Глава 4

В ту роковую ночь рыдания Гермионы вылились в беззвучную, сотрясающую все тело истерику, когда она билась в одиночестве о ковер, зажимая рот кулаком, чтобы никто не услышал. Да, именно тогда это и случилось впервые. Горячие, соленые слезы текли по ее щекам ручьями, и вдруг одна из них, скатившись с ресниц, упала на темный паркет не мягким влажным пятном, а отчетливым, твердым звяканьем. Гермиона замерла, всхлипы застряли в горле. Она медленно провела пальцами по мокрой от слез коже и наткнулась на несколько крошечных, холодных крупиц. Она поднесла ладонь к глазам, затуманенным горем. На ее коже лежали три маленькие жемчужины. Несовершенные, неправильной формы, больше похожие на бледные, полупрозрачные слезинки, застывшие в твердую, холодную субстанцию. Они были тусклыми, матовыми, будто ее боль не смогла родить ничего, кроме этого уродливого подобия драгоценностей. Она смотрела на них с немым ошеломлением. Разум отказывался воспринимать происходящее.  Галлюцинация, — прошептала она про себя, сжимая жемчужины в кулаке. — Просто бред. Рассудок уже не выдерживает. Это просто… игра света и тени. Она спрятала эти странные слезы в самую дальнюю шкатулку, как прячут постыдный секрет, и попыталась забыть. На следующее утро, увидев в зеркале свои заплаканные, но обычные глаза, она с облегчением подумала, что все это действительно привиделось. Жестокий розыгрыш измученной психики. Но проклятие, однажды пробудившись, не собиралось отступать. Спустя несколько дней, когда острая боль сменилась глухой, ноющей пустотой, она начала замечать новые, тревожные странности. Вода в кувшине, пресная и чистая, вдруг стала казаться ей безвкусной, почти отталкивающей. Ее тело требовало чего-то иного. Однажды, проходя мимо бочки с забортной водой в порту, она почувствовала такой резкий, животный позыв сделать глоток, что едва сдержалась. А потом заметила, что во рту постоянно стоит соленый привкус, будто она только что глотнула морской воды. Сначала она списывала это на слезы, но привкус не исчезал, становясь ее постоянным, горьким спутником. Ее кожа, всегда мягкая и теплая, стала прохладной на ощупь, даже в душную ямайскую жару. Она казалась постоянно увлажненной, будто покрытой невидимой пленкой морской росы. А когда свет падал под определенным углом, на запястьях и ключицах проступал едва уловимый, переливчатый блеск, словно от припудривания самой мелкой, невесомой перламутровой пылью. Она терла эти места до красноты, но блеск возвращался. В полной тишине своей комнаты, особенно по ночам, она начала слышать это. Едва различимый, но настойчивый шум прибоя, шелест накатывающих на берег волн. Сначала она думала, что это шумит кровь в ушах или ветер за окном. Но ночи были безветренными, а морской гул в ее ушах лишь нарастал, убаюкивая и пугая одновременно. Это был зов, и он исходил изнутри. Самый страшный симптом пришел с легким, почти безобидным покашливанием. Простуды не было, першения в горле тоже, но кашель возникал сам по себе, сухой и короткий. И однажды, откашлявшись в платок, она развернула его и застыла в ужасе. Среди тонких нитей слюны на белоснежной ткани лежали две короткие, темно-зеленые, скользкие ниточки. Морские водоросли. Именно в этот момент, глядя на эти жалкие, но неоспоримые доказательства того, что с ней творится нечто нечеловеческое, призрачная надежда на то, что это лишь галлюцинации или простуда, окончательно испарилась.  Ее горе, ее разбитое сердце не просто терзали ее душу. Оно медленно, неумолимо перестраивало ее тело, готовя его к превращению во что-то иное. Что-то, что принадлежало не ей, а соленым глубинам, забравшим того, кого она когда-то любила. Но самым сильным страхом для нее стало то, что об этом кто-нибудь узнает. Что близкие ей люди будут смотреть на нее, как на монстра. Как на прокаженную. Поэтому Гермиона решила, во что бы то ни стало, сокрыть свое уродство, кладя все силы на собственноручные исследования во всех доступных архивах и библиотеках, до которых она только могла добраться.  Поиски не увенчались успехом, но она не сдавалась. Иначе она рисковала однажды быть раскрытой против своей воли. Когда Гермионе исполнилось двадцать один, ей уже более чем следовало найти спутника жизни. Она выросла необычайно красивой девушкой с утонченными формами, упругими, густыми локонами каштановых волос, белесой, словно лунный свет, кожей и янтарно-медовыми, яркими глазами, в пучине которых терялся ни один офицер или дворянин.  За девушкой ухаживали, ей оказывали знаки внимания, но за ее вежливой улыбкой и скромными кивками таился ужас и отвращение. К самой себе, к сущности, в которую она превращалась. Ее воротило от страха перед потенциальным отвержением. Ведь стоит кому узнать о том, что переодически извергает ее желудок, любой мужчина сбежит, сверкая пятками. А если вернется, то только для того, чтобы придать ее огню.  Ее клеймил сам Дьявол, она точно это знала. И сейчас, сидя в этом грязном трюме, в который ее бросил тот, чьи глаза она так и не смогла забыть за эти годы, она понимала, что бесы с ней еще не наигрались.  И это только начало.