Глава 2

Грохот тяжелого засова отрезал ее от верхней палубы. Шаги удалялись, и наконец-то, в почти кромешной тьме трюма, куда ее только что бросили, пахнущем соленой водой, смолой и гнилью, Гермиона осталась одна. Словно тетива лука, что пять минут была натянута до предела, она внезапно ослабла. Колени подкосились, и она резко осела на груду жестких, колючих канатов, не чувствуя ничего, кроме сжавших горло судорог. Горячая, соленая, невыносимая волна накатила изнутри. Она не успела даже подумать, как уже склонилась над ржавым помойным ведром, стоявшим в углу. Тело выгнулось в мучительном спазме, и ее вырвало. Из ее горла хлынула мутная, зеленоватая жижа, густо перемешанная с длинными, скользкими лентами водорослей и тины. Соленый привкус, знакомый и оттого еще более ужасный, заполнил весь рот. Она давилась, задыхалась, чувствуя, как водоросли цепляются за ее горло, словно пытаясь вытянуть изнутри ее органы. Когда приступ стих, она, тяжело дыша, с ужасом заглянула в ведро. Там, в мутной воде, плавало нечто, чего не должно было быть в человеческом желудке. Целый клубок морской травы и несколько мелких, острых ракушек. Откашляться соленой водой или выплюнуть пару листочков водорослей было чем-то, к чему она уже давно привыкла. Но чтобы так… Должно быть, адреналин, шок от похищения и ужасающая встреча усугубили болезнь. Эту чертову проказу. Проклятие. Безымянную, необъяснимую, постыдную тайну, которую она носила в себе последние четыре года. Она прислонилась лбом к холодной, влажной балке, пытаясь отдышаться. Память, как неизбежный прилив, накатила на нее, смывая последние остатки самообладания. Она никогда не забудет тот день, когда проклятие впервые проявилось в своей уродливой красоте. Она сидела на полу опочивальни в их семейном поместье. Ее тело содрогалось от невыносимых рыданий, а душа была разорванной на тысячи кусочков. И тогда, вместе с горькими, горячими слезами, по ее щекам покатилось нечто иное.  Мелкие, полупрозрачные крапинки, твердые и холодные. Они звенели, падая на паркет. Жемчуг. Самые настоящие бусинки. Ее отчаяние материализовалось в жемчужины. Это был день, когда мужчина, поселившийся в ее сердце так глубоко, что стал его частью, растоптал его в одно мгновение. Но все началось еще раньше. С его лазурных глаз.  Тогда ей было всего пятнадцать. Она была юной дочерью командора, любимицей всего Порт-Ройяла, юной красой Ямайки с беззаботным смехом, пытливым умом и добрым, наивным сердцем, еще не познавшим горя и бед. Она летела по одному из бесконечных коридоров их поместья, торопясь на урок музыки, когда на повороте буквально врезалась в кого-то. Сильные руки подхватили ее, не дав упасть. — Прошу прощения, маленькая мисс, — прозвучал спокойный, бархатный голос у нее над головой. Она подняла взгляд. И утонула. Утонула в океане его глаз. Не просто голубых, а цвета морской лагуны у побережья, где вода такая чистая, что видно дно. Пронзительных, ярких, с серебристыми искорками. В них было столько глубины, спокойствия и скрытой силы, что ее юное сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что она едва расслышала свое сбивчивое извинение. В тот день она впервые узнала, что такое влюбленность. Светлая, трепетная, невинная и по-детски восторженная, но от этого не менее настоящая. Это была ее первая и, как оказалось, последняя любовь. Со временем она лишь крепла, обрастая мечтами, надеждами и принимая иную, более взрослую, осознанную форму. Молодой человек представился тогда Николасом Смитом. Он устраивался на службу к ее отцу и с поразительной быстротой завоевал уважение старого, черствого вояки. Он был идеален. Точно выполнял приказы, проявлял незаурядную смекалку в морских сражениях, был беспредельно предан делу Короны. Он быстро поднимался в чинах, и вскоре стал своим в их доме. Сколько вечеров они провели втроем в кабинете отца? Гермиона, сидя за вышивкой, слушала, как они с отцом говорят о маршрутах испанских галеонов, о планах по очищению морей от пиратской нечисти, о былых путешествиях и величии Британской Империи. Ей было трудно скрывать влюбленный взгляд, который она бросала на него через стол. Это замечал и отец. Однажды, когда ей исполнилось семнадцать, Эдвард Грейнджер, обняв ее за плечи, сказал:  — Знаешь, дочка, если однажды офицер Смит предложит тебе руку и сердце, я буду только рад. Британия нуждается в таких людях, как он. А ты — в достойном муже. Он очаровал их обоих. Эдварда своей преданностью, дисциплиной и острым умом. Гермиону своей учтивостью, добротой и той почтительной внимательностью, с которой он к ней относился. Он мог принести ей редкую книгу о морской фауне, поправить шаль, когда на веранде становилось прохладно, рассказать захватывающую историю о далеких берегах. В его жестах никогда не было романтики. Но она лелеяла надежду, что дело лишь в возрасте и ее юности. Ведь когда ей было семнадцать, ему уже стукнуло двадцать три. Возможно, он просто ждал, когда она достигнет совершеннолетия, когда наступит подходящий момент. Она грела эту надежду в своем сердце, как самую драгоценную жемчужину. Пока однажды он сам не вырвал ее и не раздавил, заставив ее надежду утонуть, жалко захлебнувшись в ледяной воде сокрушительной реальности.