пембрук научила меня приёмам, которые помогают, когда мне тревожно или грустно. Она помогла мне понять, что просить помощи — это смело, а не слабо.       — Но ты же не сломанная, — прошептала Афина.       — Нет, не сломанная. И Гарри тоже. Его разум был ранен травмой, так же как ломается кость. Целители разума помогают лечить такие раны. А ещё они помогают людям, которые не ранены, но переживают трудные времена.       К разговору присоединился и Драко.       — Моя мама тоже ходит к целителю разума, — тихо сказал он. — После войны, после смерти моего отца, её мучили сильное чувство вины и печаль. Целительница Уиллоу уже восемь лет помогает ей с этим справляться.       — Бабушка Нарцисса ходит к целителю разума? — удивлённо спросил Альтаир, широко раскрыв глаза.       — Ходит, — подтвердил Драко. — И я ходил после войны, и многие другие тоже. Дядя Тео ходит с тех пор, как окончил Хогвартс. Дафна начала ходить, когда узнала, что беременна близнецами. Блейз ходит из-за тревожности. На самом деле это гораздо более распространённое явление, чем можно подумать.       — Целители разума помогают разобраться в собственных чувствах, — продолжила Гермиона, не сводя взгляда с Афины. — Когда происходит что-то серьёзное и запутанное, например когда узнаёшь тяжёлые новости о своей семье, это может казаться совершенно непосильным. Все чувства внутри переплетаются, и становится трудно понять, что с ними делать. Целитель помогает распутать этот клубок, понять, что ты чувствуешь, и найти здоровый способ с этим справляться.       — То есть это не потому, что со мной что-то не так? — тихо спросила Афина.       — Нет, любимая. Это потому, что с тобой кое-что случилось. Что-то болезненное и запутанное, и мы хотим дать тебе все возможные способы, чтобы помочь тебе почувствовать себя лучше.       Афине понадобилось семь дней, прежде чем она настороженно согласилась — но только при одном условии.       — Я хочу, чтобы мама пошла со мной, — сказала Афина, обхватив себя руками. — На первый приём. Я не хочу быть одна.       — Конечно, — сразу согласилась Гермиона, и её захлестнуло облегчение. — Я буду рядом с тобой всё время.       — А если мне не понравится, я могу больше не ходить?       Гермиона замялась, переглянувшись с Драко. Они оба понимали, что одного приёма будет недостаточно, что потребуется время и регулярность, но слишком сильное давление сейчас могло окончательно замкнуть Афину в себе.       — Давай просто попробуем один раз, — осторожно сказала Гермиона. — Со мной рядом. А потом мы поговорим о том, как ты себя чувствовала и что тебе нужно дальше. Договорились?       Афина медленно кивнула.       — Договорились.       Гермиона тут же отправила срочную сову целительнице Холли, объяснив ситуацию, и к её огромному облегчению ответ пришёл уже через час.       Разумеется, я приму её. И да, вы можете присутствовать на первом сеансе. Думаю, так она будет чувствовать себя в безопасности. У меня есть свободное время завтра в два часа дня. Буду ждать вас обеих.       И, Гермиона… дышите. Вы всё делаете правильно. С ней всё будет хорошо.       Но теперь, стоя у кабинета целительницы Холли в отделении ментального исцеления Мунго, Гермиона уже не была в этом так уверена. Афина прижималась к её боку, вцепившись в мантию так крепко, что костяшки пальцев побелели. Девочка выглядела испуганной, её серебристые глаза метались по приёмной, словно она ожидала, что сейчас из-за угла выскочит что-то ужасное.       — Всё в порядке, родная, — тихо прошептала Гермиона, пропуская пальцы сквозь кудри дочери. — Целительница Холли очень добрая. Она просто хочет поговорить с тобой, вот и всё.       — А вдруг она подумает, что я сломанная? — прошептала Афина.       — Не подумает, — твёрдо ответила Гермиона. — Потому что это не так.       Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась целительница Холли. Она выглядела точно так же, как Гермиона её помнила: с бабушкиной теплотой, каштановые волосы с серебристыми прядями собраны в свободный пучок, добрые карие глаза за тонкой оправой очков и мягкая улыбка, мгновенно располагающая к себе. На ней была мягкая лиловая мантия, напомнившие Гермионе лавандовые поля, и в её присутствии ощущалось что-то по-настоящему успокаивающее.       — Афина? — мягко произнесла Холли, её голос звучал мелодично и неторопливо. — Я целительница Холли. Очень рада с тобой познакомиться.       Афина лишь крепче прижалась к Гермионе, не ответив.       — И, Гермиона, рада снова тебя видеть, — улыбка Холли стала шире. — Спасибо, что пришли. Давайте зайдём внутрь и устроимся поудобнее.       Кабинет совсем не походил на стерильные помещения в других отделениях Мунго. Здесь было уютно и тепло, мягкий свет заколдованных ламп напоминал спокойный дневной свет. Кресла и диван в спокойных голубых и кремовых тонах, полки, заставленные книгами, игрушками и принадлежностями для рисования, а большое окно выходило на волшебным образом преображённый сад, где цвели цветы невозможных оттенков, а мимо лениво порхали бабочки.       — Можете садиться где угодно, — сказала Холли, устраиваясь в одном из кресел. — Там, где вам будет удобнее всего.       Афина выбрала диван и сразу прижалась к Гермионе. Та обняла дочь, прижимая её к себе.       Казалось, нежелание Афины вступать в разговор вовсе не смущало Холли. Она просто улыбнулась и сказала:       — Я рада, что ты пришла, Афина. Понимаю, это, наверное, страшновато — разговаривать с незнакомым человеком. И это совершенно нормально.       Афина молчала, уткнувшись лицом в плечо Гермионы.       — Твоя мама немного рассказала мне о том, что у вас произошло, — продолжила Холли тем же спокойным, ненавязчивым тоном. — О том, что ты недавно узнала непростую правду о своей семье. Это, наверное, очень тяжело.       Афина по-прежнему ничего не ответила.       — Но вот что я хочу, чтобы ты знала, — сказала Холли. — Здесь твоё пространство. А это значит, мы говорим о том, о чём ты хочешь говорить, и тогда, когда ты будешь готова. Если сегодня тебе не хочется разговаривать — это нормально. Если ты просто хочешь посидеть рядом с мамой — тоже нормально. Если вместо разговоров тебе захочется порисовать или поиграть — и это нормально. Здесь не может быть неправильного способа.       Афина немного приподняла голову и настороженно посмотрела на Холли.       — Единственное правило, которое у меня есть, — продолжила Холли, — это честность. Если тебя расстроит что-то из того, что я скажу, — скажи мне об этом. Если тебе не понравится вопрос, ты можешь так и сказать. Если ты захочешь, чтобы вместо тебя ответила мама — это тоже нормально. Это место, где можно испытывать любые чувства: даже злость, даже грусть, даже страх.       — Даже… даже если мне кажется, что со мной что-то не так? — голос Афины был едва слышен.       Лицо Холли смягчилось.       — Особенно такие чувства, — ответила она. — И, Афина… я уже могу сказать тебе: с тобой всё в порядке. Ты просто девочка, которая узнала что-то очень трудное и запутанное, и теперь в тебе много сильных чувств. Это не значит, что ты сломана. Это значит, что ты человек.       Афина некоторое время молчала, обдумывая услышанное. Потом осторожно сказала:       — Мама говорила, что вы помогаете людям разобраться в своих чувствах.       — Всё верно, — с лёгкой улыбкой ответила Холли. — Иногда чувства путаются, особенно когда происходит что-то большое и важное. Моя задача — помочь тебе разобраться в том, что ты чувствуешь, почему ты это чувствуешь и как справляться с этими чувствами, чтобы они не казались такими непосильными.       — А вы думаете… — Афина замялась, но всё же продолжила: — Вы думаете, это моя вина? Что Гарри ушёл?       Сердце Гермионы болезненно сжалось, но прежде чем она успела ответить, заговорила Холли.       — Нет, — твёрдо сказала Холли, с полной уверенностью. — Я совсем так не думаю. И это не вина твоей мамы. И я надеюсь, со временем смогу помочь тебе понять, почему это не было и твоей виной.       Глаза Афины наполнились слезами.       — Но что, если я была недостаточно хорошей? Что, если во мне или в маме было что-то такое, из-за чего он не захотел остаться?       — Ох, милая, — сказала Холли с сочувствием. — Хочешь узнать, как, по-моему, всё произошло?       Афина кивнула, слёзы скатились по её щекам.       — Я думаю, Гарри был очень испуганным и очень раненым человеком, который сделал плохой выбор, — просто сказала Холли. — Не из-за того, что ты или твоя мама сделали или не сделали, а потому что его собственная боль была настолько сильной, что он не смог увидеть ничего дальше неё. Иногда взрослые совершают серьёзные ошибки, и из-за этих ошибок страдают дети, но это не значит, что дети в этом виноваты.       — Но откуда вы знаете? — прошептала Афина. — Откуда вы знаете, что дело было не во мне?       — Потому что ребёнок ничего не может сделать, чтобы родитель ушёл, — мягко, но твёрдо сказала Холли. — Дети невиновны. У них нет силы прогнать кого-то. Взрослые делают собственный выбор по собственным причинам. И когда взрослый решает уйти от своего ребёнка, это связано с проблемами взрослого, а не с ценностью ребёнка.       Афина уже плакала навзрыд, и Гермиона крепче прижала её к себе, чувствуя, как собственные слёзы тихо текут по щекам.       — Я знаю, что сейчас это ощущается иначе, — продолжила Холли. — Я знаю, кажется, будто если бы ты была другой, всё было бы иначе. Но, Афина, обещаю тебе, это не так. Тебя ещё даже не было на свете, когда он принял своё решение. Выбор Гарри уйти и не быть частью твоей жизни связан с Гарри, а не с тобой или с твоей мамой.       — Тогда почему так больно? — всхлипнула Афина.       — Потому что даже когда мы понимаем что-то разумом, сердцу нужно больше времени, чтобы в это поверить, — мягко сказала Холли. — И потому что естественно хотеть, чтобы родители хотели тебя обратно. В этом нет ничего глупого или неправильного. Это просто по-человечески.       Несколько мгновений они сидели в тишине. Афина плакала, уткнувшись в грудь Гермионы, а Гермиона гладила её по волосам. Холли просто ждала, спокойно и терпеливо, позволяя эмоциям пройти, не пытаясь их остановить или исправить.       Наконец Афина подняла голову. Лицо её было заплаканным, покрытым красными пятнами, но во взгляде появилось что-то новое — ещё не надежда, но, возможно, её начало. Крошечная трещинка в стене боли, которую она выстроила вокруг себя.       — Вы правда можете мне помочь? — тихо, неуверенно спросила она у Холли. — Помочь мне чувствовать себя… не такой грустной? Не такой сломанной?       — Я могу помочь тебе понять, что ты никогда не была сломанной, — мягко сказала Холли. — И да, я могу помочь тебе разобраться с этими чувствами, чтобы они больше не причиняли такой сильной боли. Это будет не быстро и не просто. Но я обещаю тебе, Афина: тебе станет легче. Может быть, не сегодня и не на следующей неделе, но со временем — обязательно.       Афина подняла взгляд на Гермиону.       — Как ты думаешь, мне стоит прийти ещё раз?       Гермиона взяла лицо дочери в ладони, осторожно вытирая слёзы большими пальцами.       — Я думаю, целительница Холли может помочь тебе так, как мы с папой не можем, — тихо сказала она. — Но, родная, это твой выбор. Я поддержу тебя в любом случае.       Афина долго молчала, нахмурившись и размышляя, затем снова посмотрела на Холли.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Я приду ещё раз. Но… мама сможет прийти снова? Я пока не готова быть одна.       — Конечно, — с теплотой ответила Холли. — Твоя мама может приходить с тобой столько раз, сколько тебе будет нужно. Помнишь? Всё будет происходить в твоём темпе.       — Хорошо, — снова сказала Афина, и на этот раз в её голосе прозвучало крошечное облегчение.       Двадцать минут спустя, выходя из кабинета и держа дочь за руку, Гермиона впервые за всё это время почувствовала настоящую, живую надежду на то, что с Афиной всё будет хорошо.       Это не будет быстро и легко, но они справятся.

***

POV Афины       Первый год после того, как Афина узнала правду о Гарри, оказался самым тяжёлым. Она продолжала каждую неделю ходить к целительнице Холли, и та, как и обещала, позволяла ей двигаться в собственном темпе. На одних встречах Афина говорила. На других рисовала злые картинки — человечка в очках, уходящего от плачущего младенца, яростно зачеркивая рисунок так, что пергамент рвался. В какие-то дни она просто играла игрушками в кабинете Холли, проживая свои чувства через кукол и крошечные домики, разыгрывая сцены, в которых отцы уходили, возвращались, а потом снова уходили.       Первый месяц на сеансы с ней приходила мама. А потом, постепенно, Афина набралась смелости ходить одна. Входить в этот кабинет самостоятельно казалось настоящим достижением. Доказательством того, что она не так сломана, как боялась.       Дома папа стал её постоянной тенью. Он словно чувствовал моменты, когда к ней подкрадывалась тьма, когда ей нужно было напоминание, что он никуда не уйдёт. Без предупреждения подхватывал её на руки и объявлял «день отца и дочери», и тогда они часами летали вместе или проводили время в его кабинете: он работал, она читала, просто находясь рядом. Он никогда не заставлял её говорить о Гарри, если она сама этого не хотела, но всегда был готов выслушать, когда она всё же начинала.       — Как думаешь, он обо мне думает? — спросила она однажды днём, свернувшись в кожаном кресле напротив папиного стола.       Папа поднял взгляд от бумаг, серебристые глаза задумчиво блеснули.       — Думаю, он думает о тебе каждый день.       — Хорошо, — сердито сказала Афина. — Надеюсь, ему от этого больно.       Папа не стал упрекать её за жестокость, прозвучавшую в голосе. Он просто кивнул.       — Твой гнев оправдан, дракончик. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.       Через три месяца после того разговора мама принесла в комнату Афины небольшой свёрток, её лицо оставалось осторожно спокойным.       — Это тебе, — тихо сказала она. — От Гарри.       Афина уставилась на аккуратно упакованный свёрток так, будто он мог укусить.       — Я не хочу.       — Это нормально, — мягко ответила мама. — Но, солнышко, думаю, тебе стоит сначала узнать, что это, а потом уже решать. — Она села на край кровати и аккуратно развернула упаковку. Внутри оказался кожаный дневник, на обложке тиснёными буквами были выведены инициалы Афины. — Это… он писал тебе. О своей жизни, о терапии, о том, что хотел бы, чтобы ты знала. Он сказал, что ты не обязана это читать, но хотел, чтобы эти записи были у тебя. Таких дневников много, родная. Он писал их годами, ждал, пока ты будешь готова. Мы подумали, что, возможно, сейчас подходящее время.       Афину захлестнула горячая волна злости.       — Он хочет, чтобы я читала, как ему тяжело жилось? Как он страдает?       — Я прочитала только самое начало, — мягко ответила мама. — Мне нужно было убедиться, что там нет ничего, что могло бы тебя ранить ещё сильнее. Но дальше я не стала читать, потому что эти записи предназначены только вам двоим. Ты вовсе не обязана их читать, если не хочешь. Мы можем убрать их, и когда-нибудь, если ты будешь готова, они всё равно будут ждать тебя.       Дневники убрали в коробку в шкафу Афины. Несколько недель подряд она каждый день бросала на эту коробку мрачные взгляды, ненавидя сам факт её существования, ненавидя мысль, что Гарри считает, будто слова на бумаге могут что-то исправить.       К своему десятому дню рождения Афина так и не открыла первый дневник. Она устроила праздник для друзей по соседству — детей из других волшебных семей, ребят, которые не знали ничего о Гарри и знали её просто как Афину Малфой, любимую дочь Драко и Гермионы. Гарри приглашён не был. Подарок он всё равно прислал — книгу о драконах с движущимися иллюстрациями. Афина хотела её сжечь. Но по совету целительницы Холли она пожертвовала книгу в библиотеку Хогвартса, указав чужое имя.       — Ты не обязана хранить вещи, которые причиняют тебе боль, — сказала ей Холли. — Но уничтожая их в гневе, ты только даёшь этому гневу больше власти над собой. Найти способ спокойно отпустить — вот как ты возвращаешь себе свою силу.

11 лет       Два года спустя после того, как она узнала правду, началась подготовка к Хогвартсу, принеся с собой и хрупкое подобие стабильности. Афина всё ещё ходила к целительнице Холли, но теперь раз в две недели, а не каждую. Она училась справляться с эмоциями: дыхательные упражнения помогали, когда злость становилась невыносимой, записи в дневнике — когда по ночам подкрадывалась тоска, и переосмысление мыслей, когда ей начинало казаться, что она никому не нужна.       Иногда на сеансах они говорили о Гарри, но чаще Афина старалась вообще о нём не думать. Так было проще. Проще делать вид, что он просто дядя Гарри, которого она больше не видит, а не биологический отец, который её бросил.       Но волшебный мир не давал ей забыть.       В Хогвартс-экспрессе девочка из их купе уставилась на неё.       — Ты Афина Малфой? Я слышала, твоя мама — Гермиона Грейнджер, а папа — Драко Малфой. Это же странно, мой папа говорил, что в школе они друг друга ненавидели.       — Потом переросли, — холодно ответила Афина. — Люди меняются.       — А правда, что Гарри Поттер твой...       — Нет, — резко оборвала её Афина, и в голосе прозвучала жёсткость. — Мой отец — Драко Малфой. И любой, кто говорит иначе, врёт.       Девочка отступила, уловив опасность в её тоне, но вопрос уже был задан, и Афина знала — не в последний раз.       Её распределили в Когтевран. Шляпа колебалась, бормоча: «Здесь полно амбиций и хитрости», подумывая о Слизерине, но в итоге решила, что её жажда знаний и истины перевешивает всё остальное. Афина почувствовала облегчение. Она любила папу, ценила слизеринские качества, которым он её научил, но ей хотелось быть собой и идти собственной дорогой.       Хогвартс оказался одновременно чудесным и ужасным местом. Чудесным — потому что она прекрасно справлялась с Чарами и Трансфигурацией, потому что находила друзей, которым нравилась такой, какая есть, потому что сам замок был наполнен магией, от которой пело сердце. И ужасным — потому что шёпот следовал за ней повсюду.       — Это дочь Гермионы Грейнджер.       — Я слышал, что её настоящий отец — Гарри Поттер.       — Нет, не может быть. С чего бы Гарри Поттеру бросать собственного ребёнка?       — Может, она вообще сквиб или что-то вроде того.       Эта фраза разозлила Афину настолько, что она наложила заклятие на мальчишку, который это сказал. В итоге ей назначили отработку, но папа всё равно гордился ею, хотя и напомнил, что в следующий раз стоит действовать тоньше.       На Рождество мама осторожно спросила, не хочет ли она увидеться с Гарри.       — Он спрашивает о тебе, — аккуратно сказала она. — Каждый месяц пишет, интересуется, как у тебя дела. Ты не обязана с ним встречаться, но я хочу, чтобы ты знала — такая возможность есть.       — Нет, — сразу ответила Афина. — Я не готова. И не знаю, буду ли когда-нибудь готова.       — Всё в порядке, родная. Просто знай, мы поддержим тебя, какое бы решение ты ни приняла. 12 лет       Именно на третий год всё начало меняться, хотя тогда Афина этого ещё не понимала.       Она осваивалась на втором курсе Хогвартса. У неё появилась близкая подруга — полукровка по имени Лидия Чен, весёлая, добрая и совершенно равнодушная к сложной семейной истории Афины. Их сблизила общая любовь к Зельеварению и взаимная ненависть к преподавателю Защиты от тёмных искусств, который был убеждён, что лучше всего ученики учатся через публичное унижение.       Однажды ночью, не в силах уснуть, Афина достала палочку и прошептала:       — Люмос. — В мягком свете она уставилась на сундук у изножья кровати. Внутри лежала коробка, где теперь хранились уже два дневника из жизни Гарри Поттера, которые она упорно отказывалась признавать. Она взяла их с собой на случай, если когда-нибудь всё же решится прочитать, но тот день пока так и не настал.       Она почти открыла её. Рука уже лежала на защёлке, сердце колотилось. Но потом на неё обрушился страх: страх того, что она может прочитать, страх того, что его слова заставят её почувствовать что-то кроме злости, страх того, что, поняв его, она будто бы предаст саму себя.       Она резко захлопнула сундук и вернулась в постель.       Но зерно любопытства уже было посеяно.       Летом, на сеансе с целительницей Холли, она всё-таки заговорила об этом. Теперь они реже встречались лично: раз в месяц во время учебного года и чаще на каникулах. Холли научилась читать молчание Афины не хуже её слов.       — Я почти начала читать один из дневников, — призналась Афина, глядя на свои руки. — Но испугалась.       — Что именно тебя испугало? — мягко спросила Холли.       — А вдруг… — Афина с трудом подбирала слова. — Вдруг я прочитаю и пойму, почему он ушёл? Вдруг мне станет его жалко? Я не хочу его жалеть. Я хочу злиться. Со злостью безопаснее.       — Почему злость кажется безопаснее, чем сочувствие?       Афина долго обдумывала ответ.       — Потому что, если я злюсь, мне не приходится по нему скучать. Если я злюсь, мне не нужно думать, как всё могло бы быть, если бы он остался. Если я злюсь, я могу притворяться, что он мне вообще никогда не был нужен.       — Но ведь он был тебе нужен, — тихо сказала Холли. — И, наверное, всё ещё нужен. Не чтобы заменить твоего папу, а просто… чтобы узнать его. Понять.       Глаза Афины наполнились слезами.       — Я ненавижу, что всё ещё этого хочу, — прошептала она. — Я ненавижу то, что часть меня до сих пор желает, чтобы он был достаточно смелым, чтобы остаться.       — Это не делает тебя слабой, Афина. Это делает тебя человеком.       Тем летом Гарри женился на Люси. Родители рассказали ей об этом, усадив в кабинете. Оказалось, Гарри и Люси тайно поженились в Нью-Йорке.       — Он меня заменит, — сказала она папе той ночью, свернувшись калачиком в его кабинете.       — Никто и никогда не сможет тебя заменить, — твёрдо ответил Драко, усаживая её к себе на колени, словно она всё ещё была маленькой. — Люси Геллар… теперь, полагаю, Люси Поттер. Это просто значит, что жизнь Поттера идёт дальше. Это никак не про тебя, дракончик.       — А если у них будут дети? А если он станет хорошим отцом для них? Вдруг это именно меня он не хотел?       — Хватит, — мягко сказал папа, приподнимая её за подбородок, чтобы она посмотрела на него. — Послушай меня. Поттер ушёл не из-за того, какой была ты. Он ушёл из-за того, каким был он сам. Ты это знаешь, дракончик. Об этом тебе говорила целительница Холли. Об этом говорила твоя мама. И я говорю тебе то же самое. Когда ты наконец нам поверишь?       — Не знаю, — прошептала Афина. — Я стараюсь. 13 лет       Четвёртый год принёс подтверждение самого глубокого страха Афины: Люси Поттер была беременна.       Новость разлетелась по волшебному миру с невероятной скоростью. «Гарри Поттер станет отцом!» — гласил заголовок в Ежедневном пророке, рядом с фотографией Гарри и Люси, выглядевших счастливыми и взволнованными. Афина увидела газету за завтраком в Большом зале и вынуждена была выскочить в туалет, потому что её тут же затошнило.       Альтаир, теперь уже учившийся в Слизерине, с тревогой наблюдал за ней со своего места и поднялся, чтобы пойти следом, вместе с её подругой Лидией.       Альтаир остался ждать снаружи у входа в женский туалет, пока Лидия нашла Афину внутри. Она держала ей волосы и гладила по спине, не задавая лишних вопросов. Когда Афина наконец вышла, бледная и дрожащая, Лидия просто сказала:       — Альтаир ждёт снаружи. Хочешь прогулять прорицания и провести урок в библиотеке? Уверена, твой брат к нам присоединится.       — Да, — выдавила Афина. — Да, очень хочу.       После этого она несколько дней почти ничего не ела. Не нарочно, поначалу просто желудок отвергал любую еду. Мама заметила это сразу, как только Афина приехала домой на каникулы, и усадила её для спокойного, но серьёзного разговора.       — Ты не ешь, — сказала мама. — И сильно похудела. Поговори со мной, родная. Что происходит?       — У него будет ребёнок, — глухо ответила Афина. — Ребёнок, которого он оставит. Которого будет любить, воспитывать, ради которого будет рядом. Ребёнок, у которого будет всё то, что должно было быть у меня.       Глаза мамы наполнились слезами.       — Ох, милая. Этот ребёнок не заменяет тебя.       — Разве? — Афина посмотрела на мать пустыми глазами. — Теперь он станет отцом. Настоящим. Значит, мог быть таким и для меня, просто не захотел. Ему просто нужны были правильные обстоятельства. Правильный ребёнок. И это была не я.       — Это неправда...       — Откуда ты знаешь? — вспыхнула Афина, и вместе со злостью вернулась ярость. — Откуда ты знаешь, что всё не именно так? Что это не он сейчас доказывает, что может быть хорошим отцом — просто не для меня?       У мамы не нашлось ответа. Вместо этого она просто обняла Афину, пока та плакала, а на следующий день они записались на срочную встречу с целительницей Холли.       — Это откат, — признала Холли. — И вполне понятно, что тебе больно. Но, Афина, я хочу, чтобы ты подумала вот о чём: то, что у Гарри будет ещё один ребёнок и он будет рядом с ним, не отменяет того, что он сделал с тобой. Это не делает его поступок правильным и не означает, что ты была недостойна того, чтобы он остался. Люди могут расти и меняться. Гарри, который ушёл от тебя, был больным и напуганным. Гарри, у которого теперь будет ребёнок, прошёл годы терапии и исцеления. Это уже не тот человек.       — Но он мог пройти это восстановление ради меня, — голос Афины дрогнул. — Он мог стараться сильнее, быстрее прийти в себя. Почему другой ребёнок получает исцелённую версию его, а мне досталась сломанная?       — Потому что жизнь несправедлива, — мягко сказала Холли. — И это тяжёлая, болезненная правда. Ты тоже заслуживала увидеть его уже исцелённым. Ты заслуживала отца, который был бы смелым и рядом с самого начала. Но прошлое изменить нельзя, Афина. Можно только решить, как жить дальше. И, Афина, пусть он и не Гарри, у тебя есть папа, который любит и поддерживает тебя несмотря ни на что. Который выбрал тебя.       — Я знаю, — всхлипнула она. — Я так сильно люблю папу. Просто это чувство, что нас с мамой бросили, никак не отпускает. Я очень люблю своего настоящего папу. И так благодарна ему, маме и моим братьям и сестре.       — Я рада это слышать, Афина, — доброжелательно сказала целительница Холли. — Мне бы не хотелось, чтобы злость настолько захватила тебя, что ты перестанешь видеть то, что у тебя уже есть.       Двигаться дальше казалось невозможным. Но постепенно, с помощью Холли, поддержкой родителей и дружбой Лидии, Афина снова начала есть. Снова начала спать. Снова начала понемногу верить, что, возможно, новый ребёнок Гарри вовсе не имеет к ней отношения.       В марте родился Джеймс Сириус Поттер, и волшебный мир праздновал это событие. Афина игнорировала каждую газету, каждый разговор, любое упоминание о сыне Гарри. Она с головой ушла в учёбу, в тренировки по квиддичу (она, разумеется, попала в команду Когтеврана ловцом), в письма от мамы и папы.       Дневники всё так же оставались неоткрытыми, покрываясь пылью в её сундуке. Но иногда, поздно ночью, она доставала коробку и просто держала её в руках. Просто держала, ощущая тяжесть всех этих несказанных слов. Когда-нибудь, говорила она себе. Когда-нибудь, когда буду готова. Но не сейчас. 14 лет       К четвёртому курсу Афина наконец почувствовала, что готова открыть первый дневник. В тот день Когтевран обыграл Гриффиндор в квиддиче. Папа и мама болели за неё с трибун вместе с Кастором и Пердитой. Альтаир сидел со своими слизеринскими однокурсниками, слишком крутой, чтобы сидеть с родителями. После матча родители повели её и Альтаира поужинать в Хогсмид — и именно тогда в заведение вошёл Гарри Поттер.       Глаза мамы и Альтаира расширились, а папа презрительно скривился. Афина не знала всех подробностей, но понимала, что мама и папа всё ещё поддерживают связь с Гарри, отчасти, как она догадывалась, чтобы избегать подобных ситуаций. Сама Афина всё ещё не была готова встретиться с ним.       — Ты в порядке, родная? — тихо спросила мама, заправляя ей за ухо выбившийся локон.       — Всё нормально, — заверила Афина, переводя взгляд с неё на папу. — Я правда в порядке, честно.       И так и было. Афина больше не чувствовала той острой боли покинутости, как раньше. После стольких встреч с целительницей Холли она наконец поняла, что случившееся было не её виной. Что с ней и с мамой всё в порядке. Что у неё есть папа, который её любит, который остался рядом, который выбрал её — и сейчас он сидел рядом, болел за неё на квиддичном матче, будучи тем отцом, о котором может мечтать любой ребёнок.       В ту ночь, не в силах уснуть, она достала коробку. Два дневника лежали внутри, покрытые лёгким слоем пыли. Она долго смотрела на них, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она знала: как только один будет прочитан, зачарованная коробка заменит его следующим непрочитанным дневником.       Прежде чем успела передумать, она схватила первый и открыла его.       Дневник давался ей тяжело. Гарри писал о том, почему уезжает в Нью-Йорк, о том, что чувствовал себя недостаточным для неё и для мамы, о сеансах терапии, о конкретных страхах и триггерах, с которыми он пытался справиться. Он писал о своём детстве у Дурслей куда подробнее, чем тогда в Мэноре — о голоде, побоях, о том, как его запирали. О том, как он вырос с убеждением, что он никогда не будет достоин любви.       В следующем дневнике он писал о войне. О том, как видел смерть Седрика, как Сириус упал за завесу, о непосильной тяжести ответственности за судьбу всего мира в семнадцать лет. О том, как он шёл в Запретный лес, готовый умереть, и как это чувство готовности к смерти так и не покинуло его.       И в обоих дневниках он писал о ней.       Читая первые два дневника, Афина плакала. А затем, уже не в силах остановиться, прочитала третий, когда он появился. Потом четвёртый. Она читала всю ночь, наблюдая, как за окном спальни светлеет небо.       Она читала о его успехах в терапии. О прорывах и откатах. О том дне, когда он решил сделать Люси предложение, и о том, как боялся разрушить её жизнь так же, как разрушил жизнь Афины.       Она читала о его решении снова попытаться стать отцом, и на этой записи она расплакалась так сильно, что ей пришлось уткнуться в подушку, чтобы не разбудить соседок по спальне.       Я снова стану отцом, писал он. И я в ужасе. А вдруг я подведу этого ребёнка так же, как подвёл тебя? А вдруг я всё ещё слишком сломан, слишком напуган? Но Люси напоминает мне, что я уже не тот человек, каким был девять лет назад. Я проделал эту работу. Я исцелился. Я достаточно силён, чтобы остаться и по-настоящему быть рядом.       Когда Афина наконец дочитала двадцатый дневник, солнце уже полностью взошло, а соседки по спальне начинали просыпаться. Она чувствовала себя опустошённой, измученной, но вместе с тем… было что-то ещё. Не прощение — пока нет, — но, возможно, начало понимания… принятия.       В тот же день она написала целительнице Холли, попросив назначить встречу на каникулах. И на том сеансе она два часа подряд рассказывала обо всём прочитанном и обо всём, что чувствовала.       — Я всё ещё не хочу его видеть, — сказала она наконец. — Я к этому не готова. Но я больше не ненавижу его так сильно. Это нормально? Мне можно перестать его ненавидеть?       — Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь, — мягко ответила Холли. — Ненависть, злость, грусть, понимание — всё это может существовать одновременно. Тебе не обязательно выбирать что-то одно.       — Думаю, мне нужно больше времени, — сказала Афина. — Прежде чем я смогу встретиться с ним. Мне нужно стать старше. Сильнее. Мне нужно понять, кто я сама по себе, вне всего этого.       — Очень мудрое решение, — мягко сказала Холли. — Бери столько времени, сколько тебе нужно. 15 лет       К пятому курсу Афина наконец почувствовала, что готова.       Теперь ей было пятнадцать, и она наконец стала самой собой: миниатюрная, как мать, с кудрями Гермионы, укрощёнными и спадающими длинными волнами по спине. Серебряные глаза, полученные благодаря кровному усыновлению Драко, внимательно подмечали всё вокруг. Черты её лица оформились: чёткие скулы, упрямый подбородок, материнский нос и тонкая, изящная костная структура.       Теперь она была капитаном команды Когтеврана по квиддичу. По всем предметам у неё были отличные оценки, особенно сильна она была в Чарах и Трансфигурации. У неё были друзья, которые любили её, родители, которые её обожали, и ощущение собственной целостности, которого у неё не было, когда ей было девять.       Она всё ещё продолжала встречаться с целительницей Холли, хотя теперь это происходило лишь раз в несколько месяцев. Поддерживающие встречи, как называла их Холли, возможность убедиться, что Афина по-прежнему справляется со всем происходящим здоровым способом.       И она по-прежнему читала дневники Гарри. Каждый раз, когда приходил новый, она прочитывала его за несколько дней. Теперь она знала, как складывается его жизнь: знала, что Джеймс — шумный, неугомонный малыш, обожающий полёты и ненавидящий овощи. Знала, что Гарри иногда тяжело даётся родительство, что он боится совершить ошибку, которая может ранить его сына. Знала, что Люси терпелива, добра и именно та, кто ему нужен.       Она знала и другое: в каждом дневнике Гарри спрашивал о ней. Счастлива ли она, хорошо ли учится в школе, согласится ли когда-нибудь увидеться с ним или хотя бы написать в ответ. И каждый раз он писал, что понимает, если она пока не готова, и что будет ждать столько, сколько потребуется.       Я буду ждать вечно, если тебе нужно именно это, написал он в самом последнем дневнике. Ты ничего мне не должна, Афина. Но я хочу, чтобы ты знала: если когда-нибудь захочешь поговорить, встретиться, накричать на меня, задать вопросы или просто посидеть рядом… я здесь. Я всегда буду здесь.       Это было в одну из суббот ноября, когда Афина приняла решение. Она сидела в гостиной Когтеврана, якобы готовясь к экзамену по зельеварению, но на самом деле просто смотрела в огонь, когда рядом с ней плюхнулась Лидия.       — Ты всю неделю какая-то странная, — прямо сказала Лидия. — Что происходит?       — Думаю, я готова поговорить с Гарри, — тихо ответила Афина.       Брови Лидии взлетели вверх.       — Правда? И что изменилось?       — Не знаю, — призналась Афина. — Просто… я читаю его дневники уже больше года. Я знаю его — или, по крайней мере, ту версию, которую он показывает в этих записях. И у меня есть вопросы. Такие, на которые я хочу услышать ответы лично, а не читать их на бумаге.       — Тебе страшно? — спросила Лидия.       — Ужасно, — честно ответила Афина. — Но, кажется, я готова бояться. Это вообще имеет смысл?       — Полностью.       В ту ночь Афина написала два письма. Первое — родителям:       Мама и папа,       кажется, я готова увидеться с Гарри. Только не дома — я не хочу делать это у нас, где могу сорваться и испортить всем день. Вы могли бы договориться, чтобы он встретился со мной в Хогсмиде во время ближайших выходных? Где-нибудь в людном, но спокойном месте. Может, в «Трёх мётлах» или в той чайной в конце главной улицы.       Я ничего не обещаю. Я просто хочу поговорить с ним. Задать несколько вопросов. Понять, кем он вообще может быть для меня… если вообще может.       Я люблю вас обоих. Спасибо, что дали мне возможность разобраться во всём в своём темпе.       Афина Второе письмо писать было сложнее. Она почти час смотрела на пустой пергамент, прежде чем наконец коснулась его пером:       Гарри,       я прочитала все твои дневники. Каждый. Я пока не знаю, что это для меня значит и что именно я чувствую после всего прочитанного, но думаю, ты должен об этом знать.       Я хотела бы встретиться с тобой. Поговорить. Мама и папа помогут всё устроить. У меня есть вопросы, и мне нужно услышать твои ответы лично.       Я никогда не буду называть тебя своим отцом, но, думаю, я готова узнать тебя.       Афина Малфой       Она отправила оба письма, прежде чем успела передумать, а затем оставалось только ждать.       Ответ пришёл уже на следующее утро. Мамино письмо было коротким и полным любви: Мы так гордимся тобой, родная. Всё устроим. Просто скажи, когда и где.       Ответ Гарри оказался длиннее, и в некоторых местах его почерк заметно дрожал:       Афина,       спасибо тебе. Спасибо, что прочитала дневники, что дала мне шанс, что нашла в себе смелость написать, даже если не была обязана этого делать. Я встречусь с тобой где и когда ты захочешь. Всё будет на твоих условиях, в твоём темпе.       Я не стану притворяться, что мне не страшно. Мне страшно. Я боюсь сказать что-то не то, снова причинить тебе боль, боюсь, что ты уйдёшь и больше никогда не захочешь меня видеть. Но я всё равно приду. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты всегда этого заслуживала.       До скорой встречи.       Гарри       Встречу назначили на следующие выходные. В Хогсмиде, в два часа дня, в чайной мадам Паддифут. Нейтральная территория. Достаточно людно, чтобы Афина чувствовала себя в безопасности, и достаточно тихо, чтобы можно было спокойно поговорить.       Неделя до встречи стала самой длинной в жизни Афины. Она была дёрганой и рассеянной, её обычная сосредоточенность куда-то исчезла. На занятии она запорола простое заклинание трансфигурации, забыла ингредиенты для Усыпляющего зелье, которое варила уже десятки раз, и на тренировке по квиддичу пропустила лёгкий снитч.       — Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросил Альтаир накануне вечером, найдя её расхаживающей по пустому классу. — Ты ведь не обязана. Можешь передумать.       — Я знаю, — ответила Афина. — Но мне нужно это сделать. Мне нужно посмотреть ему в глаза и самой решить, кто он для меня. Не герой, каким его считают все, и не злодей, каким я его себе представляла. Просто… он.       — Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Альтаир. — Могу держаться где-нибудь рядом. Если он доведёт тебя до слёз, я его прокляну.       Афина улыбнулась, несмотря на волнение.       — Нет. Мне нужно сделать это самой. Но спасибо.       — Всегда, — сказал брат, притягивая её в объятия. — Ты ведь знаешь, что ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю?       — Я училась у лучших, — пробормотала Афина ему в плечо.       Теперь, стоя у входа в чайную мадам Паддифут и глядя сквозь кружевные занавески на Гарри Поттера, сидящего в углу в одиночестве и выглядящего почти таким же испуганным, как она сама, Афина глубоко вдохнула.       Шесть лет. Прошло шесть лет с того ужасного дня, когда Виктуар разрушила её мир. Шесть лет терапии, слёз, взросления и исцеления. Шесть лет злости, боли и растерянности. Шесть лет, за которые она научилась понимать, что достойна того, чтобы рядом оставались, даже если Гарри не понял этого, когда она только родилась.       Она больше не была той девятилетней девочкой. Ей было пятнадцать, и она была сильной. И она была готова.       Афина толкнула дверь и вошла внутрь.       Гарри сразу поднял взгляд, и их глаза встретились: её — серебряные, дарованные магией, его — зелёные, от той генетической связи, что когда-то их соединяла. На мгновение никто из них не двинулся.       Затем Афина подошла к столику и села.       — Здравствуй, Гарри, — сказала она, и её голос звучал ровно, несмотря на бешено колотящееся сердце.       — Здравствуй, Афина, — ответил Гарри, и его голос охрип от переполнявших эмоций. — Спасибо, что пришла. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело.       — Так и есть, — согласилась Афина. Притворяться не имело смысла. — Но мне всё равно нужно было это сделать.       — Я рад, что ты пришла. — Гарри сжимал в руках чашку давно остывшего чая, костяшки его пальцев побелели. Он выглядел старше, чем на фотографиях в Пророке. В уголках глаз появились морщины, в чёрных волосах у висков пробивались седые пряди. Он выглядел уставшим. Но при этом… настоящим. Полностью присутствующим — таким, каким его описывали записи, но что ей нужно было увидеть собственными глазами.       Они долго смотрели друг на друга. Наконец Афина произнесла слова, которые готовила неделями:       — У меня много вопросов. Мне нужно, чтобы ты ответил на них честно, даже если ответы окажутся неприятными или болезненными. Ты сможешь это сделать?       — Да, — сразу ответил Гарри. — Я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать.       Афина медленно кивнула. Она достала листок пергамента, на котором выписала свои вопросы, разгладила его на столе и посмотрела на человека, который дал ей жизнь, но не вырастил её.       — Хорошо, — сказала она. — Давай начнём с самого начала.       И они начали.